Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава 3.
Англия как прообраз расового единства (Volksgemeinschaft)

Великий, гениальный англичанин и его «терпеливые усилия» спасают нас от бунтов, республик, революций... которые сотрясают другие, не столь широкоплечие нации.

Теннисон

Народные движения не были революционными, а революционные движения не были народными (в Англии). Если и происходило народное движение, — это было движение черни, направлявшей свою ярость против диссидентов и реформаторов.

Томис и Холт. «Угроза революции в Британии: 1789-1848»

Подчинение, иерархия и отсутствие революционных настроений

Установлено, что в английском языке слово «вождь» (leader) до 1933—1945 гг. встречается несравненно чаще, чем слово «Führer» в немецком. (Когда эсэсовцам потребовалось «задокументировать» традицию фюрерства у прагерманцев, они субсидировали издание монографии об англосаксонском лексиконе.)[1] Например, британское радио, вещавшее на немецком языке, говорило о «вожде нижней палаты» (Führer des Unterhauses), о назначении вождя в результате консенсуса.

В Англии нового времени правительство — даже до реформы избирательной системы (т. е. во времена классовой дискриминации) — было правительством консенсуса (несмотря на то, что оно было олигархическим и коррумпированным)[2]. Интересно, что лишенные избирательных прав англичане все равно выступали в защиту своей страны от революционной Франции, декларировавшей свободу и права британцев. Слабое демократическое движение в Англии было быстро подавлено британским общественным мнением. В конттреволюционной Англии времен французских революционных войн реформаторы считались «изменниками»[3], а реформаторские идеи — «неанглийскими», «завезенными из Франции», поскольку правящий класс был одержим кошмаром якобинства; любое стремление к проведению социальных реформ воспринима-лось как «прелюдия к революции»[4]. Тот факт, что, в противоположность остальной Западной Европе, в Англии в 1789—1848 гг. не произошло никаких революций, можно объяснить, в частности, отсутствием у народа революционных настроений, несмотря на то, что английские крестьяне находились в худшем положении, чем крестьяне в дореволюционной Франции[5]. /94/

Таким образом, панический страх английского истеблишмента и буржуазии, опасавшихся, что кровавый бунт черни может переброситься из Франции в Великобританию, оказался напрасным. Тем не менее, эти страхи вылились в ряд репрессий. В стране был введен повсеместный надзор. Дэвид Уорралл охарактеризовал Британию 1790—1820 гг. как страну шпионов, в которой надзирали даже за надзирателями. В результате стало опасно высказывать любые критические замечания, пусть даже выраженные в скрытой форме, поскольку повсюду была сеть информаторов. Так, в 1803 г. англо-ирландский полковник Маркус Эдвард Деспард был казнен только за разговоры о восстании. В том же году было выдвинуто обвинение против великого английского лирика — мистика и хи-лиаста Уильяма Блейка*. В 1810 г. был заключен в тюрьму Уильям Коббетт, протестовавший против телесных наказаний в армии, а в 1812 г. двух распространителей его листовки наказали плетьми. В 1812 г. «радикальный» книготорговец Дэниэл Айзек Итон был по-ставлен к позорному столбу и заточен в тюрьму. Вся страна была опутана шпионской сетью министра внутренних дел лорда Сидмута. Стоит также упомянуть резню при «Питерлоо» (1819, Манчестер, увековечена Перси Биши Шелли**[6]) и зверскую бойню, устроенную драгунами в Бристоле и унесшую 500 жизней (1831). В 1839 г. полиция открыла огонь по демонстрации чартистов, требовавших всеобщего избирательного права, а в 1852 г. было выдвинуто обвинения против 1500 забастовщиков[7].

* Блейк писал: «Пусть раб восстанет. Его цепи разбиты. Его тюрьмы не стало... Ангел Альбиона яростно сжигает».
** «И вот гляжу, в лучах зари,
Лицом совсем как Кэстльри (Каслри, министр короны),
Убийство, с ликом роковым,
И семь ищеек вслед за ним...»
(Маскарад анархии / Пер. К. Бальмонта // Шелли П. Б. Избранное. М., 1997. С. 89.)

Отсутствие в Англии революционных настроений превращалось в предмет гордости — например, для Теннисона[8]. А в 1797 г. будущий премьер Джордж Каннинг описывал, как английские «якобинцы» безуспешно пытаются подбить беднейшее население на мятеж против империи[9].

