Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Николаевская Россия: Реформы Николая I

Итак, Николай I стремился сохранить и упрочить самодержавно-крепостнический строй, полагаясь на грубую силу. Однако время от времени с той же целью он допускал и отдельные "послабления", чтобы, во-первых, благообразить государственный порядок в стране и, во-вторых, "упорядочить" отношения в ней, т. е. ослабить антагонизм между помещиками и крестьянами. По /108/ смыслу и происхождению реформы Николая I отличались от реформ предыдущего и последующего царствований: если ранее Александр I лавировал между старым, феодальным, и новым, буржуазным, началами во всех (экономической, социальной, политической, духовной) сферах жизни россиян, а позднее Александр II уступал давлению нового, то Николай I укреплял старое (врачуя, ремонтируя и лакируя его) для того, чтобы успешнее противостоять новому.

Уже 6 декабря 1826 г. Николай образовал первый и самый значительный из 10 секретных комитетов, которые создавались в его царствование, чтобы найти ответ на сакраментальный вопрос, поставленный царем: "Что ныне хорошо, чего оставить нельзя и чем заменить?" Главой Комитета формально значился председатель Государственного совета граф. В.П. Кочубей - один из "молодых друзей" Александра I, давно уже отряхнувший со своих ног прах либерализма, а фактически руководил Комитетом М.М. Сперанский, тоже значительно поправевший после того, как он побывал в ссылке и в суде над декабристами. Составили Комитет особо доверенные сановники царя. Поэтому действовал он сверхосторожно, по принципу, который можно было бы сформулировать так: "Семь раз отмерь, но не отрезай", ибо, как выразился член Комитета Е.Ф. Канкрин, "недостатки существующего известны, а нового сокрыты". За четыре года регулярных заседаний (всего - 173) Комитет подготовил лишь два серьезных, но, разумеется, верноподданнических проекта.

Первым из них был проект сословной реформы. "Комитет 6 декабря" (так его называли) задумал оградить дворянство "от неприятного ему и вредного государству прилива разночинцев". Вместо Табели о рангах Петра I, дававшей право военным и гражданским чинам получать дворянство в порядке выслуги, Комитет предложил установить такой порядок, при котором дворянство приобреталось бы только наследственно, по праву рождения, и по "высочайшему пожалованию". Это предложение имело целью превратить российское дворянство в строго замкнутую касту, огражденную от "засорения" инородными элементами.

Вместе с тем, чтобы как-то поощрить и служилых людей, а также нарождавшуюся буржуазию, Комитет предложил создать для чиновников, купцов и буржуазной интеллигенции новые сословия - "чиновных", "именитых" и "почетных" граждан, которые освобождались бы, как и дворяне, от подушного оклада, рекрутского набора и телесных наказаний. Наконец, Комитет в Дополнение к старинному (1803) указу "о вольных хлебопашцах" разрешил помещикам освобождать крестьян не только с землей, но и без земли, причем все освобожденные крестьяне должны были образовать еще одно сословие - "вольноотпущенных земледельцев". /109/

Второй проект "Комитета 6 декабря" предусматривал административную реформу. Государственный совет сохранял лишь законосовещательные функции при царе, а Сенат разделялся на Правительствующий (высший орган исполнительной власти) и Судебный. Внешне здесь воплощался буржуазный принцип разделения властей - законодательной, исполнительной и судебной, но не для ограничения самодержавия, а для того, чтобы упрочить его путем более четкого разграничения функций между всеми властями (одинаково бесправными перед самодержцем), что позволило бы усовершенствовать работу бюрократического аппарата.

Оба проекта нисколько не вредили самодержавно-крепостническому строю, но вносили в него - не по существу, а по форме - кое-что новое. Поэтому непримиримые крепостники, считавшие вслед за Карамзиным, что "всякая новость в государственном порядке есть зло", ополчились против этого "зла". Николай I не остался равнодушным к их позиции, а революционный подъем на Западе от Франции до Польши и взрыв массового недовольства в самой России 1830-1831 гг. напугали и отвлекли царя от реформ. В результате он надолго оставил первый и навсегда "похоронил" второй из проектов "Комитета 6 декабря".

