Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

2. Становление западного марксизма

Пришло время, и у Волги ураганная волна второй мировой войны пошла вспять. Победы Красной Армии над вермахтом в 1942—1943 гг. привели к освобождению Европы от нацистского господства. К 1945 г. фашизм был повсюду разбит, кроме Пиренейского полуострова. СССР, международная мощь и престиж которого неизмеримо возросли, распоряжался судьбами Восточной Европы, за исключением южной оконечности Балкан. Вскоре коммунистические режимы были установлены в Пруссии, Чехословакии, Польше, Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии и Албании. Класс капиталистов в этих странах был экспроприирован, и началась индустриализация по советскому образцу. Единый «социалистический лагерь» занимал теперь половину континента. Вторую половину его спасли для капитализма американская и британская армии.

Однако во Франции и Италии коммунистические партии, сыгравшие ведущую роль в Сопротивлении, впервые превратились в основные партии рабочего класса. В Западной Германии, напротив, отсутствие сходного опыта Сопротивления, а также разделение страны позволили восстановленному буржуазному государству при покровительстве англо-американских оккупационных властей успешно искоренить довоенные коммунистические традиции пролетариата. В следующие 20 лет возникла модель экономического и политического развития, диаметрально противоположная модели развития межвоенного периода. В основных странах Западной Европы не произошло возврата к военным или полицейским диктатурам. Парламентская демократия, основанная на всеобщем избирательном праве, впервые в истории капитализма стала нормальным и стабильным явлением в индустриально развитых странах мира. Не произошло и повторения катастрофических кризисов, наблюдавшихся в 20-е и 30-е годы. Напротив, мировой капитализм переживал длительный и беспрецедентный по динамизму бум, фазу наибольшего процветания и быстрого роста в своей истории.

Тем временем репрессивные бюрократические режимы, «опекавшие» пролетариат в Советском Союзе и странах Восточной Европы, после смерти Сталина прошли через ряд последовательных кризисов и перелицовок, но коренного изменения их внутренней структуры не произошло. Террор со стороны государства был прекращен, однако вооруженное насилие по-прежнему использовалось этим режимом для подавления народных выступлений. Экономический рост характеризовался высокими темпами в силу его относительно низкого исходного уровня, однако он не представлял собой политического вызова стабильности капиталистического блока.

В этом изменившемся мире революционная теория завершила свои превращения, в результате которых появилось то, что сегодня мы можем ретроспективно назвать западным марксизмом. Труды авторов, о которых ниже пойдет речь, фактически создали совершенно новую интеллектуальную среду в рамках развивающегося исторического материализма. Под их пером марксизм превратился в теорию, в некоторых важнейших аспектах совершенно отличную от всего ей предшествовавшего. В частности, резко изменился приоритет тем и проблем, характерных для всей группы теоретиков, достигших политической зрелости до мировой войны. Причем смена приоритетов была обусловлена как сменой поколений, так и местом проживания и национальной принадлежностью представителей нового поколения.

История смены приоритетов длительна и сложна, она началась в межвоенный период и наложилась на период упадка прежней традиции. Наиболее ясный подход к этой проблеме представляет таблица 2 данных о годах жизни и месте рождения теоретиков, о которых пойдет сейчас речь.

Социальное происхождение этих мыслителей не отличалось от социального происхождения их предшественников[1]. География этой группы резко отличалась от географии группы марксистов-интеллектуалов, выдвинувшихся на передний план после Энгельса. Как видим, фактически каждый значительный теоретик в каждом из двух последовавших за основателями исторического материализма поколений был выходцем из восточной или центральной части Восточной Европы. Даже в рамках германских империй наиболее выдающимися деятелями II Интернационала были выходцы из Вены и Праги, а не из Берлина. Однако после окончания первой мировой войны и в последовавший за этим период положение изменилось. За исключением Лукача и его ученика Гольдманна, все ведущие представители этой школы (см. табл. 2) были выходцами с Запада. Сам Лукач получил образование в Гейдельберге и по своей культуре был больше немцем, чем венгром, в то время как Гольдманн всю свою зрелую жизнь провел во Франции и Швейцарии. Из двух немцев, родившихся в Берлине, Беньямин сознательно ориентировался на французскую культуру, в то время как Маркузе основную подготовку получил во Фрибуре в Швабии[2].

Таблица 2

Лукач Д.
1885—1971 гг.
Будапешт
Корш К.
1886—1961 гг.
Тодстедт (Запад. Саксония)
Грамши А.
1881—1937 гг.
Алее (Сардиния)
Беньямин В.
1892—1940 гг.
Берлин
Хоркхаймер М.
1895—1973 гг.
Штутгарт (Швабия)
Делла Вольпе Г.
1897—1968 гг.
Имола (Румыния)
Маркузе Г.
1898 г.
Берлин
Лефевр А.
1901 г.
Хагетмау (Гаскония)
Адорно Т.
1903—1969 гг.
Франкфурт
Сартр Ж.-П.
1905 г.
Париж
Гольдманн Л.
1913—1970 гг.
Бухарест
Альтюссер Л.
1918 г.
Бирмандрейс (Алжир)
Коллетти Л.
1924 г.
Рим

В рамках этой традиции можно выделить два поколения[3]. К первой группе интеллектуалов относились те, кому первая мировая война и происшедшая перед ее окончанием русская революция дали политический опыт, определивший их творческий путь. Касаясь их биографии, можно отметить, что Лукач был старше Бухарина на три года, а Корш — на два года. Однако они пришли к революционному социализму значительно позже довоенного поколения марксистов, в то время как Бухарин задолго до 1914 г. уже был активным и испытанным помощником Ленина. Радикалами они стали в результате мировой войны и последовавших за ней потрясений, а как марксисты они сформировались лишь после 1918 г. В отличие от них, Грамши перед первой мировой войной уже входил в Итальянскую социалистическую партию. Вместе с тем он был еще молодым, незрелым членом партии, и отсутствие опыта привело его в начале войны к серьезным ошибкам (он был на грани того, чтобы поддержать вступление Италии в войну, в то время как партия решительно выступила против). Маркузе в 20-летнем возрасте призывают в германскую армию, в течение непродолжительного времени (1917—1918 гг.) он состоит членом социал-демократической партии. Беньямин избежал службы в армии, но война сказалась на полевении его взглядов. Группа второго поколения западных марксистов состояла из людей, которые обрели зрелость лишь через много лет после окончания первой мировой войны и политически сформировались в период подъема фашизма и второй мировой войны. Первым из них к историческому материализму пришел Лефевр — во многих отношениях неординарная личность в этой группе. Он вступил во Французскую коммунистическую партию (ФКП) в 1928 г. Адорно, на 10 лет моложе Маркузе и Беньямина, поворачивается к марксизму, по-видимому, лишь после прихода к власти нацистов в 1933 г. Представляется, что Сартр и Альтюссер, несмотря на большую возрастную разницу, радикально изменили свои взгляды в тот же самый период под воздействием гражданской войны в Испании, поражения Франции в 1940 г., а также пребывания в немецком плену. Политическая эволюция этих двух людей завершилась после 1945 г., в первые годы «холодной войны»: Альтюссер вступает в ФКП в 1948 г., а Сартр включается в деятельность международного коммунистического движения в 1950 г. На Гольдманна большое влияние, как до второй мировой войны, так и в ходе нее оказывали труды Лукача, с которым он встречается после войны в Швейцарии в 1946 г. Делла Вольпе в хронологическом плане составляет исключение, которое, однако, подтверждает генерационно-политическую модель: хотя по возрастной группе он относился к первому поколению, первая мировая война совершенно не отразилась на его взглядах. Лишь после того как его жизнь подверглась опасности во время фашизма в Италии, он с запозданием в конце второй мировой войны, в 1944—1945 гг., обратился к марксизму, когда ему было почти 50 лет. Наконец, можно привести единственный пример четкой границы третьего поколения — Коллетти. Молодость уберегла его от влияния второй мировой войны, учеником Делла Вольпе он стал в послевоенный период, а в ИКП вступил в 1950 г.