В Великобритании — даже во время Французской революции — народные массы выступали не против господствующих классов, без труда удерживавших власть, «а против мнимых врагов “церкви и короля”». Томис и Холт отмечали, что если в Англии и происходило народное движение, то «это было движение черни, направлявшей во имя церкви и короля свою ярость против церковных дисси дентов /95/ и реформаторов». Например, бунты в декабре 1792 г. были направлены против парламентской реформы. Предшествующие же народные возмущения (1780) имели своей целью не допустить улучшения положения католического меньшинства. Подобные побуждения проистекали из «темных страстей», схожих с нацистской не-навистью, — писал Джеральд Ньюмэн, сравнивший протестантского фанатика тех времен Джорджа Гордона с Адольфом Гитлером. Как раз такая чернь в 1791 г. сожгла дом видного богослова, ученого и радикала Джозефа Пристли.

Именно такая контрреволюционная атмосфера 1795—1820 гг. — репрессии, антиинтеллектуализм и фанатизм — способствовала быстрому росту духовной и социальной сплоченности, сословной солидаризации английского общества. Эта реакция родилась в самых глубинах и захватила все классы. «За Церковь и Короля!», — скандировала Англия. Страна была охвачена паникой, вызванной воображаемым вторжением французов и подстрекаемым французами бунтом ремесленников и рабочих (а может быть, и интеллектуалов, управляемых из Франции, «небританских радикалов» в духе Вольтера, адепта «безбожия и революции»). «Этот панический страх перед революцией на много десятилетий определил отношение британского общества к радикально настроенным элементам», — такой вывод сделал Джеральд Ньюмэн[10].

Народное движение было не революционным, а ксенофобским; оно как бы предвосхитило поддержку рабочими британских расистов в XX в. (и уже в конце XIX в.). (Такая реакция не являлась чем-то новым: «Уже с XVI века нападения на иностранцев... случались (в Англии) достаточно часто. Инстинктивная ксенофобия, по-видимому, уже на протяжении многих веков являлась эндемической чертой местного городского жителя... Наличие такой ксенофобии в течение очень длительного периода английской истории является бесспорным».) Для английских рабочих, способных на выступления, характерна была «не готовность требовать фундаментальных изменений», даже в рамках господствующей социальной системы, а «готовность искать себе жертвы среди политических новаторов». Для английских рабочих — даже во время их обнищания — раса значила больше, чем класс[11]. Немногочисленные английские революционеры остались в изоляции. А правящий режим Британии успешно клеймил чисто реформаторские устремления меньшинств как «непатриотические».

Преступление по определению должно было носить неанглийский характер. Так в 1790 г. британские суды считали, что в основе преступной деятельности кроются французские корни. К 1803 г. в глазах англичан французы стали олицетворять преступность и ди кость: /96/ неконтролируемые страсти, садизм, животные инстинкты, каннибализм, сексуальное насилие, содомию и тому подобное. За 140 лет до распространения нацистских представлений о большевиках аналогичная пропаганда велась англичанами в отношении французов: «(революционно настроенных) французов нельзя назвать людьми, это какой-то особый подкласс существ, какой-то подвид монстров...» Плакат с надписью: «Подходят ли французы хоть для одной из наших человеческих игр? Смог бы француз сыграть с нами в крикет? Да, пожалуй, с таким же успехом мы могли бы играть с обезьянами...» (1803) можно назвать еще одним из самых безобидных. А с 1846 г. обычных преступников в Англии стали называть «уличными арабами», «английскими кафрами» и «готтентотами»[12].

Внутри Англии никогда не было «пятой колонны». Ведь англичане — даже беднейшие — принимали свое низкое положение в социальной иерархии как данность и в своем верном послушании оставались солидарны с господствующими классами. Они испытывали не ненависть к высшему сословию, но удовлетворение от того, что кто-то занимает еще более низкое, чем они сами, положение. «Англичане смотрят вниз с презрением, а вверх — с восхищением. В Англии нет предпосылок для... революции», — такой вывод делал автор «Английской идеологии».

Высказываясь против повышения значимости народного представительства, в 1910 г. приводился такой аргумент: Англичанин прежде всего англичанин, не важно, рабочий он или лорд[13]. К такой же дисциплинированной общности стремился шеф гестапо Генрих Гиммлер, требуя от «народа» порядка и подчинения как «основ его силы» (причем сначала порядка и подчинения, а потом уже столько раз заклинаемого «единения»)[14].