Зато, благодаря титаническим усилиям М.М. Сперанского, царизм осуществил на рубеже 20-30-х годов кодификацию российского права. Дело в том, что со времени Соборного уложения царя Алексея Михайловича (1649) русские самодержцы издали больше 30 тыс. законодательных актов, которые вплоть до 30-х годов XIX в. не были приведены в систему, оставались разрозненными, а иногда и недоступными для всех смертных от мелкого канцеляриста до императора. Ведь даже самый наметанный глаз не мог разыскать среди десятков тысяч манифестов, указов, рескриптов, повелений нужный документ, разобраться в том, какие из них еще сохраняют силу, а какие уже давно отменены. В интересах нормального функционирования государства необходимо было собрать и систематизировать все государственные акты. Кроме того, кодификация права должна была, по мысли Николая I, придать самодержавию видимость законности, показать россиянам, что уважение к закону в империи снимает наболевший вопрос о конституции для России. Осуществить кодификацию Николай поручил Сперанскому.

К 1830 г. Сперанский выполнил поручение: все законы с 1649 г. по 13 декабря 1825 г. (т. е. до восшествия на престол Николая I) общим числом в 30 920 были собраны, расположены в хронологическом порядке и напечатаны в 45 томах первого Полного собрания законов Российской Империи. Одновременно были изданы шесть томов второго Полного собрания законов, куда вошли акты, принятые за время царствования Николая I. Далее тома этого собрания (всего - 55) печатались ежегодно по 1883 г. /110/ и включили в себя все законы Николая I и Александра II. С 1884 по 1916 г. издавалось третье собрание (33 тома законов Александра III и Николая II). Полное собрание законов Российской Империи приобрело значение уникального историко-юридического источника, но не годилось для повседневной работы, во-первых, потому, что было слишком громоздко, а главным образом потому, что в нем изобиловали устаревшие и отмененные законы.

Все действующие законы составили особый Свод законов Российской Империи в 15 томах, он был издан в 1832 г. и в дальнейшем систематически переиздавался и дополнялся. Это издание стало официальным руководством в практике царского управления и суда. Б.И. Сыромятников метко определил его как "15-томный саркофаг", в котором Николай I хотел мумизировать существующий порядок. В первый том "Свода" Сперанский включил составленную им компиляцию из тех законов XVIII - начала XIX в., которые определяли государственное устройство России. Компиляция была названа: "Основные законы Российской Империи", а ее 1-я статья гласила: "Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной его власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает[1]". Так законодательно оформлялась государственность, о которой А. де Кюстин сказал просто: "Сколь ни необъятна эта империя, она не что иное, как тюрьма, ключ от которой хранится у императора".

Впрочем, кн. П.В. Долгоруков не без оснований утверждал, что истинный хозяин России - не царь, а "чиновная орда", которая исполняет не все, а лишь выгодные ей царские законы: "Мнимопослушная государю, она с помощью царской дворни крепко держит царя в руках, и обе общими силами заставляют царя плясать под свою дудку. Царь царствует, а чиновная орда властвует!" Вот пример из книги Долгорукова "Правда о России". Воронежский губернатор барон Х.Х. Ховен в ответ на замечание советника, что он нарушает такой-то закон из такого-то тома 15-томника, "схватил этот том, сел на него и спросил: "Ну, где теперь ваш закон?"".

Кодификация законов упорядочила и благообразила форму самодержавного-крепостнического государства, не изменив его сущности, что и требовалось царизму. Конечно, Сперанский проделал грандиозную работу, и все поколения историков должны быть благодарны ему за то, что получили в свое распоряжение исторический и юридический источник, которому нет цены. Но трудовому люду России кодификационный подвиг Сперанского ничего не дал. За ширмой внешней законности во всех звеньях /111/ государственного аппарата, как и прежде, кишмя кишели и поедом ели россиян все атрибуты феодально-крепостнической системы.