Следует отметить, что европейский марксизм с начала 20-х годов стал усиленно сосредоточиваться в Германии, Франции и Италии. В этих трех странах либо до второй мировой войны, либо после нее наряду с массовыми коммунистическими партиями, пользовавшимися полным доверием основных отрядов рабочего класса, существовала многочисленная и радикально настроенная интеллигенция. Отсутствие этих условий препятствовало возникновению развитой марксистской культуры за пределами этого региона. В Англии широкая радикализация интеллигенции происходит в период между двумя войнами, однако, широкие массы рабочего класса остаются по-прежнему верными социал-демократическому реформизму. В Испании в 30-е годы пролетариат остается по духу более революционным, чем рабочий класс в любой другой стране Европы, но в рабочем движении число представителей интеллигенции было весьма незначительным. В этот период ни в одной из стран не разрабатывается сколь-нибудь значимой марксистской теории[4].

Исторические даты и география распространения западного марксизма дают предварительную формальную схему для определения его места в рамках эволюции социалистической мысли в целом. Остается лишь выявить основные сущностные черты, которые определяют его границы как целостной традиции школы. Первой и наиболее важной чертой западного марксизма является его структурное отделение от политической практики. Органическое единство теории и практики, достигнутое перед первой мировой войной поколением классических марксистов, которые выполняли в своих партиях в странах Центральной и Восточной Европы неразрывную политико-интеллектуальную функцию, стало все больше подрываться в Западной Европе в течение 50 лет с 1918 по 1968 г. Разрыв между теорией и практикой не был неожиданным или спонтанным, учитывая новые условия (т.е. смену поколений и географию распространения), в которых развивался марксизм после первой мировой войны. Он наступал медленно и неуклонно в результате мощного исторического давления, которое окончательно разорвало связь между теорией и практикой только в 30-е годы. Однако в послевоенный период разрыв между ними был настолько большим, что, казалось, он стал сущностной чертой самой традиции западного марксизма. Фактически трое первых ведущих теоретиков из поколения после 20-х годов — Лукач, Корш и Грамши, подлинные родоначальники всей системы западного марксизма,— вначале были крупными политическими лидерами в своих партиях. Каждый из них был также непосредственным участником и организатором массовых революционных выступлений своего времени. Появление их теории может быть осмыслено только в данном контексте.

Лукач был заместителем народного комиссара образования в Венгерской советской республике в 1919 г. и сражался в рядах революционной армии на Тисском фронте против наступающих сил Антанты. Находясь в 20-е годы в эмиграции в Австрии, Лукач входит в состав руководства Венгерской коммунистической партии, а после длившейся в течение 10 лет фракционной борьбы внутри партии на непродолжительное время становится ее генеральным секретарем в 1928 г. Корш в 1923 г. был министром-коммунистом юстиции в правительстве Тюрингии и занимался подготовкой полувоенных формирований для организации в том же году восстания Коммунистической партии Германии (КПГ) в центральной Германии, которое рейхсверу удалось упредить. Позже Корш становится видным депутатом рейхстага от своей партии; затем работает редактором теоретического журнала партии; в 1925 г. он один из лидеров ее левой фракции.

Грамши, несомненно, сыграл более значительную роль, чем Лукач и Корш, в массовых выступлениях, последовавших непосредственно за войной. Главный организатор и теоретик фабричных советов в Турине и редактор «Ордине нуово» (1919—1920 гг.), Грамши в следующем году принимает участие в создании ИКП и постепенно становится вождем партии в 1924 г., в период, когда она ведет трудную оборонительную борьбу против укрепления фашизма в Италии. Судьба каждого из названных нами трех лиц символизирует силы, которым в последующие годы суждено было отколоть марксистскую теорию от классовой практики. Корш был исключен из КП Германии в 1926 г. за несогласие с положением о стабилизации капитализма, требование возобновить агитацию за рабочие Советы и критику советской внешней политики за ее примиренческую позицию по отношению к мировому капитализму. Затем он в течение двух лет пытался сохранить независимую политическую группу и даже после ее роспуска оставался активным участником марксистских кружков интеллигенции и пролетариата вплоть до 1933 г., когда победа нацизма в Германии заставила его эмигрировать в Скандинавию, а потом в США, где он находился в изоляции[5]. В 1928 г. Лукач подготовил тезисы для Венгерской коммунистической партии, в которых недвусмысленно отвергал катастрофическую перспективу — печально известную линию «третьего периода», только что одобренную на VI конгрессе Коминтерна, открыто и яростно атакующую реформистские рабочие организации, называя их «социал-фашистскими», а также полностью отвергавшую какие-либо различия между буржуазно-демократическими режимами и военно-полицейскими диктатурами как орудиями капиталистического господства[6]. Попытка Лукача дать дифференцированную типологию политических систем капитализма в новой ситуации и сделанный им упор на необходимость выдвижения переходных демократических лозунгов в борьбе против тирании Хорти в Венгрии были резко осуждены секретариатом Коминтерна, и ему пригрозили немедленным исключением из партии. Во избежание исключения Лукач публично отрекается от своих утверждений, не меняя при этом своих внутренних убеждений. В результате отхода от линии Коминтерна ему пришлось оставить ответственные организационные посты в партии и в Интернационале. Начиная с 1929 г. Лукач отходит от политической деятельности и посвящает себя литературной критике философии. Приход к власти нацистов вынудил его прервать свое непродолжительное пребывание в Берлине и эмигрировать в Советский Союз, где он оставался до окончания второй мировой войны.

Судьба Грамши сложилась гораздо трагичнее. Арестованный в 1926 г. в Риме по приказу Муссолини, Грамши провел девять ужасных лет в тюрьме, условия содержания в которой послужили причиной его смерти в 1937 г. Лишенный в тюрьме возможности участвовать в жизни Итальянской компартии, он избежал прямого столкновения с последствиями сталинизации Коминтерна. Тем не менее, его последним политическим актом перед арестом был резкий протест, направленный в адрес Тольятти в Москву в связи с тем, что тот не довел до сведения ЦК КПСС письмо ИКП. В нем приводились доводы в пользу большей терпимости в отношении происходящих внутри КПСС дискуссий накануне исключения из партии левой оппозиции в России. Однако с 1930 г., уже в тюрьме, он категорически выступал против линии «третьего периода» и занял позицию, которая не отличалась от позиции Лукача. Грамши подчеркивал важное значение промежуточных демократических требований в условиях фашизма, а также жизненно важную необходимость добиться союза с крестьянством для свержения фашизма[7]. Обстановка внутри III Интернационала в то время была такова, что его брат, которому он поручил довести свои взгляды до партийного центра за пределами Италии, хранил молчание, чтобы спасти Грамши от риска исключения из партии.

