Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Содержание | Следующая

Введение

Февральская революция и предшествовавшие ей события и процессы 1914—1917 гг., ключевым фактором которых была разразившаяся мировая война, подвели окончательный итог попытке царизма при помощи третьеиюньской Думы предотвратить новую революцию решением стоявших перед страной исторических задач сверху, контрреволюционным, «бисмарковским» путем. Вместе с тем последнее трехлетие жизни царизма, являющееся объектом настоящего исследования, было конечной фокусной точкой ранее широкого и мощного дефиле российского абсолютизма, в течение трехсот лет неотвратимо сжимавшегося с двух сторон объективным ходом социально-экономического и политического развития страны.

С этой точки зрения ленинские идеи, которые широко использовались автором во всех его работах, выстроенные в историко-логический ряд, с полной очевидностью показывают, что являют собой законченную и полностью сбалансированную концепцию отечественной истории вообще, российского абсолютизма в особенности.

В этой связи необходимо прежде всего подчеркнуть мысль В. И. Ленина, которую он неоднократно развивал о способности абсолютистской монархии к эволюции, о ее гибкости и приспособляемости к меняющимся условиям своего существования. В частности, широко используется его высказывание о том, что «русское самодержавие XVII века с боярской думой и боярской аристократией не похоже на самодержавие XVIII века с его бюрократией, служилыми сословиями, с отдельными периодами «просвещенного абсолютизма» и от обоих резко отличается самодержавие XIX века, вынужденное «сверху» освобождать крестьян, разоряя их, открывая дорогу капитализму, вводя начало местных представительных учреждений буржуазии. К XX веку и эта последняя форма полуфеодального, полупатриархального самодержавия изжила себя. Переход к представительным учреждениям национального масштаба стал необходимым под влиянием роста капитализма, усиления буржуазии и т. д.» [1].

Уже из этого отрывка видно, что российское самодержавие двигалось в строго определенном направлении — в сторону приспособления к развивавшемуся и развиваемому им самим капитализму, т. е. к буржуазной монархии. Полемизируя с меньшевиками Мартовым и Лариным по вопросу о социальной структуре власти (т. е. царизма), В. И. Ленин в марте 1911 г. писал: «Что власть в России XIX и XX веков вообще развивается «по пути превращения в буржуазную монархию», этого не отрицает Ларин, как не отрицал этого до сих пор ни один вменяемый человек, желающий быть марксистом». Иными словами, буржуазная эволюция самодержавия, по мысли В. И. Ленина, является очевидностью. Расхождения с меньшевиками начинаются лишь тогда, когда речь заходит о конкретных формах и условиях этого превращения. «На почве общего (большевиками и меньшевиками.— А. А.) признания развития старой власти по пути превращения в буржуазную монархию идет спор о степени, формах, условиях, ходе этого превращения» [2]. Меньшевики преувеличивали этот ход, считая, что после революции 1905—1907 гг. царизм уже превратился в буржуазную монархию (и отсюда следовал капитальной важности вывод о ненужности второй буржуазно-демократической революции), тогда как В. И. Ленин считал, что самодержавие лишь сделало определенные шаги в сторону буржуазной монархии, но в основном продолжало оставаться прежним полуабсолютистским режимом. Хотя «классовая природа русской государственной власти потерпела серьезное изменение после 1905 года... — подчеркивал он, — она остается старой, и сумма политических противоречий от этого увеличивается» [3].

Царизм, как известно, сделал два шага на пути превращения в буржуазную монархию. Первый шаг был сделан в 1861 г. «Если бросить общий взгляд на Изменение всего уклада российского государства в 1861 году, — писал В. И. Ленин в другом месте, — то необходимо признать, что это изменение было шагом по пути превращения феодальной монархии в буржуазную монархию» [4]. Выражением этого шага как в экономическом, так и в политическом отношении была крестьянская реформа с сопутствовавшими ей реформами в области суда, управления, местного самоуправления и др. Вторым шагом была столыпинская аграрная политика и третьеиюньская Дума. «Столыпинская «конституция» и столыпинская аграрная политика знаменуют новый этап в разложении старого полупатриархального, полукрепостнического царизма, новый шаг по пути превращения его в буржуазную монархию»[5].