По-прежнему разрастался чиновничий бюрократизм. Например, только по ведомству юстиции в 1831 г. числилось 2 млн. 800 тыс. неразобранных дел. Спустя 17 лет Николай I поинтересовался, каковы здесь перемены к лучшему. Ему доложили, что теперь таких дел в Министерстве юстиции уже 3 млн. 300 тыс. Главное, как на дрожжах, росла сама бюрократия. Если к 1796 г. при населении в 36 млн. человек количество чиновников в России не превышало 16 тыс., т. е. один чиновник приходился на 2250 жителей, то к 1851 г. население составило 69 млн. человек, а чиновников стало 74 330, т. е. один чиновник приходился уже на 929 жителей[2]. Выходит, все население страны за 1796-1850 гг. даже не удвоилось, а чиновничество выросло почти в 5 раз.

Как и прежде, повсюду царили злоупотребления, воровство, лихоимство, казнокрадство, отчего страдали в первую очередь народные массы, а вместе с ними, по существу, вся Россия, включая в некоторых случаях даже царя. Александр I мог еще шутить по адресу своих сановников: "Они украли бы мои линейные суда, если бы знали, куда их спрятать". Николаю I было уже не до шуток, когда у него над головой в Зимнем дворце обрушился потолок из-за того, что граф П.А. Клейнмихель украл ассигнованные на ремонт дворца казенные суммы. Впрочем, крупное государственное воровство не считалось в николаевской России пороком. Распространенная в то время эпиграмма клеймила ее как такую страну,

Где вешают на вора крест,
А не на крест вздевают вора.

По данным всеведущего III отделения, в России конца 40-х годов не брали взяток только три губернатора (из 55): Н.Е. Писарев как самый богатый и еще двое по идейным соображениям - бывший декабрист А.Н. Муравьев и сын "первого русского революционера" А.А. Радищев. При дворе взятки отличались особым шиком. О супруге канцлера К.В. Нессельроде говорили, что "с врагов своих она требует подарки, а от друзей их принимает".

Николай I во всем любил "порядок". Взяточничество он воспринимал как его нарушение. Но поскольку взяточничеством были повязаны почти все чиновники снизу доверху, покрывая при этом друг друга, то царь, зная, что берут взятки практически все, не имел прямых улик против конкретных лиц и не хотел будоражить "верхи" расследованием тайн их материального /112/ благополучия. К тому же, как подметил Е.В. Тарле, царя "явно угнетало сознание, что и на самом верху ближайшее его окружение ничуть не лучше, что некого даже послать для контроля, для правильного расследования, для наложения кары на кого нужно". Вот почему он предпочитал наводить порядок в том, что было на виду и касалось не столько существа дела, сколько его внешнего обличья. Так, он не стал расследовать сенатские злоупотребления (ими займется лишь Александр II), хотя они уже обросли агентурными сигналами и обывательскими слухами, но фельдфебельски наказал весь Сенат за формальное нарушение порядка. Неожиданно явившись в Сенат к 10 часам утра, Николай застал на месте только сенатора П.Г. Дивова - никто более на службу еще не пришел. Царь повелел Дивову передать "сотоварищам сенаторам, что был у них с визитом, но никого не застал", после чего специальным указом обязал сенаторов являться на службу... к 6 часам утра. Лишь признав униженно, что царское посещение Сената само по себе уже "сделало полезную электризацию параличному", сенаторы умолили царя освободить их от столь раннего бдения.

Когда миновала революционная опасность 1830-1831 гг. и была закончена работа над кодификацией законов, Николай I вернулся к сословным проектам Комитета 6 декабря 1826 г. Частично они были реализованы в законе 1832 г., который учреждал среднее сословие "почетных граждан" двух (а не трех, как предполагал Комитет) степеней - "потомственных почетных граждан" (сюда зачислялись дети личных дворян, а также крупные капиталисты, ученые, художники) и "личных почетных граждан" (дети церковнослужителей, не получивших образовательного ценза, и выпускники высших учебных заведений). Внешне эта мера выглядела уступкой буржуазии, но фактически представляла собой очередное монаршее пожалование дворянству, поскольку ограждала его от притока чуждых ему элементов из плебса.

Однако Николай I не решился утвердить предложения Комитета 1826 г. об отмене петровской Табели о рангах. Он только повысил указом 1845 г. чины, которые требовались для получения дворянства в порядке выслуги. Теперь потомственное дворянство предоставлялось гражданским чинам с V (а не с VIII, как ранее) класса, военным - с VI (вместо XIV), а личное дворянство - с IX класса (вместо XIV) и для гражданских, и для военных чинов. В интересах дворянства Николай I 28 ноября 1844 г. отменил придуманный Сперанским и столь тяготивший дворян указ Александра I от 6 августа 1809 г. об "экзамене на чин" для чиновников с VIII класса Табели о рангах.