Именно такое расовое единство грезилось доктору Геббельсу как прототип его национал-социалистического «Volksgemeinschaft». Еще в 1930 г. он не раз восхищался национальной сплоченностью «политически воспитанного народа», образцового в своем стремлении сформировать единонаправленную национальную волю[15]. И в 1939 г., когда была развязана война, Геббельс ссылался на то, что в Англии сознание национальной принадлежности — нечто само собой разумеющееся, тогда как в Германии его только внедряют как очередную задачу, имеющую первостепенную важность*.

* Поводом для этого высказывания послужил упрек, прозвучавший по британскому радио, вещавшему по-немецки, мол, в Англии каждый вправе слушать передачи из Германии, а в гитлеровской Германии тех, кто слушает зарубежные радиостанции, строго наказывают (прим. автора).

Однако доктор Геббельс мог ссылаться и на то, что и в Англии дело объединения нации — уже и при жизни Гитлера — не обходи лось /97/ без казней. В ходе Первой мировой войны (1914—1918 гг.) 269 британских солдат были казнены за дезертирство, в то время как в вдвое более многочисленной кайзеровской армии за подобное правонарушение было казнено «лишь» 18 солдат. За шесть месяцев до немецкой революции 1918 г. баварский наследник престола принц Рупрехт с завистью смотрел на Британию, расправившуюся с таким количеством дезертиров. Мотивом для казни британцев послужило не столько желание покарать виновных за их конкретное преступ-ление, сколько желание преподать урок остальным солдатам. Нацисты воспринимали британскую беспощадность как ключ к собственному успеху во Второй мировой войне. В результате за период 1939—1945 гг. в гитлеровской армии за дезертирство было казнено 10000 человек, а в британской армии — ни одного[16].

Ведь, в конце концов, не прошло еще и 21 года со времени успешного восстания немцев против собственных властителей, в то время как в английской истории таких прецедентов не было с XVII века. На своих военных судах англичане не поднимали красных флагов с 1797 г.*. Английские моряки, даже насильно направленные на службу во флоте, не жалея себя, защищали своих повелителей. И не потому, что боялись наказания: «человек будет трудиться, чтобы избежать кнута, но его невозможно заставить идти в смертельный рукопашный бой... врываться на борт вражеского корабля и брать его штурмом, скорее уж с абордажной саблей в руках он пойдет против собственных офицеров», — справедливо отмечал Филип Мейсон. Немецкие же матросы подняли революционные флаги на военных кораблях своего кайзера и в начале ноября 1918 г. Немецкие революционеры победили в 1849 г. в Бадене и в Баварском Пфальце — хоть и не устояли против прусской интервенции — в 1918 г. — в Киле, а в 1920 г. и в Берлине (сорвав капповский контрреволюционный путч). Немцы положили за дело революции только в 1848—1849 гг. и в 1918—1919 гг. несравненно больше жизней, чем англичане за предыдущие два с половиной века. (Именно после того как на континенте участились восстания, политически бесправным англичанам «в качестве профилактики» постепенно даровали «врожденные права англичанина».) Ведь малообеспеченные англичане в целом намного покорнее мирились со своим под-чиненным социальным положением, чем многие поколения немцев. А после казни пяти немецких мятежников в Чикаго (1886) /98/ среди американцев был поднят крик: «Англосаксонской расе господ всерьез грозит опасность социальной катастрофы, если ее сомнут революционные расы!»[17]. Под «революционными расами» (ведь зачинщикам мятежа как врагам надлежало быть иностранцами) имелись в виду как раз немцы.

* Английские моряки провозгласили «Floating Republic» (плавучую республику (англ.)) и грозили блокировать Лондон; но когда их требования были удовлетворены, моряки его британского величества вновь подняли на мачте его флаг, чтобы защитить Англию от флота Нидерландов, ставших якобинскими (прим. Автора).

Мятежники — так повелось — были «изменниками» не только для Адольфа Гитлера. Вполне логично, что будущий фюрер всех немцев ссылался на слова (сказанные еще до того, как сложилось убеждение, что «Гитлер — это Германия, а Германия — это Гитлер») некоего британского полковника — привыкшего к английской модели «расового единства», привыкшего к социальной сплоченности англичан, к отсутствию в Великобритании революционных настроений. «У немцев каждый третий — предатель», — утверждал он[18].