Вынужденность таких шагов со стороны царизма очевидна - это был для него вопрос выживания в меняющемся мире. Самым наглядным доказательством такой необходимости является тот факт, что оба указанных шага были сделаны царизмом не в обычных, нормальных условиях, а в обстановке революционной ситуации (1861 г.) и прямой революции (1905—1907 гг.).

Возникает, однако, вопрос: какие механизмы имелись в природе и структуре самодержавной власти, которые позволяли и обеспечивали ему возможность подобной эволюции? Вопрос этот имеет принципиальное значение, ибо в противном случае все сведется к личной воле, уму или глупости самодержца. Таких объективно существовавших механизмов было два: относительная самостоятельность антагонистического государства вообще, абсолютизма в особенности и двуликая природа правящей бюрократии, помещичья и буржуазная одновременно.

Именно относительная самостоятельность самодержавного государства служила ему тем подъемным краном, который отрывал здание абсолютизма от его собственного, сложенного из грубо обтесанных камней патриархальщины и крепостничества, феодального фундамента и переносил его на чужой, но современный, сделанный из бетона и стали «свободных» отношений найма и эксплуатации фундамент капиталистического общества. Относительная самостоятельность государства по отношению к обществу, включая и господствующий класс, является всеобщим законом, не знающим исключений. Маркс и Энгельс писали об этом неоднократно. Но царское самодержавие по сравнению с другими родственными режимами представляло собой государство, относительная самостоятельность которого на всем протяжении его истории была особенно велика. Воздействие царизма на все стороны экономической, политической и духовной жизни страны было колоссальным.

В полемике с отзовистами В. И. Ленин, процитировав первый тезис их платформы, в котором говорилось, что третьеиюньский режим есть «фактическое неограниченное господство дворян-помещиков феодального типа» и что последние «прикрывают самодержавно-бюрократический характер своего господства лжеконституционной маской фактически бесправной Гос. думы», дал на него следующий ответ: «Если помещичья Дума «фактически бесправна» — а это справедливо, — то как же может быть «неограниченным» господство помещиков?» Иными словами, господство помещиков ограничено и ограничено самодержавием. И далее В. И. Ленин объяснял, в чем корень ошибки отзовистов: «Авторы (платформы. — А. А.) забывают, что классовый характер царской монархии нисколько не устраняет громадной независимости и самостоятельности царской власти и «бюрократии» от Николая II до любого урядника». Суть ошибки, пояснял В. И. Ленин, состоит в сведении самодержавия и монархии «непосредственно к «чистому» господству верхних классов» [6]. Совершенно очевидно, что в додумские времена, в период «чистого» самодержавия, эта «громадная независимость и самостоятельность царской власти» были еще больше. В. И. Ленин эту громадную самостоятельность объяснял прежде всего, и это важно подчеркнуть, историей царизма, его исторической традицией. «Если же это правительство,— писал он в октябре 1912 г. — исторически связано преемственностью и т.п. с особенно «яркими» формами абсолютизма, если в стране сильны традиции военщины и бюрократизма в смысле невыборности судей и чиновников, то пределы этой самостоятельности будут еще шире, проявления ее еще ... откровеннее ... произвол еще ощутимее» [7].

Какой же механизм осуществлял на практике эту самостоятельность и какой характер эта практика носила? Таковым была правящая бюрократия. Именно она в глазах общества выступала в качестве самодовлеющей силы, пользующейся огромной и бесконтрольной властью, где преемственность и целеустремленность в осуществлении внутренней политики с учетом меняющихся социально-экономических условий, способность ориентироваться в сложной обстановке и двигать страну вперед органически сочетались с произволом, отсталостью политического мышления, крайним консерватизмом и прямой азиатчиной. Характеризуя бюрократию, В. И. Ленин писал: «Особенно внушительным реакционным учреждением ... является отечественная бюрократия, которая de facto и правит государством российским. Пополняясь, главным образом, из разночинцев, эта бюрократия является и по источнику своего происхождения, и по назначению и характеру деятельности глубоко буржуазной, но абсолютизм и громадные политические привилегии благородных помещиков придали ей особенно вредные качества. Это — постоянный флюгер, полагающий высшую свою задачу в сочетании интересов помещиков и буржуа» [8].