Впрочем, преимущественно дворянскими интересами царизм руководствовался и в решении крестьянского вопроса - самого острого из всех вопросов внутренней политики. Важность крестьянского вопроса обусловливал неуклонный рост недовольства /113/ масс. Волнения и бунты крестьян нарастали из года в год, и к 40-м годам антагонизм между ними и помещиками был уже столь угрожающим, что даже самые твердолобые защитники старины начали вслух рассуждать об опасности сохранения крепостного права. В 1839 г. шеф жандармов А.Х. Бенкендорф прямо докладывал царю: "Крепостное право есть пороховой погреб под государством"[3].

Николай I сам думал так же, но не только отмену, а хотя бы реформу крепостного права считал преждевременной. "Нет сомнения, - говорил он в марте 1840 г. на заседании Государственного совета, - что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно, еще более гибельным". Царизм искал такое решение крестьянского вопроса, которое притупило бы его остроту, не трогая основ крепостного права. С этой целью при Николае I создавались один за другим восемь особых, негласных (современники называли их "безгласными") комитетов по крестьянскому делу, которые, однако, практически почти ничего не сделали. Все они лишь "прощупывали" крестьянский вопрос, напоминая собой, как выразился Б.Г. Литвак, "танец кота вокруг горячей каши".

Правда, за время николаевского царствования было издано свыше 100 циркуляров на крестьянскую тему, но практического значения они не имели, представляя собой, по словам В.О. Ключевского, лишь "законодательные щипки по больному месту дворянства", напоминавшие о "тяжелом камне (крестьянского вопроса. - Н.Т.), который висит над сословием, ежеминутно готовый сорваться". Единственной серьезной попыткой укрепить (но не устранить) этот "камень" стала реформа управления государственными крестьянами, проведенная в 1837-1841 гг. (так называемая реформа П.Д. Киселева).

Государственные крестьяне составляли тогда треть всего сельского населения страны. Между тем казенная деревня находилась в столь же критическом состоянии, как и помещичья, - она разорялась вследствие грабежей соседних помещиков и арендаторов, произвола и лихоимства чиновников. Разорение же государственной деревни сокращало доходы казны; более опасными для властей становились и волнения государственных крестьян. Все это заставило царизм приступить к реформе казенной деревни. Творцом ее стал Павел Дмитриевич Киселев - второй по уму и дарованиям (после Сперанского) из сотрудников Николая I.

Жизнь Киселева связана с самыми интересными событиями и людьми его времени. В 1812 г. он сражался при Бородине, а в 1814-м брал Париж, сопровождал Александра I в качестве его флигель-адъютанта на Венский конгресс, дружил с декабристом-генералом /114/ М.Ф. Орловым и был близок к П.И. Пестелю (до самой смерти своей Киселев хранил письма к нему казненного Пестеля, а ведь ему пришлось участвовать и в его аресте). К началу "своей" реформы Киселев был уже генерал-адъютантом и членом Государственного совета.

Еще в 1816 г. Киселев подал Александру I записку под выразительным названием "О постепенном уничтожении рабства в России" и с тех пор пользовался репутацией сановного либерала, постепеновца. Талантливый, блестяще образованный, волевой, умудренный житейским, военным, дипломатическим и придворным опытом, он умел быть изысканным царедворцем, не теряя при этом достоинства и фамильной гордости. Показателен его ответ Александру I на вопрос, почему он, Киселев, будучи небогат, никогда не попросит аренды или денег: "Я знаю, что вы охотно даете, государь, но не уважаете тех, кто принимает от вас. Мне же ваше уважение дороже денег".