Две большие трагедии — фашизм и сталинизм — с разных сторон обрушились на рабочее движение в Европе в межвоенный период, совместно рассеивая и уничтожая потенциальных носителей подлинной марксистской теории, связанной с широкой практикой западного пролетариата. Одиночество и смерть Грамши в Италии, изоляция и эмиграция Корша в США и Лукача в СССР ознаменовали конец периода, на протяжении которого западный марксизм еще владел умами широких масс. Отныне и впредь ему суждено было говорить на собственном «зашифрованном» языке с постоянно увеличивающегося расстояния, отдалявшего его от класса, судьбе которого он изначально стремился служить и интересы которого стремился выражать.

Предстоявшие глубокие изменения впервые проявились в Германии, в Институте социальных исследований во Франкфурте, о возникновении и деятельности которого мы уже говорили. Создание центра марксистских исследований в капиталистической стране было новым явлением в истории социализма, поскольку они предполагало институциональное отделение теории от политики, с чем, например, Люксембург до войны никогда бы не согласилась. Тем не менее, деятельность Института в 20-е годы была посвящена традиционным проблемам рабочего движения, причем солидная эмпирическая работа сочеталась с серьезным теоретическим анализом. Директор Института в своем выступлении по поводу вступления на должность, в частности, предупреждал об опасности превращения Института в школу для «мандаринов», и в его штат вошли активные члены пролетарских партий Веймарской республики, в особенности КП Германии[8]. В журнале Института печатались труды Корша и Лукача наряду со статьями Гроссманна и Рязанова. Таким образом, в 20-е годы он служил связующим звеном между «западным» и «восточным» течениями внутри марксизма. Деятельность Института имела исключительно важное значение для эволюции марксистской теории в целом в Европе в период между двумя войнами.

В 1929 г. вышел в отставку Грюнберг — историк-австромарксист, возглавлявший Институт со дня его основания. В 1930 г. новым директором Института стал Хоркхаймер. Это произошло спустя год после того, как Лукача заставили замолчать, и в том же году, когда подвергли цензуре работы сидевшего в тюрьме Грамши ради его же безопасности. В отличие от историка Грюнберга, философ Хоркхаймер в своей вступительной речи задал тон широкой переориентации деятельности Института от занятий историческим материализмом как «наукой» к разработке «социальной философии», дополненной эмпирическими исследованиями. В 1932 г. Институт прекратил публикацию «Архивов истории социализма и рабочего движения». Его новый периодический журнал был невинно и просто назван «Журнал социальных исследований». За непродолжительный период, предшествовавший фашистской контрреволюции 1933 г., Хоркхаймер сумел сплотить вокруг Института группу талантливых молодых интеллектуалов, придерживавшихся различных направлений, среди которых самыми значительными фигурами станут Маркузе и Адорно. В отличие от Грюнберга и Гроссманна, Хоркхаймер никогда не был членом какой-либо рабочей партии, и, хотя одно время восхищался Люксембург, он оставался в политическом плане радикалом и критически относился как к СПГ, так и КПГ. Маркузе, в 1918 г. член солдатского Совета, сохранил некоторые связи с организованным рабочим движением, в частности с левым крылом СДПГ. В последние годы перед приходом Гитлера к власти Маркузе сотрудничал в теоретическом журнале Гильфердинга «Гезельшафт». В то же время Адорно — самый молодой в трио — никакого личного участия в политической жизни социалистов не принимал. Если социал-демократическая и коммунистическая партии высказывали свою уверенность в будущем, то новая «команда» Института скептически относилась к перспективам классовой борьбы в Германии уже с момента прихода Хоркхаймера к руководству Институтом. В 1931 г. Хоркхаймер без шума перевел средства Института в Голландию и создал заграничное отделение в Швейцарии[9].

Приход к власти нацистов в 1933 г. вынудил Институт выехать из страны, но не уничтожил его как центр теоретической мысли. Хоркхаймеру удалось договориться о переводе Института в США в 1934 г. и о присоединении его к Колумбийскому университету в Нью-Йорке в качестве ассоциированного учреждения. Перед началом второй мировой войны все ближайшие коллеги Хоркхаймера переехали к нему в Америку. В Соединенных Штатах Институт работал в политической обстановке, где не было ни массового рабочего движения, хотя бы формально приверженного идеалам социализма, ни сколь-нибудь заметной марксистской школы. В новой обстановке Институт постепенно начал приспосабливаться к местной буржуазной среде, пересмотрев свою прошлую и настоящую деятельность, дабы не уязвить местные академические и корпоративные круги, и проводя социологические исследования в духе традиционного позитивизма. Стараясь не выделяться из нового окружения. Институт фактически полностью устранился от политики. Вместе с тем Хоркхаймер и Адорно по-прежнему испытывали резкую личную неприязнь к американскому обществу, что нашло отражение в опубликованном после войны совместном труде «Диалектика Просвещения» (предусмотрительно изданном в Голландии). В нем североамериканский либерализм фактически отождествлялся с германским фашизмом. Возвращение Института во Франкфурт в 1949—1950 гг. не изменило его социальные функции и ориентацию, существенно трансформировавшиеся в США, несмотря на то, что теперь Западная Германия в политическом и культурном отношении являла собой самую реакционную из крупных стран Европы. Марксистские школы в ней были уничтожены в результате нацистского шовинизма и репрессий англичан и американцев, а рабочий класс был временно пассивен и инертен. В условиях, когда предстал запрет КПГ, а СДП формально порвала все связи с марксизмом, деполитизация Института была завершена: если в академических кругах США он был обособленным анклавом, то в Западной Германии его официально чествовали и брали под покровительство. Критическая теория, которую в 30-х годах выдвигал Хоркхаймер, теперь прямо отвергала какую-либо связь с социалистической практикой. Отойдя от дел, Хоркхаймер дошел до позорной апологетики капитализма[10].

Напротив, Адорно (он стал директором Института в 1958 г., при нем в Институте были созданы самые значительные работы в послевоенный период) никогда не вступал на этот путь: он отстранился от политики дальше, чем кто-либо из его коллег. В отличие от него, Маркузе, который остался в США и находился в 50-е и 60-е годы в духовной и институциональной изоляции, сохранил непримиримую революционную личную позицию. Однако объективно напряженность обстановки, в которой он оказался, отразилась на его образе мышления. Он разделял политические идеалы классического марксизма и в то же время находился в полной изоляции от какой-либо активной социальной силы, борющейся за эти идеалы. Маркузе теоретически осмысливает в Америке структурную «интеграцию» рабочего класса в развитый капитализм и, следовательно, непреодолимость разрыва между социалистической теорией — вновь неизбежно превращающейся в «утопию» — и действиями пролетариата в современной истории. Разрыв между теорией и практикой, который без шума обозначился на практике в Германии в конце 20-х годов, был шумно освящен в теории в середине 60-х с выходом книги «Одномерный человек».