Эта оценка бюрократии как института, видящего свое высшее назначение в сочетании интересов двух верхних классов страны, данная ей В. И. Лениным еще в 1894 г., последующими событиями была подтверждена самым убедительным образом. Особенно наглядным в этом отношении был послереволюционный период, когда царизм перешел к политике бонапартизма, т. е. к политике прямого союза с определенными политическими течениями, социальными слоями и группами и лавирования между ними.

Бонапартизм, указывал В. И. Ленин, неизбежен для абсолютизма, перешагнувшего порог, отделяющий феодализм от капитализма. В условиях буржуазного развития в силу буржуазной эволюции классов, феодальных по своему происхождению, он теряет целиком или частично свою прежнюю социальную опору, что вынуждает его искать новую опору (или опоры), притом часто в классах и социальных группах иной — нейтральной и даже чуждой ему природы. В этом состоит его основная отличительная черта, характерная для всех стран; где бонапартизм имел место. Вместе с тем бонапартизм есть логическое завершение политики «надклассовости», которую всегда пытался демонстрировать царизм, орудием которой и была его относительная самостоятельность. «Бонапартизм, — писал В. И. Ленин, — есть лавирование монархии, потерявшей свою старую, патриархальную или феодальную, простую и сплошную опору, — монархии, которая принуждена эквилибрировать, чтобы не упасть, — заигрывать, чтобы управлять, — подкупать, чтобы нравиться, — брататься с подонками общества, с прямыми ворами и жуликами, чтобы держаться не только на штыке» [9]. История русского черносотенства, всех этих «союзов русского народа» и им подобных образований, их теснейшей связи с царизмом наглядно показывает, что последний по части братания с подонками общества побил все рекорды.

Бонапартистская политика царизма имела два основных аспекта: аграрный и думский. Смысл первого состоял в создании класса сельской буржуазии, который, будучи целиком обязанным своим появлением на свет божий и обогащением за счет остальной крестьянской массы именно царизму, должен был стать новой и верной социальной опорой ему. Аграрная политика Столыпина, подчеркивал В. И. Ленин в этой связи, не могла бы даже родиться, если бы сама община не развивалась капиталистически. Всякая оценка этой политики будет ошибочной вне учета «с одной стороны, ее бонапартистских приемов, с другой стороны, ее буржуазной (либеральной) сущности» [10].

Второй аспект был направлен на создание третьеиюньской политической системы как организованного во всероссийском масштабе в лице третьеиюньской Думы контрреволюционного союза помещиков и буржуазии с царизмом, противостоящего революций и революционному народу, в котором царизму обеспечивалась возможность лавировать между этими классами, оставаясь хозяином положения. Ключом к созданию такого союза был избирательный закон 3 июня 1907 г. Черты бонапартизма, подчеркивал В. И. Ленин, «совершенно наглядно обнаруживаются и на современном избирательном законе» [11]. Особенность этого закона состояла в том, что он создавал в Думе не одно, а два большинства, и именно это обстоятельство обеспечивало царизму возможность лавирования между двумя господствующими классами страны.

Таким образом, и это важно подчеркнуть, российский бонапартизм имел принципиальное отличие от бонапартизма Наполеона III, лавировавшего между буржуазией и пролетариатом. Поэтому В. И. Ленин, говоря о российском бонапартизме, ссылался для аналогии не на племянника Бонапарта, а на Бисмарка, говорил о перенимании царизмом приемов бонапартизма, а не о бонапартизме классического типа.

Поражение революции 1905—1907 гг. и переход к аграрному и думскому бонапартизму создали для царизма и буржуазии теоретическую возможность победы прусского пути развития капитализма в России, т.е. победы контрреволюции над революцией. Это обстоятельство имеет весьма важное значение для правильного понимания третьеиюньской эпохи прежде всего как периода, когда объединенная контрреволюция получила и пыталась использовать свой последний шанс. Характеризуя значение новой аграрной политики царизма, В. И. Ленин подчеркивал:. «В истории бывали примеры успеха подобной политики. Было бы пустой и глупой демократической фразеологией, если бы сказали, что в России успех такой политики «невозможен». Возможен!» [12]. В другом месте он выразился еще более категорично: «Окончательный переход правительства царя, помещиков и крупной буржуазии (октябристов) на сторону новой аграрной политики имеет огромное историческое значение. Судьбы буржуазной революции в России — не только настоящей революции, но и возможных в дальнейшем демократических революций — зависят больше всего от успеха или неуспеха этой политики»[13].