Николай I, подобно Александру I, ценил Киселева, в некотором роде даже гордился им и называл его своим "начальником штаба по крестьянской части". Согласуясь с царскими указаниями, Киселев решил, что для исцеления казенной деревни от всех поразивших ее недугов достаточно создать хорошую администрацию, которая могла бы аккуратно попечительствовать о крестьянах. В результате государственная деревня получила под видом самоуправления многоярусную систему бюрократической опеки над крестьянами, головоломную административную иерархию: в губернии - палата, в округе - окружное управление, в волости - волостной сход, волостное правление и волостная расправа (суд), в "сельском обществе" (т. е. в каждом большом или в нескольких малых селениях) - сельский сход, сельское начальство и сельская расправа, причем все это сверху донизу под бдительным контролем царских чиновников. Для общего управления государственными крестьянами было создано специальное Министерство государственных имуществ, которое первым возглавил (с 1837 до 1856 г.) Киселев.

Последствия реформы не порадовали крестьян. Во-первых, все стороны их жизни оказались под назойливой опекой разветвленного полицейско-бюрократического аппарата. Во-вторых, тяжким бременем легло на крестьян реформированной деревни содержание этого аппарата. Что касается чиновничьего произвола, то он не только не убавился (чиновников-то стало больше), а, напротив, усилился. Правда, Министерство государственных имуществ старалось улучшить положение крестьян: ограждало их земли от расхищения, запрещало переводить их в разряд военных поселян, пыталось регулировать оброчные сборы, открывало больницы, школы и т. д., но все это делалось столь нерадиво и под таким контролем, что крестьяне не знали даже, ждать ли им от властей добра или зла. /115/

Академик Н.М. Дружинин, автор фундаментального исследования о реформе Киселева, оценил ее как попытку найти выход из назревшего социально-экономического кризиса, оставаясь внутри старой феодальной системы: "Киселев не выходил из рамок феодального мира, не переступал демаркационной линии, которая отделяла его от капиталистической формации"[4]. Поэтому реформа Киселева, хотя и содействовала разложению крепостнического строя (поскольку она приостановила помещичьи захваты казенных земель, стимулировала предпринимательство зажиточных крестьян), все же не подвинула сколько-нибудь существенно казенную деревню вперед. Ее дурные последствия сказывались острее, чем хорошие. Казенная деревня продолжала волноваться.

Тем не менее царское правительство сочло, что вопрос о государственных крестьянах как одна сторона крестьянской проблемы решен, и занялось вопросом о крестьянах помещичьих. Здесь дело ограничилось ублюдочным законом 1842 г. об "обязанных крестьянах". Он представил собой двусмысленную модернизацию указа о "вольных хлебопашцах" 1803 г.: помещики получали право по их желанию освобождать крестьян не только с землей за выкуп (как гласил указ 1803 г.), но и при сохранении всей земли за собой. В этом случае крестьянину предоставлялся земельный надел в пользование за определенные "обязанности", т. е. за барщину или оброк. Выходило, что помещик мог отказаться лишь от права на личность крестьян (не продавать их, не менять на собак), а в остальном все оставалось по-старому. Таким образом, этот закон оказался пустой формальностью. "Это было все равно, что издать закон, разрешающий ходить ногами, есть ртом и т. д."[5] Закон об "обязанных крестьянах" 1842 г. был шагом назад по сравнению с указом о "вольных хлебопашцах" 1803 г., ибо тот указ разрывал феодальные взаимоотношения помещиков с крестьянами, а новый закон их сохранял.

Интересы дворянства преобладали не только в социальной, но и в экономической политике царизма при Николае I. Однако царизм не мог не считаться с азбучными закономерностями развития экономики, а так как выразителями их становились уже не столько помещики, сколько купцы и предприниматели, т. е. буржуа, он поневоле учитывал буржуазные интересы. В первой половине (особенно во второй четверти) XIX в. крепостничество все сильнее и очевиднее для современников тормозило промышленный прогресс России. Поэтому требовалось приоткрывать хотя бы узкие щели для развития капитализма, иначе стране грозила разруха в хозяйственном отношении и революция в политическом. Другими словами, самодержавие вынуждено было уступать /116/ капитализму в частностях, чтобы сохранить феодально-крепостнический строй в целом. Значит, не только экономическая необходимость, но и собственный инстинкт самосохранения толкали царизм к покровительству зачаткам капиталистической промышленности и торговли.