До победы нацизма Германия была единственной крупной страной в Европе за пределами России с массовой коммунистической партией. Позже во Франции в период Народного фронта коммунистическое движение приобретает массовый характер. После второй мировой войны, в то время как КПГ в Западной Германии фактически устраняют, ФКП становится массовой организацией рабочего класса во Франции. Такой двойной сдвиг изменил все соотношения в марксистской культуре в Европе. Начиная с эпохи II Интернационала французское рабочее движение, которое в начале XIX в. было ведущей силой на континенте по политической боевитости и интеллектуальному творчеству, в теоретическом отношении значительно отстало от рабочего движения стран Восточной и Центральной Европы и даже Италии. Марксизм никогда глубоко не проникал ни в СФИО (Французская секция рабочего Интернационала), ни в ВКТ. Можно назвать две основные причины отставания Третьей республики в развитии марксистской культуры. Во-первых, устойчивость домарксистских традиций (прудонизм, бланкизм, анархо-синдикализм) среди самого пролетариата и, во-вторых, неувядающая сила буржуазного радикализма позднего якобинского типа, который прочно удерживал французскую интеллигенцию в лоне ее класса. При слиянии этих двух течений, например, в таком лидере, как Жорес, появилась социальная доктрина с ярко выраженным идеализмом и провинциализмом. Франция не внесла никакого существенного вклада в крупные дискуссии периода, предшествовавшего 1914 г. Как бы то ни было, «Капитал» оставался для Французской социалистической партии (ФСП) нераскрытой книгой. Следует отметить, что до первой мировой войны во Франции не было переведено ни одного сколь-нибудь важного теоретического труда, написанного после Маркса и Энгельса. Победа Антанты в 1918 г., сохранившая господство французской буржуазии, оградившая французский рабочий класс от тягот поражения, задержала вызревание условий для роста марксизма как реальной силы страны. Численность рядов ФКП, которая в 1920 г., казалось, резко увеличилась, вскоре сократилась до относительно скромной цифры, и в конце десятилетия насчитывала около 50 тыс. человек. Что касается интеллигенции, то партия привлекала в свои ряды в основном литераторов, которые относились к наследию социалистических идей скорее эмоционально, нежели научно.

Первая плеяда молодых интеллектуалов, проявивших подлинный интерес к марксизму, вступила в партию только в 1928 г. В эту группу входили Низан, Лефевр, Политцер, Гутерман и Фридман. Она оформилась, выступая против стерильности и узости интересов официальной французской философии, и первоначально с симпатией относилась к сюрреализму[11]. Ее вступление в ФКП совпало с окончательной сталинизацией международного коммунистического движения в ходе «третьего периода». По этой причине группа подверглась строгим политическим ограничениям в своей теоретической деятельности, ибо теперь все центральные вопросы, касающиеся анализа капиталистического развития и ведения классовой борьбы, были областью, отнесенной к ведению даже не национального партийного руководства во Франции, а Коминтерна в самой России.

Сфера интеллектуальной деятельности внутри марксизма была значительно ограничена для европейских коммунистических партий. Политцер после первой попытки дать марксистскую критику психоанализа стал не более чем послушным функционером ФКП в области культуры[12]. Полемическую энергию Низана постоянно подавляли организационным нажимом; после того как он восстал против нацистско-советского пакта, его исключают из партии[13]. Одному лишь Лефевру удалось создать большое количество трудов высокого класса и публично остаться верным ФКП благодаря новому тактическому приему, которым в дальнейшем широко пользовались марксисты-теоретики в Западной Европе: Кесарю кесарево. Он означал сочетание политической лояльности с интеллектуальной деятельностью, в значительной степени оторванной от центральных проблем революционной стратегии, дабы избежать прямого политического контроля и цензуры.

К основным трудам Лефевра в 30-е годы относятся философские сочинения, уровень абстракции которых был как раз на грани нарушения партийной дисциплины. Публикация наиболее важного его труда «Диалектический материализм», задержанная на три года после написания, была встречена официальными властями с подозрительностью[14]. По интонации и направленности его труд можно поставить между ранними сочинениями Лукача со свойственной им непосредственностью и прямым обращением к «истории» и современными ему сочинениями Хоркхаймера с их все более уклончивой апелляцией к «критической теории». Хотя Беньямин и читал в Париже труды Лефевра (с ним он разделял симпатии к сюрреализму), Лефевр в конце 30-х годов был в международном плане изолирован; в самой Франции он был единственным в своем роде[15].

Немецкая оккупация Франции полностью перевернула политический и культурный мир Третьей республики и впервые создала условия для обобщения марксизма как теоретического течения во Франции. ФКП, превратившаяся в массовую партию, численность которой в последние годы Народного фронта перевалила за 300 тыс. членов, с 1941 г. стала решающей народной силой Сопротивления и вышла из войны невероятно окрепнувшей. После 1945 г. ее организационное влияние на французский рабочий класс стало непререкаемым. В результате быстро возросла ее привлекательность в глазах интеллигенции, которая начала вступать в ее ряды. Политцер был убит, сражаясь в рядах Сопротивления, Низан погибает в Дюнкерке. Лефевр на протяжении следующего десятилетия остается самым видным и плодовитым философом в партии, поскольку, несмотря на приток в ФКП интеллектуалов в этот период, количество новых теоретических трудов было незначительно. Дело в том, что интеллектуалы были в основном нейтрализованы резким усилением контроля в области культуры в партии с началом «холодной войны» и жестким насаждением ждановщины руководством партии.

Таким образом, новым феноменом первого послевоенного десятилетия стало влияние марксизма в среде экзистенциалистов. Впервые оно проявилось во время оккупации, а после нее марксизм стал оказывать широкое духовное воздействие с появлением работ Сартра, Мерло-Понти и де Бовуар. Влияние марксизма было опосредовано воздействием работ Кожева, университетского философа, систематически знакомившего Францию перед войной с трудами Гегеля. Его экзистенциалистская интерпретация «Феноменологии духа» косвенно открыла Сартру и Мерло-Понти путь к Марксу[16]. В 1946 г. Сартр и Мерло-Понти основали независимый социалистический журнал «Тан модерн». Разнообразие печатавшихся в нем философских, политических, литературных, антропологических и психоаналитических материалов вскоре сделало его самым влиятельным теоретическим журналом в стране. Ни Сартр, ни Мерло-Понти не стремились вступить в ФКП, однако оба поочередно, не нападая на нее и не ставя себя в оппозицию к ней, а идя параллельно, старались сохранить активную приверженность революционным идеалам, выдвигая политические идеи, которые сама партия отказывалась принимать.

Убеждение, что костяк французского рабочего класса прочно удерживала партия, которая внутри себя подавляла интеллектуальную деятельность, привело наконец к тому, что в 1952—1954 гг. Сартр предпринимает неслыханную попытку теоретического обобщения политической практики ФКП извне в серии статей под общим названием «Коммунисты и мир»[17]. Естественно, что такое «эксцентричное» единство теории и практики оказалось невозможным. Венгерское восстание 1956 г. привело к демонстративному разрыву Сартра с ФКП. После этого он занимался теоретическими разработками вне каких-либо организационно установленных рамок как независимый философ и публицист. Тем временем внутри самой ФКП под влиянием XX съезда КПСС и венгерского восстания Лефевр, в конце концов, выступил в активной оппозиции, и в 1958 г. его исключают из партии. Эти годы — годы алжирской войны — знаменуют упадок активности ФКП.

Некоторая либерализация внутрипартийной жизни в 60-е годы выявила новые интеллектуальные силы, скрыто развивавшиеся внутри партии. Публикация с 1955 г. серии работ Корню по биографии Маркса и Энгельса положила начало перемещению научной школы Меринга и Рязанова во Францию[18]. Однако только появление трудов Луи Альтюссера в 1960—1965 гг. послужило сигналом резкого повышения уровня теоретических дискуссий внутри партии.