Тем не менее В. И. Ленин был абсолютно уверен в том, что эта теоретическая возможность не осуществится, что бонапартистский курс кончится крахом и новой революцией, как это и случилось в действительности. Эта уверенность базировалась на убеждении, что, несмотря на видимое торжество реакции, упадок революционного движения, массовое бегство в аполитизм и ренегатство попутчиков революции, тяжелый кризис и развал революционно-демократических партий, включая и кризис революционной социал-демократии, страна тем не менее переживает не конституционный,, как думали либералы и меньшевики, а революционный кризис. Анализируя думские дебаты о расширении бюджетных прав Думы, В. И. Ленин делал следующий весьма определенный вывод: «Бросим же лицемерие и признаем, что мы переживаем не «обычный ход», а гражданскую войну; что правительство не управляет, а воюет, что состояние России есть состояние с трудом сдерживаемого восстания» [14]. Это было написано в феврале 1908 г., т. е. в момент, казалось, полного торжества реакции и контрреволюции. Главным доказательством того, что народ и в то время продолжал оставаться воюющей, а не покоренной стороной, является сохранение им революционного настроения, которое один рабочий выразил в приведенных В. И. Лениным известных словах: «Погодите, придет опять 1905 год».

В таких условиях путь реформ исключался, ибо он привел бы к обратному результату: не к утверждению «конституционного пути», не к «обычному ходу», а, наоборот, способствовал бы скорейшему преодолению полосы затишья и возобновлению массового рабочего и революционного движения. В результате третье-июньская Дума превратилась из орудия укрепления царизма, как это было задумано, в дополнительный фактор его дальнейшего ослабления. «Самодержавие, — писал В. И. Ленин, — отсрочило свою гибель, успев соорганизовать такую Думу, но оно не укрепляется этим, а разлагается от этого» [15].

Уже с первых шагов деятельности III Думы обнаружилось ее бессилие по части «реформ», поскольку царизм выступил против них под знаменитым столыпинским лозунгом «сначала успокоение, потом реформы». Кадеты, прогрессисты, октябристы, особенно последние, вопреки очевидности, демонстрируя предельную готовность удовлетвориться самым малым, хотя бы видимостью приступа к «реформам», все же вынуждены были открыто признать, что «реформ» не будет. К началу работы IV Думы такое настроение стало не только всеобщим, но и исходным в поведении не только либералов, но и правых фракций Думы.

«Недовольны (IV Думой, — А. А.), писал В. И. Ленин, — не только либералы, не только «ответственная» (перед помещиками) оппозиция. Недовольны и октябристы. Недовольны правые.»

Несомненно это недовольство черной Думой со стороны реакционных помещиков и реакционной буржуазии чрезвычайно характерно и знаменательно. Эти классы сделали все возможное, чтобы обеспечить так называемое «мирное», «конституционное» развитие». Из этой констатации следовал принципиальной важности вывод: «Наши, так называемые «высшие» классы, общественно-политические «верхи» не могут управлять Россией по-прежнему, несмотря на то, что все основы устройства и управления России всецело или определены или в их интересах налажены. А «низы» полны желанием изменить это управление.

Совпадение этой невозможности для «верхов» вести государственные дела по-старому и этого обостренного нежелания «низов» мириться с таким ведением как раз и составляет то, что называется (немного, положим, неточно) политическим кризисом в общенациональном масштабе. Нарастание на наших глазах этого кризиса — факт и факт едва ли не бесспорный» [16].

Это состояние революционной ситуации, сложившейся в стране в предреволюционные годы, В. И. Ленин несколькими месяцами раньше (в феврале 1913 г.) выразил еще более решительно: «Все эти факты в связи с общим полевением страны, которое сказалось на выборах в IV Думу, окончательно показали, что Россия снова вступила в полосу открытой революционной борьбы масс. Новая революция, начало которой мы переживаем, является неизбежным результатом банкротства третьеиюньской политики царизма» [17]. В другом месте он писал: «Теперь эта контрреволюционная система исчерпала себя, исчерпала свои социальные силы. Обстоятельства сложились так, что никакая реформа в современной России невозможна... Реформистских возможностей в современной России нет» [18].