Вот почему экономическая политика царизма в первой половине XIX в. носила протекционистский характер, защищая отечественную экономику от иностранной конкуренции на внутреннем рынке и тем самым облегчая ее развитие. Протекционистская политика была типичной для начальной стадии капитализма вообще, она ускоряла переход от феодализма к капитализму. К. Маркс прямо называл протекционизм "искусственным средством фабриковать фабрикантов".

Главным средством протекционизма всегда служила таможенная система, т. е. обложение ввозимых из-за границы товаров высокими охранительными пошлинами. Так, в России еще при Александре I, 20 декабря 1822 г., был введен рекордно строгий таможенный тариф из 900 статей. О запретительном весе этого тарифа можно судить по таким примерам: пошлина на железо равнялась 250% стоимости товара, а на чугун - 600%. Царизм сохранял этот тариф до 1850 г., когда он был заменен другим, более мягким. К тому времени российская промышленность уже окрепла, и отсутствие конкуренции могло лишь затормозить ее дальнейшее развитие.

Протекционизм экономической политики самодержавия включал и другие меры, как, например, поощрение отечественной промышленности. В 1828 г. был учрежден Мануфактурный совет при Министерстве финансов с участием фабрикантов и заводчиков. Ему доверили право контролировать состояние промышленности, материально помогать предпринимателям, снабжать их научно-технической информацией и т. д. С 1829 г. в России начали официально устраиваться промышленные выставки (к 1861 г. их состоялось 12), а в 1831 г. был открыт в Петербурге Технологический институт с целью готовить инженерные кадры для промышленности - первый российский втуз.

Протекционизм экономической политики царизма был явлением прогрессивным, поскольку он способствовал развитию в России крупной промышленности и притом в капиталистических формах. Однако царизм покровительствовал буржуазии лишь настолько и до тех пор, пока это не ущемляло интересов дворян. Дворянская природа самодержавия сказывалась в его экономической политике так же отчетливо, как и в его полицейских или военных акциях. Кредитную систему царизм использовал главным образом для того, чтобы вдохнуть жизнь в отмиравшую феодальную собственность, поддержать помещичьи хозяйства. Все кредитные учреждения империи были ориентированы преимущественно на выдачу ссуд дворянству под залог имений, причем /117/ ссуды часто оказывались безвозвратными, ибо разорявшиеся имения стоили меньше сумм лежавшего на них долга.

Зато кредитование торговли и особенно промышленности сознательно ограничивалось. "Должно служить промышленности существующей, а отнюдь не возбуждать такой искусственно", - формулировал отношение правительства к коммерческому кредиту министр финансов Е.Ф. Канкрин. Вплоть до 1861 г. на долю промышленности из кредитных учреждений лишь время от времени перепадали гроши.

Такое положение не изменилось и после денежной реформы 1839-1843 гг., широко разрекламированной в николаевской России как реформа Канкрина. К тому времени страна была наводнена обесцененными бумажными деньгами, ассигнациями (ассигнационный рубль составлял лишь четверть серебряного). Денежное обращение стало хаотичным. Канкрин сумел упорядочить курс рубля: в основу денежного обращения был положен серебряный рубль стоимостью в 3 руб. 50 коп. ассигнациями. Однако бюджетная политика царизма осталась прежней, народ от реформы Канкрина ничего не приобрел. Зато нажились на ней ее устроители и в первую очередь сам Канкрин, который с удовольствием растянул реформу на четыре года. Поэт С.А. Соболевский уместил оценку его карьеры в 4 строки:

То Канкрин! - Пришел с алтыном Из
далеких чуждых стран. Стал России
верным сыном, Понабив себе карман.

Вся внутренняя политика царизма при Николае I даже в тех случаях, когда приходилось уступать объективной необходимости новых буржуазных отношений, служила интересам дворян-крепостников. Сам Николай не только признавал это, но и гордился этим. "Вся моя сила в вас, - говорил он уполномоченным от дворянства. - Во главе вас я непобедим!"


1. Свод законов Российской Империи СПб , 1857 Т 1 С 1

2. См.: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 221.

3. Крестьянское движение в России 1827-1869гг. М., 1931. Вып. 1. С. 31.

4. Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М., Л., 1946. Т 1 С. 278.

5. Покровский М.Н. Избр. произведения: В 4 кн. М., 1967. Кн 3. С. 122.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?