Впервые в организационных рамках французского коммунистического движения была разработана крупная теоретическая система, силу и оригинальность которой не могли не признать даже самые решительные ее противники. Влияние Альтюссера очень быстро распространилось после 1965 г. как внутри, так и за пределами ФКП, придав ему особый статус в истории партии[19]. Однако парадокс такого возвышения состоит в том, что оно шло вразрез с природой политической эволюции самой ФКП. Ярко выраженная умеренность коммунистического движения на Западе в 60-е годы наиболее четко проявилась в программе компартии за «развитую демократию» во Франции, хотя в международном плане ФКП отличалась враждебностью по отношению к Китаю и поддерживала позицию России в китайско-советском конфликте. Напротив, Альтюссер открыто определял направленность своих трудов как антигуманистическую, в то время как в официальной доктрине французской партии превозносились достоинства гуманизма как общего связующего звена между партнерами по соглашению (коммунистами, социалистами, католиками) в создании развитой демократии, притом, что советская партия провозглашала для масс лозунг «все для человека».

Альтюссер не скрывал своих симпатий в отношении Китая. Тем самым в ФКП вновь четко прослеживается явный перекос между теорией и практикой партии. Если партия прежде усиленно насаждала ортодоксальность и выступала против либеральных настроений в теории, то теперь они меняются ролями: теория безмолвно апеллирует к строгости и выступает против проявления партией мягкотелости. Однако в новой ситуации сама либерализация ФКП, проведенная с целью вновь гарантировать себе союзников и партнеров, сочеталась с обдуманной осторожностью Альтюссера во избежание прямого столкновения между ними. В этом отношении позиция Альтюссера внутри ФКП напоминала положение Лукача в венгерской партии после советской интервенции 1956 г. В обоих случаях эти два видных интеллектуала, жизнь которых была тесно связана с коммунистическим движением, отказались выйти из партии или порвать с ней, заключив негласное соглашение хранить молчание в отношении проводимой соответствующими компартиями политики, при условии, что в их теоретическую деятельность (какими бы ни были ее конечные практические последствия) не будут вмешиваться. Жизнеспособность такого взаимного соглашения предполагала обладание каждым из теоретиков высокого престижа вне партии. В тактическом плане это давало возможность сосуществования, и не в интересах соответствующих партийных организаций было его нарушать. Особенно очевидны неопределенность и напряженность подобного рода в случае Альтюссера. Объясняется это тем, что в ФКП под лозунгом партийной дисциплины применялось явное принуждение.

Исключительный масштаб и скорость распространения марксизма в Италии после освобождения, включая рост не только ИКП, но и ИСП, а также распространение марксизма в широких кругах интеллигенции, не имели аналогов ни в одной другой стране Европы. В сочетании с признанием исторического материализма во Франции в послевоенный период распространение марксизма впервые за всю историю нынешнего столетия создало условия для того, чтобы после 1945 г. главная ось марксистской культуры сместилась из германской в романскую зону Европы. Однако в течение следующих двух десятилетий итальянскому марксизму было суждено развиваться путем, в значительной степени отличавшимся от пути французского марксизма. В Италии существовала марксистская школа, восходившая своими истоками ко временам Энгельса, его работам XIX в. Идеи Лабриолы были унаследованы и развиты философом Мондольфо, бывшим гегельянцем, который, в свою очередь, оказал непосредственное влияние на поколение Грамши[20].

Во время длительного пребывания фашистов у власти Грамши вынашивал в тюрьме свои мысли. Его труды были впоследствии найдены и впервые опубликованы в 1947—1949 гг. Их влияние было огромно внутри ИКП и далеко за ее пределами. Наличие этого национального марксистского наследия, воплощенного в трудах Грамши, помогло выработать в коммунистическом движении Италии иммунитет к чрезвычайно разрушительному воздействию «холодной войны» — ИКП оказала ждановщине более сильное сопротивление, чем ФКП. Руководство партии, по-прежнему состоявшее из современников и коллег Грамши, умеряет самые худшие формы репрессий в области культуры во времена Коминформа и позволяет внутри организации определенную свободу интеллектуального самовыражения, при условии, что оно отделено от политической деятельности партии. Однако ирония состояла в том, что посмертная канонизация Грамши лишила жизнеспособности теоретическое наследие, оставленное им итальянскому марксизму. Грамши превратился в официальную идеологическую икону партии, к которой обращают взоры по поводу любого торжественного события, а его трудами манипулируют и пренебрегают: за 25 лет, прошедших после войны, ИКП даже не выпустила серьезного критического издания его трудов. Над «Тюремными тетрадями» поднялась смесь фимиама и пыли. В итоге судьба наследия Грамши была неожиданной. Эта наиболее важная теоретическая тенденция в итальянском марксизме в послевоенный период была обращена против философской ветви, идущей от Лабриолы до Грамши.

Основателем новой школы стал Гальвано Делла Вольпе — философ, вступивший в ИКП в 1944 г., который в период с 1947 по 1960. г. пишет ряд важных трудов, пользовавшихся вниманием. Делла Вольпе, как и большинство итальянских представителей научной интеллигенции, пошел на компромисс с фашизмом. Хотя после переворота Бадольо прошлый грех ему формально простили, тем не менее, этот факт его биографии лишил его возможности завоевать политический авторитет в партии. Однако те же самые черты характера, что в свое время позволили ему принять и оправдать идею корпоративного государства, в дальнейшем определили его постоянный конформизм по отношению к политике руководства ИКП. Таким образом, хотя теоретическая ориентация Делла Вольпе явно расходилась с господствовавшей в партии ортодоксией, его собственные труды не обладали самостоятельным политическим потенциалом. Видный профессиональный философ партии, он, по существу, имел к ней самое косвенное отношение. В течение 20-летнего периода пребывания в партии у Делла Вольпе не возникло с ней серьезных трений. Аппарат, ведавший в партии культурными вопросами, в свою очередь, не трогал его. Между тем под влиянием Делла Вольпе возникла группа молодых интеллектуалов, которые создали внутри ИКП наиболее последовательную и продуктивную школу, — Пьетранера, Коллетти, Росси, Меркер, Черрони и другие. Наиболее одаренным и критически настроенным из них был Коллетти, вступивший в партию в 1950 г., когда ему было около 25 лет.

После XX съезда КПСС и венгерского восстания теоретический журнал ИКП «Сосьета» в 1957 г. расширил редколлегию и ввел в нее (среди других) Делла Вольпе и Пьетранера, а в следующем году — Коллетти. В этот период в философских темах школы зазвучали политические тона, привнесенные некоторыми молодыми членами группы. В частности, характерное для трудов Делла Вольпе настойчивое утверждение мысли о важности «строгой научной абстракции» с философской точки зрения можно было бы истолковать как необходимость анализа итальянского общества в «чистых» категориях развитого капитализма при соответствующих «передовых» политических целях рабочего класса в этом обществе. Это противоречило ортодоксии ИКП, которая подчеркивала исторически отсталый и неустойчивый характер итальянского общества. Партия настаивала скорее на ограниченных «демократических», нежели социалистических требованиях как более подходящих Италии с политической точки зрения[21]. Теоретические расхождения в редакции «Сосьета» привели в дальнейшем к тому, что в начале 1962 г. ИКП закрывает журнал.