Осевая линия и конечный смысл происходивших в годы первой мировой войны событий и процессов в стране, закономерно завершившихся Февральской революцией, свергнувшей самодержавие и установившей республику, исключительно точно раскрываются В. И. Лениным в слове «репетиция». «Эта восьмидневная революция, — писал он, — была, если позволительно так метафорически выразиться, «разыграна» точно после десятка главных и второстепенных репетиций, «актеры» знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приемов действия» [19]. Говоря об «актерах», В. И. Ленин, конечно, имел в виду политические партии и организации трех боровшихся в России лагерей: правого, либерального и революционно-демократического, и в первую очередь борьбу контрреволюции, к которой принадлежали две первые силы, с революцией.

Настоящее исследование, продолжая предшествующие работы автора, посвящено исключительно «актерам», занимавшим правую часть исторической сцены, — царизму и его социальной опоре, на последнем, заключительном этапе их существования. В этой связи основные усилия будут направлены не на описание событий, а на выявление закономерностей и взаимосвязей, обусловливавших их ход и сцепление, и прежде всего на поиски механизмов разрушения самодержавия как политического института, определенной социально-политической системы. Система — вот то слово, которое наиболее точно и полно выражает указанный замысел, представляющий собой попытку взглянуть на царизм не как на однообразный по составу и окраске монолит, а как на сложно взаимодействующую систему его основных составляющих, для которых было характерно не только органическое единство, но и определенные противоречия, которые в экстремальных условиях, как это и случилось, могли принять весьма острые формы и тем самым стать одним из важных механизмов ее разрушения и гибели.

Переход от исследования на макроуровне к изучению на микроуровне есть всеобщий закон развития науки. Исторической науке до результатов, достигнутых в этом направлении естественными науками, еще, к сожалению, далеко. Но начало этому пути положено и здесь. Был, в частности, в советской историографии периода когда царизм и буржуазию рассматривали как единое целое. Потом был сделан очень важный шаг вперед господствующей стала ленинская концепция трех лагерей. На этой теоретической основе создано немало ценных исследований.

Теперь настало время сделать следующий шаг, определяемой отнюдь не субъективными пристрастиями и вкусами, а объективной потребностью исторической науки, достигнутым ею уровнем развития. Поставленная задача, равно как и состояние литературы по этому вопросу, строго лимитирует и отбор объектов исследования Все внимание сосредоточивается на изучении собственно царизма.

Царизм как социально-политическая система в последнее десятилетие своего существования представлял собой единство четырех основных составляющих: собственно царизма, т. е. верховной власти, официального правительства, поместного дворянства и третьеиюньской Думы, которую В. И. Ленин определял также как особую политическую систему. Разумеется, имелись и другие весьма важные элементы этой системы, такие, как армия, церковь, чиновничий аппарат, полиция, однако мы оставляем их в стороне, поскольку целью исследования является изучение царизма именно в социально-политическом плане, начиная от носителя верховной власти и его непосредственного окружения в лице камарильи и кончая социальной опорой режима.

Такой подход позволил установить, что связи между указанными составными частями были достаточно сложны и в определенных границах противоречивы. Это было обусловлено самой природой российского абсолютизма, длительной исторической традицией, несовпадением групповых и иных интересов и некоторыми другими факторами. Тем не менее определяющим моментом было именно единство, и смысл процесса разложения царизма как раз и состоял в разрушении этого единства, которое казалось нерасторжимым, в эрозии прочнейших связей, в деформации механизмов взаимодействия. Конечным результатом этого процесса была полная потеря политической ориентации, умения оценить обстановку как режимом в целом, так и всеми звеньями системы.

Что касается четвертой основной составляющей — третье-июньской системы, то ее специфика (выражавшаяся в том, что она представляла собой не царизм как таковой, а его союз с помещиками и верхами буржуазии и выступала в форме выборного законодательного учреждения), с одной стороны, и огромность материала — с другой, не позволяющего уложиться в рамки одной монографии, заставили автора сделать ее объектом самостоятельного исследования, которое, имея в виду сказанное выше, надо рассматривать также и как неотъемлемую составную часть исследуемой в данной монографии темы [20].

Все другие сюжеты, в частности рабочее и революционное движение, экономическое и финансовое положение страны, ход военных действий, дипломатическая история, национальный вопрос, резко обострившийся в изучаемый период, и другие чрезвычайно важные сами по себе, но не являющиеся предметом исследования не рассматриваются. Сделано это по той простой причине, что все эти вопросы уже достаточно хорошо изучены, и автору незачем следовать укоренившемуся и вряд ли полезному обычаю — танцевать непременно от печки, предваряя исследование так называемым историческим фоном, т.е. каждый раз повторяя истины и факты, которые неоднократно уже описывались и анализировались в других работах, притом не дежурно, а исследовательски [21]. Тем более это относится к основным фактам и явлениям рассматриваемого периода, которые вошли уже во все учебники и стали хрестоматийными. Вряд ли найдется читатель, пожелавший ознакомиться с данной работой, который не знал бы их в том объеме, который мог бы дать автор в качестве общепринятого фона. К тому же во всех исследованиях на данную или близкую тему непосредственных и близких по времени предшественников автора этот фон уже дан. Хотелось бы, однако, подчеркнуть, что главное все же в том, что нельзя смешивать воедино два разных начала: учебное и научное. Исследователь должен руководствоваться единственным принципом — продолжать историографию, а не повторять ее.

Исходя из сказанного, следует, на наш взгляд, лишь в немногих словах вызвать перед умственным взором читателя те основные факты и явления описываемого периода, которые служили катализатором процессов разложения царизма, с одной стороны, вызревания революции — с другой. В их числе материально-техническая неподготовленность страны к войне, обернувшаяся колоссальными людскими потерями и военными неудачами, хозяйственная разруха, развал на транспорте, резкий кризис продовольственного снабжения городов, к кануну революции по своему значению выдвинувшийся на первое место. Неизбежным результатом были развал административного аппарата, трясина коррупции, бюрократизма и взяточничества. Отправной точкой политического кризиса, помимо самого факта войны, стало весенне-летнее отступление армии в 1915 г. Его составными частями были: 1) образование в Думе одного большинства, получившего название «Прогрессивный блок», означавшего распад третьеиюньской системы, основанной на двух думских большинствах, что привело к прогрессирующей конфронтации между Думой и «верхами» во главе с царем, окончившейся гибелью обеих конфликтующих сторон [22].; 2) политическая консолидация помещичье-буржуазной оппозиции в земско-городских организациях в военно-промышленных комитетах, взявших на себя часть бремени по материально-техническому, санитарному и продовольственному снабжению армии; 3) обострение противоречий в «верхах», оселком которых стал Распутин и распутинщина при дворе.

Однако первым по важности фактором был рост революционного, особенно рабочего движения в стране. Это был ключевой фактор, непосредственно приведший к февральским событиям 1917 г. Этапы рабочего движения, которые мы охарактеризуем предельно кратко, свидетельствовали о его стремительном расширении. Первый такой этап — всеобщая забастовка иваново-вознесенских рабочих в августе 1915 г., закончившаяся расстрелом демонстрации, в результате которого было убито и ранено 40 человек, в их числе несколько видных рабочих-большевиков. Известие о расстреле вызвало стачки солидарности рабочих Петрограда, Нижнего Новгорода, Сормова и Тулы. Непосредственным продолжением этих событий были сентябрьские выступления рабочего класса, и прежде всего известная стачка рабочих на Путиловском заводе, повлекшая за собой запрос в Думе, обсуждение в Особом совещании по обороне и т. д. Петроградских рабочих поддержали политические выступления пролетариев Москвы, Саратова, Харькова.

Следующий этап рабочего движения пришелся на первую половину 1916 г. Хотя стачки этого периода по преимуществу носили экономический характер, они отличались исключительным упорством, большой длительностью и охватили уже свыше двух десятков губерний. Начало этой стачечной волне положила 100-тысячная забастовка петроградских рабочих в память Кровавого воскресенья в январе 1905 г. Политическими стачками в ряде районов российский пролетариат отметил также годовщину Ленского расстрела и праздник 1 Мая.

Последний и решающий этап, завершившийся восстанием столичных рабочих и солдат Петроградского гарнизона в конце февраля 1917 г. и приведший к падению самодержавия, начался осенью 1916 г. Этот этап характеризовался огромным размахом стачечного движения, его непрерывностью, преобладанием политических стачек над экономическими.