После этого в партийном еженедельнике «Ринашита» была проведена широкая философская дискуссия, открывшаяся обвинениями в адрес школы Делла Вольпе, на которые резко ответил Коллетти. Два года спустя Коллетти, разочарованный тем, что после 1956 г. ни в СССР, ни в коммунистических партиях западных стран не произошло реальной демократизации, вышел из ИКП[22]. Основные свои работы следующего десятилетия Коллетти пишет, уже не состоя ни в какой политической организации.

Вместе с тем с 1924 по 1968 г. марксизм не «остановился», как впоследствии утверждал Сартр, а продвигался в стороне от какой-либо революционной практики. Разрыв между ними был обусловлен всей исторической эпохой. На глубинном уровне судьба марксизма в Европе определялась отсутствием сколь-нибудь значительных революционных выступлений после 1920 г., за исключением культурной периферии Испании, Югославии и Греции. Судьба марксизма была также неотделима от результатов сталинизации коммунистических партий — формальных преемниц Октябрьской революции. Сталинизация сделала невозможной подлинную теоретическую работу в области политики в отсутствие революционных потрясений, предотвращению которых она, в свою очередь, способствовала. Тем самым скрытым отличительным признаком всего марксизма является то, что он был продуктом поражения.

Неспособность социалистической революции выйти за пределы России — причина и следствие ее разложения внутри России — служит общим фоном становления всей теоретической традиции западного марксизма этого периода. Все без исключения основные труды в русле этой традиции были написаны в условиях политической изоляции и отчаяния. «История и классовое сознание» (1923 г.) была написана Лукачем в эмиграции в Вене, в то время как в Венгрии свирепствовал белый террор после подавления Венгерской коммуны. Грамши свои «Тетради» писал в тюрьме недалеко от Бари, после того как победившему фашизму удалось окончательно подавить рабочее движение Италии. Две наиболее важные работы Франкфуртской школы выходят в свет в самые мрачные времена политической реакции в Западной Германии и Соединенных Штатах в послевоенный период: труд Адорно «Минима морале» (1951 г.) выходит в год официального процесса запрещения КПГ в Западной Германии, сочинение Маркузе «Эрос и цивилизация» (1954 г.) — в обстановке истерии маккартизма в США. Во Франции «Критика диалектического разума» Сартра (1960 г.) была опубликована после успешного переворота голлистов в 1958 г., в самый разгар алжирской войны, когда возглавляемые ФКП широкие массы рабочего класса находились в состоянии оцепенения и инертности, а немногие люди, активно выступавшие против войны, подвергались террору со стороны ОАС (военно-фашистская группировка во Франции начала 60-х гг.). Именно в эти годы Альтюссер приступил к созданию своих первых и наиболее оригинальных исследований. Наиболее важные из них совпали с авторитарным установлением прямого президентского правления и полной политической консолидацией Пятой республики. Непрерывная цепь политических поражений рабочего класса и социализма не могла не оказать глубокого воздействия на характер марксизма этой эпохи.

В то же время сталинизация созданных III Интернационалом партий, которые с конца 20-х годов характеризовались бюрократической структурой и идеологическим подчинением курсу СССР, оставила еще один заметный след в марксизме. Итоги второй мировой войны, как мы уже видели, обозначали значительные перемещения географических центров распространения марксизма как живой культуры в Европе. Причем коммунизм фактически исчез как реальная сила в рабочем классе Западной Германии, тогда как во Франции и Италии начали преобладать массовые коммунистические партии. Вследствие различия ситуаций, сложившихся в этих странах, предпринимался ряд попыток дать разнообразные ответы на вопрос: каким образом марксистскую теорию соединить с политикой пролетариата в соответствующих зонах? Однако вопрос оставался открытым. Формальное членство в рабочих партиях (Лукач, Делла Вольпе, Альтюссер), выход из них (Лефевр, Коллетти), братский диалог с ними (Сартр), однозначный отказ от какой-либо с ними связи (Адорно, Маркузе) — все эти действия были одинаково неспособны соединить марксистскую теорию с массовой борьбой.

Следует отметить, что, как бы ни поступали теоретики, официальное коммунистическое движение оставалось главным и единственным связующим звеном между ними и организованной формой социалистической политики, независимо от того, принимали они его или отвергали.

Свои отношения с компартиями теоретики могли строить, исходя из двух вариантов. Во-первых, теоретик мог вступить в компартию и подчиниться ее строгой дисциплине. В этом случае он мог сохранить номинальную связь с жизнью рабочего класса своей страны (с которым, несмотря ни на что, партия была неизбежно связана), а также сохранить, по крайней мере, на словах, преемственность с классическим марксизмом-ленинизмом (изучение которого в партии было обязательным). Ценой такой относительной близости к реальностям повседневной борьбы рабочего класса было молчание о том, как эта борьба ведется на самом деле. В этот период ни один интеллектуал (или рабочий), не входивший в состав руководства, не мог в массовой коммунистической партии выступить ни с какими независимыми суждениями по основным политическим вопросам, кроме как в самой двусмысленной форме. Лукач и Альтюссер избрали первый путь. Избрать противоположный путь значило остаться вне какой бы то ни было партии.

Во втором случае над политическими формами выражения не существовало никакого институционального контроля, однако тогда пропадала и надежная опора на социальный класс, ради интересов которого теоретическая деятельность в марксизме лишь и имеет смысл. Сартр и Маркузе, каждый по-своему, прошли этот путь. Личное участие Сартра в деле международного социализма не имеет равных — он писал важные работы о Франции, Венгрии, Алжире, Кубе, Конго, Вьетнаме, Чехословакии, хотя не обладал глубоким знанием классического наследия марксизма и не оказал воздействия на рабочее движение своей страны. Маркузе, будучи знатоком марксизма раннего периода, писал объемистые книги, в которых в присущей ему двусмысленной манере рассматривал вопросы, относящиеся к США и СССР («Одномерный человек» и «Советский марксизм»), в то же время развивая теорию, которая, по сути, отрицала наличие у промышленного рабочего класса какого-либо социалистического потенциала. И наконец, последний вариант — отказ и от членства в партии, и от всяких политических выступлений. Эту позицию занял Адорно в послевоенной Германии. В этой тупиковой ситуации западный марксизм преднамеренно хранил молчание в таких наиболее важных сферах исследования для классического исторического материализма, как познание экономических законов развития капиталистического способа производства, анализ политического механизма буржуазного государства, стратегия классовой борьбы, необходимая для свержения этого государства. Грамши является единственным исключением из этого правила, и это знак его величия, что отводит ему особое место среди представителей традиции западного марксизма. И это естественно, ибо в его личности воплощено революционное единство теории и практики того типа, который определил классическое наследие. Опыт восстания итальянских рабочих в 1919—1920 гг., а также деятельность политического руководства ИКП в период с 1924 по 1926 г. оставались для него источником творческой мысли во время длительного заключения, защитившего его от последствий сталинизации за пределами Италии, хотя оно его медленно убивало.