Крестьянское движение в годы войны не приняло сколько-нибудь широкого размаха, тем не менее революционный потенциал деревни, возраставший из года в год в связи с тяготами войны и крестьянским разорением, был очень велик. В этой связи необходимо также отметить рост волнений и революционных выступлений в армии и на флоте по мере накопления усталости от войны и понимания ее антинародной, империалистической сущности. Весьма значительным фактором вызревающей революции явился также рост национально-освободительного движения на окраинах России, наиболее ярким проявлением которого было восстание в Средней Азии в 1916 г. под руководством Амангельды Иманова.

Важнейшим условием всего развития революционного процесса в стране были то, что, несмотря на крайне тяжелые условия, в которых оказались большевики в годы войны, они полностью сохранили главенство в рабочем движении, лишив социал-оборонцев всяких шансов на лидерство в нем [23].

Обзор литературы, связанной с исследуемой темой и охватывающий период с начала ее появления и до 1960-х годов, сделан В. С. Дякиным [24]. Работы, вышедшие в 1960—1970-х годах, охарактеризованы нами в указанной выше монографии [25]. Что же касается зарубежной историографии, включая и белоэмигрантскую, то в 1960—1970-х годах появился ряд работ советских историков, анализирующих западнобуржуазную литературу по Февральской и Октябрьской революциям, к которым мы и отсылаем читателя [26].


1. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 17. С. 346.

2. Там же. Т. 20. С. 196.

3. Там же. Т. 21. С. 298.

4. Там же. Т. 20. С. 165.

5. Там же. Т. 17. С. 358.

6. Там же. Т. 21. С. 31—32.

7. Там же. Т. 22. С. 131.

8. Там же. Т. 1. С. 301.

9. Там же. Т. 17. С. 273—274.

10. Там же. С. 324. 11. Там же. С. 276.

11. Там же. С. 276.

12. Там же. С. 31.

13. Там же. Т. 16. С. 423.

14. Там же. С. 449.

15. Там же. Т. 17. С. 401.

16. Там же. Т. 23. С. 329—330.

17. Там же. Т. 22. С. 258—259.

18. Там же. Т. 23. С. 57..

19. Там же. Т. 31. С. 12.

20. Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1984.

21. Из новейших работ назовем: Минц И. И. История великого Октября. М„ Т. 1, 1967; 2-е изд. М., 1977; Емец В. А. Очерки внешней политики России, 1914—1917. М., 1977; История первой мировой войны, 1914— 1918. М., 1975. Т. 1—2; Строков А. А. Вооруженные силы и военное искусство в первой мировой войне. М., 1974. См.: также: Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы мировой войны (1914—1917). М., 1960; Он же. Экономическое положение России в годы первой мировой войны. М., 1973; Шацилло К. Ф- Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906—1914 гг.). М., 1968; Виноградов К- Б. Буржуазная историография первой мировой войны. М., 1962. Подробную историографическую сводку см.: Емец В. А. Указ. соч. С. 3—24. Из обобщающих работ следует в первую очередь назвать; История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1966. Т. 2; История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1968. Т. 6. Гл. 8, 9. См. также документальный сборник: Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1957. С. 1—11.

22. Аврех А. Я.. Указ. соч.

23. История СССР с древнейших времен... Т. 6. С. 600, 606—608, 613—620, 623—625 и др.

24. Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны, 1914—1917. Л., 1967. С. 3—16. См. также: Бурджалов Э. Н. Источники и литература по истории второй русской революции // Свержение самодержавия. М, 1970. В 1984 г, группа ленинградских историков выпустила большой труд, последняя часть которого посвящена царизму в годы первой мировой войны. Автором этой части является В. С. Дякин. Сравнение ее с его же книгой «Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны» (Л., 1967) показывает, что ничего существенно нового в ней не сообщается (Кризис самодержавия в России. 1895—1917 гг. Л., 1984. С. 543—654).

25. Аврех А. Я. Указ. соч. С. 6—9.

26. Иоффе Г. 3. Февральская революция в англо-американской историографии. М., 1970; Игрицкий Ю. И. Мифы буржуазной истриографии и реальность истории: Современная американская и английская историография Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1974. В книге дается также обзор предшествующей советской литературы, исследующей зарубежную буржуазную историографию социалистической революции в России, притом не только англо-американскую, но и французскую, западногерманскую, итальянскую и даже японскую. См.: Соболев Г. Л. Октябрьская революция в американской историографии, 1917—1970-е годы. Л., 1979.

Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Александр Воронский
«За живой и мёртвой водой»
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?