Однако даже на его трудах сказались промахи и ограниченность борьбы класса, которому они были обязаны своим появлением. После Грамши никому из западных марксистов не удалось достичь такой глубины анализа. Сужение возможностей теоретической работы, сводившейся к институциональному послушанию или изоляции, исключало установление динамической связи между историческим материализмом и социалистической борьбой и совершенно не позволяло непосредственно развивать главные темы классического марксизма. Внутри коммунистических партий обсуждение состояния послевоенной экономики империалистических стран, государственных систем Запада, стратегии классовой борьбы было строго зарезервировано за бюрократической верхушкой этих организаций, деятельность которой полностью зависела от советской официальной политики. Вне рядов организованного коммунистического движения в широких массах рабочего движения не было опоры для сколь-нибудь квалифицированного революционного анализа как стратегии либо ввиду преобладания коммунистов в рядах пролетариата страны (Франция, Италия), либо в силу приверженности реформизму подавляющего его большинства (Германия, США). Послевоенное поколение теоретиков либо полностью разочаровалось в рабочем классе, как, например, немцы, которые не знали никакого движения Сопротивления, либо непременно отождествляло его с коммунистическими партиями (французы и итальянцы, обладавшие опытом Сопротивления).

Небезынтересно, видимо, отметить, что самому молодому представителю группы, о которой идет речь,— Коллетти, формирование которого, в отличие от других, в основном происходило уже после краха фашизма и после движения Сопротивления, суждено было стать единственным теоретиком из этой школы, кто оказался способным свободно и профессионально писать о политических и экономических проблемах послевоенного периода, благодаря своему выходу из ИКП[23]. Однако даже труды Коллетти были по сути своей скорее обобщением итогов классических дискуссий и их объяснением, нежели существенно новым вкладом в теорию. За более чем 20-летний послевоенный период интеллектуальный вклад западного марксизма в создание собственной оригинальной экономической и политической теории как таковой в смысле фундаментальных трудов в какой-либо из этих двух областей фактически оказался нулевым.

Противоречия институционального характера, явившиеся следствием фашизма и ограниченности послевоенного коммунистического движения, ни в коем случае не были единственной причиной бесплодия марксистской теории в этих областях в странах Западной Европы. Они были вызваны объективными причинами консолидации капитала во всех промышленно развитых странах мира. Динамизм глобального масштаба, вызванный длительным экономическим бумом 50-х и 60-х годов, был самым высоким в истории капитализма. Всеобщий и значительный рост экономики, отмеченный в этот период, фактически ознаменовал новый этап в развитии способа производства как такового, опровергая классические прогнозы о надвигающемся кризисе и ставя совершенно новые проблемы, требовавшие научного анализа. В конце своей работы «Теория капиталистического развития» (1942 г.) — последней работы, написанной в духе классической политэкономии, — Суизи удачно определил место предшествовавшей традиции марксистских экономических исследований, отодвинув ее в прошлое ввиду очевидного успеха кейнсианских методов обновления экономики США. Когда Суизи и Баран через 20 лет вернулись к рассмотрению этого вопроса в своем фундаментальном труде «Монополистический капитал», они уже в значительной степени отказались от ортодоксальной марксистской схемы экономических категорий[24].

Масштабы и интенсивность империалистической экспансии производительных сил в странах как Атлантического, так и Тихоокеанского региона по своей сути были серьезным вызовом для развития теории исторического материализма: эта проблема во всех ее измерениях никогда не рассматривалась в рамках школы западного марксизма[25]. В то же самое время следствием второй мировой войны явилось также установление — впервые в истории буржуазного правления — представительной демократии, основанной на всеобщем избирательном праве, то есть нормальной стабильной структуре государства во всех ведущих капиталистических странах:

Западной Германии, Японии, Франции, США, Англии, Италии. О новизне этого политического порядка как прочной и единообразной системы в международном масштабе часто забывают в англосаксонских странах ввиду относительно длительного существования демократических традиций в Англии и США[26]. О новизне этой системы можно судить по отсутствию сколь-нибудь серьезного и убедительного ее теоретического обоснования в рамках классического марксизма: буржуазно-демократическое государство никогда не было предметом исследования ни в одной из крупных работ Маркса, ни в работах Ленина, главным врагом которого был совершенно другой тип государства — государство царской России. Проблем развития политической теории, способной охватить и проанализировать характер и механизм представительной демократии как зрелой формы буржуазной власти, было, таким образом, едва ли меньше, чем проблем, вставших в связи с быстрым ростом мировой капиталистической экономики в первые два последних десятилетия. Они также остались вне поля зрения основного потока марксистских трудов на Западе.



1. Лукач был сыном банкира, Беньямин — сыном торговца картинами, Адорно — сыном виноторговца, Хоркхаймер — сыном текстильного промышленника, Делла Вольпе — сыном землевладельца, Сартр — сыном морского офицера, Корш и Альтюссер родились в семьях управляющих банков, Коллетти был сыном банковского служащего, Лефевр — сыном государственного служащего, Гольдманн — сыном адвоката. Грамши был среди них единственным, кто воспитывался в настоящей нищете. Его дед был полковником полиции, а карьера отца — мелкого государственного гражданского служащего — закончилась, когда он попал в тюрьму по обвинению в коррупции, после чего его семья испытывала большие лишения.

2. Представляется, что Юго-Западная Германия сыграла важную роль как культурная область, питавшая эту школу. Адорно и Хоркхаймер здесь родились, Лукач и Маркузе учились. Со времен второго рейха Гейдельберг и Фрайбург поддерживали философские связи. О франкофильстве Беньямина свидетельствует его замечание, сделанное им еще в 1927 г.: «В Германии среди людей моего поколения я чувствую себя совершенно одиноким в своих устремлениях и интересах, в то время как во Франции есть определенные силы... которые заняты тем, чем и я». (См. Illuminations. — L., 1970. — Р. 22)

3. Очевидно, что классификация по признаку поколения должна быть основана приблизительно на 20-летнем периоде. Однако вопрос состоит в определении соответствующей исторической границы в пределах биологической продолжительности жизни в любую эпоху. Здесь не представляется возможным глубоко рассмотреть этот вопрос. В нашем случае, однако, важные разделительные линии достаточно четко проведены последовательными политическими сдвигами во времени.

4. Испанский феномен по-прежнему остается серьезной исторической загадкой. Почему в Испании никогда не появился свой Лабриола или Грамши, несмотря на исключительный боевой дух пролетариата и крестьянства, более высокий, чем в Италии, а также несмотря на ее культурное наследие XIX в., которое, хотя оно и не было таким значительным, как в Италии, нельзя не учитывать? Эта сложная проблема требует дальнейшего изучения. Ее решение могло бы занять центральное место в любом более широком анализе условий и развития исторического материализма как теории. В связи с проблемой, касающейся культурного наследия обеих стран, следует лишь упомянуть поразительный факт: в то время как Кроче в 1890-х годах изучал и пропагандировал труды Маркса в Италии, в Испании был обращен в марксизм наиболее близкий ему по взглядам мыслитель Унамуно. Однако Унамуно, в отличие от Кроче, активно участвовал в 1894—1897 гг. в создании Испанской социалистической партии. Более того, если вклад Кроче в исторический материализм оказал большое влияние на развитие марксизма в Италии, то Унамуно не оставил в Испании никаких следов. Энциклопедизм итальянца резко контрастировал с эссеизмом испанца, что, несомненно, послужило одной из причин, определивших различную роль этих двух людей. Унамуно не был глубоким мыслителем. В более широком плане следует отметить, что его ограниченные возможности объяснялись отсутствием в Испании сколь-нибудь значительной традиции философского мышления, то есть того, чего недоставало испанской культуре от Ренессанса до Просвещения, несмотря на все виртуозное мастерство в ее литературе, живописи и музыке. Возможно, отсутствие этого катализатора помешало появлению в испанском рабочем движении XX в. сколько-нибудь заметного труда в области марксизма. Это, видимо, также поможет объяснить удивительную неспособность марксизма разработать традиционную теоретическую систему в Англии при свойственной ей школе эмпиризма (так внезапно и резко обозначившейся после 1900 г.) и в то же время его способность создать замечательную марксистскую историографию. Важное значение философского элемента в сложном социальном синтезе, что необходимо для зарождения марксизма в любой данной национальной формации, безусловно, классически подчеркнул Энгельс. Учитывая это, следует смягчить критическую оценку преобладания философии в западном марксизме и других странах Европы, наблюдавшегося позднее, однако не следует препятствовать проведению такой оценки.

5. О его эволюции см. Korsch H. Memories of Karl Korsch // New Left Review. — 1972. — Nov. — Dec. — No. 76. — P. 42—44.

6. Основные выдержки из так называемых «Тезисов Блюма» (Блюм — подпольная кличка Лукача) см. Lukáсs G. Political Writings 1919—1929. — L., 1972. — P. 240 251.

7. См. Fiori G. Antonio Gramsci. — L., 1970. — P. 249—258.

8. Jay. The Dialectical Imagination. — P. 11—17.

9. Ibid. — P. 26.

10. См. Der Spiegel. 1970. — Jan. 6.

11. Основные сведения об этой группе см. Lefebvre H. La Somme et Le Reste. P., 1959. — P. 389—414.

12. Critique des Fondements de la Psychologie.— P., 1928. Политцер был свидетелем Венгерской коммуны в молодости и отождествлял собой непрочную связь с центральноевропейским марксизмом.

13. См. впечатляющее эссе Сартра в Nizan P. Aden Arabie. — Р., 1960; Сартр и Низан были близкими друзьями.

14. Об этом эпизоде см. в автобиографическом произведении Лефевра La Somme et Le Reste. — P. 47.

15. См. Benjamin W. Eduard Fuchs, der Sammler und der Historiker // Angelus Novus. — Frankfurt, 1966. — P. 326—341. Парижские связи Беньямина — важный объект будущих исследований.

16. Довоенные лекции Кожева в 1947 г. были изданы под названием Introduction a la lecture de Hegel. Александр Кожев (Кожевников) родился в России в 1902 г., изучал философию в Германии с 1921 по 1927 г. под влиянием Ясперса и Хайдеггера. Затем он переехал во Францию, где другой русский эмигрант, Александр Койре, обращает его внимание на Гегеля, с лекциями о котором он выступает после Койре в Ecole Pratique des Hautes Etudes с 1934 г. до начала второй мировой войны.

17. Опубликована в 1969 г. в Лондоне на английском языке.

18. Соrпи A. Karl Marx et Friedrich Engels. — P., 1955—1970; с тех пор вышло четыре тома, в которых рассматривается период до 1846 г.

19. Две основные работы Альтюссера Pour Marx и Lire Le Capital вышли в свет в 1965 г.

20. О роли Мондольфо см. Riechers С. Antonio Gramsci. Marxismus in Italien. — Frankfurt, 1970. — P. 21—24.

21. См. Marxismo e Filosofia in Italia / F. Cassano. — Bari, 1973. — P. 7— 8, 14—19, 180—181. В этот том включены материалы основных теоретических дискуссий, проходивших в ИКП в 50-х и 60-х годах, включая ту, о которой упоминается ниже.

22. См. Colletti L. A Political and Philosophical Interview // New Left Review. — 1974. — July — Aug. — No. 86. — P. 3—9. Эта замечательная статья имеет очень важное значение для понимания целого ряда обсуждаемых в нашем обзоре теоретических и политических проблем. Некоторые из содержащихся в статье выводов фактически аналогичны ряду тезисов, выдвигаемых в нашем обзоре, хотя, естественно, они в определенной степени имеют самостоятельное значение. Некто из крупных мыслителей школы западного марксизма, кроме Коллетти, не определил так четко его характер и границы. Разумеется, бессмысленно предполагать, что он согласился бы со многими из доводов и мнений, приводимых в нашей работе.

23. См. The Question of Stalin // New Left Review. — 1970. — May—June. — No.61; Introduzione II / Il Future del Capitalismo — Сrollo о Sviluppo / С. Napoleoni, L. Colletti. — Bari, 1970. — P. LXXI—CXII.

24. Хорошо известно об отказе Барана и Суизи от концепции прибавочной стоимости — краеугольного камня «Капитала» Маркса. Однако в Monopoly Capital (N. Y., 1966) не столько критически рассматриваются и напрямую отвергаются такие концепции, как прибавочная стоимость или органическое строение капитала, сколько происходит молчаливый переход от них к туманным аналогиям, которые часто носят кейнсианское происхождение. В этом смысле книга находится вне рамок и методов классического марксизма. Следует отметить, что Баран в течение 1930 г. обучался в Институте социальных исследований во Франкфурте, что оказало большое влияние на становление его взглядов: последние разделы «Монополистического капитала» содержат явные признаки влияния полученной в Институте подготовки. Сам Суизи в последнее время подчеркивал, что он не считает понятие «прибавочный» в «Монополистическом капитале» противоречащим понятию «прибавочная стоимость» в «Капитале». См. об этом в Monthly Review. — 1974. — Jan. — P. 31—32. В целом следует отметить, что после опубликования Monopoly Capital (Баран умер незадолго до этого) исследования капитализма США, опубликованные Суизи в «Монтли ревью», терминологически носят более ортодоксальный характер.

25. Загадочная карьера Михаля Калеки — поляка по происхождению — свидетельствует, возможно, о самом пристальном внимании европейского марксизма этого периода к крупным изменениям развитого капитализма. М. Калеки родился в Лодзи в 1899 г. Будучи инженером по образованию и не имея диплома в области экономики, Калеки в своем сочинении «Эссе о теории цикла деловой деятельности» (1933 г.) предвосхитил большинство идей Кейнса за два года до появления его публикации «Общая теория занятости, процента и денег». В 1935 г. он через Швецию эмигрировал в Англию. В дальнейшем Калеки стал первым экономистом, предсказавшим послевоенную модель антициклического управления спросом на Западе (См. The political Aspects of Full // The Political Quarterly. — 1943. — No. 4). В 1955 г. он возвратился в Польшу, где возглавлял университетские кафедры, а также должности в плановых органах почти до самой своей смерти в 1970 г. Двойственный характер трудов Калеки объясняется, несомненно, неопределенностью отношения к марксизму, что требует дополнительного исследования его биографии. В 30-х годах, в период полудиктаторского режима полковников в Польше, Калеки, анонимно печатаясь в социалистических журналах, видимо, подвергался критике со стороны Польской коммунистической партии за «люксембургизм», поскольку он интересовался вопросами спроса и уровней инвестиций. В Англии и Америке его труды, которые никогда не соответствовали классическим марксистским категориям, воспринимались как одна из форм левого кейнсианства. Однако окончательно еще предстоит определить их направленность. Труды Калеки ставят вопрос о существовании в нашем столетии чисто польской школы марксистской политической экономии, берущей начало от Люксембург и к которой косвенно относятся Гроссманн, Можковска и Калеки.

26. В самой Англии всеобщее избирательное право введено лишь в 1929 г. Во Франции, Италии и Японии оно впервые введено в 1945 г.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?