Напротив, «Англия не ведет переговоров с предателями» — так гласил ответ, полученный в 1938 г. немецкой группой сопротивления во главе с генералом Фричем*, когда последний заклинал мистера Невилла Чемберлена не отдавать Судетскую область «фюреру», не поддаваться на его угрозы и дать возможность этим немецким офицерам свергнуть и арестовать Гитлера еще в самом начале его военной акции. Ведь в Англии — прямо-таки как в образ-цовом национал-социалистском «расовом единстве» — сопротивление «своему правительству» квалифицировали как низкую измену «своей стране».

* Фрич Вернер фон, барон (1880—1939) — нем. воен. деятель, генерал, с 1935 г. — главнокомандующий, в 1938 г. снят с этой должности за разногласия с Гитлером.

С таким же отношением столкнулся и немецкий социал-демократ Вернер К., когда в 1938 г. попросил политического убежища в Великобритании. При официальном собеседовании судья, принимавший решения, спросил его, почему тот не хочет оставаться в Германии, на своей родине? Узнав, что Вернер не согласен с политикой тамошнего правительства, судья обрушился на него: «Так вы хотите жить в Англии, чтобы так же действовать против нашего правительства?»*.

* Когда проситель возразил, сказав, что он — противник национал-социализ-ма, судья спросил переводчика: «Что это такое?» И тот ответил: «Не знаю, ваша честь, — возможно, что-то вроде лейбористской партии» (прим. Автора).

Этим можно объяснить то, почему к интернированным иностранцам, жертвам фашизма в их собственных странах, в Англии относились жестче, чем к британским фашистам. Ведь, в конечном счете, последние считались патриотами Британии, в то время как первые — предателями своей страны. Подчас интернированные /99/ оказывались просто в невыносимых условиях. Так, двое бывших узников гиммлеровских концлагерей покончили с собой в Англии. Таким образом, английский патриотизм однозначно оценивал экзистенциальное неприятие правящего в отечестве режима как бесчестное предательство. В Англии принцип «My Country, right or wrong» («Это моя страна, права она или не права») стал частью «здорового» национального чувства (формирования которого так добивался национал-социализм), и дело обошлось даже без «völkische» доктрины о расовом единстве. В Англии не понадобилось и особой партийной идеологии, к которой так стремился Альфред Розенберг. Этот рейхсляйтер совершенно правомерно выдви-нул следующий довод: сэр Освальд Мосли вполне мог бы не называть свою партию партией британских фашистов[19]. А британские идеологи фашизма по праву настаивали на том, что за ними стоит прочная и давно сложившаяся британская традиция — в частности, от Эдмунда Бёрка до Бенджамина Дизраэли[20].


Примечания

1. Tennyson, quoted in: Matthew Arnold, Culture and Anarchy (1965), pp. 150 f; Herbert Beer, Fülirers und Folgen. Herrschen und Beherrscht werden im Sprachgut der Angelsachsen: Ein Beitrag zur Erforschung von Fuhrertum und Gefolgschaft (Breslau, 1939), cited in: G. Strobl, The Germanic Isle. Nazi perceptions of Britain (Cambridge, 2000), pp. 83f, 243.

2. Thomis & Holt, Threats of Revolution in Britain, p. 128.

3. John Morley, The life of Richard Cobden (London, 1903), p. 130.

4. Thomis & Holt, Treats of Revolution in Britain, p. 23; G. M. Trevelyan, History of England, Vol. Ill (New York, 1952), p. 85, 87, 89-92.

5. Thomis & Holts, Treats of Revolution in Britain, p. 128; cf. E. S. Thompson, The Romantics. England in a revolutionary age (New York, 1997), pp. 9, 43, 16, 2, 165; Wingfield-Stratford, The Squire and his Relations, p. 246; Don Herzog, Poisoning the mind of the Lower Orders, p. 124f.

6. Kenneth Neill Cameron, The Young Shelley. Genesis of a Radical (New York, 1950), p. 160.

7. David Worrall, Radical Culture. Discourse, Resistance and Surveillance 1790—1820 (Detroit, 1992), pp. 6-7, 60-61, 68; William Blake, Poems. Edited by W. H. Stevenson (London, 1971), p. 194; Geoffrey Pearson, Hooligan. Ahistory of respectable fears(New York, 1983), p. 180, 157; A. L. Motion, Volksgeschichte Englands (Ost-Berlin, 1956), S. 385, 433, 406, 435, 480; Kenneth Neill Cameron, The Young Shelley, Genesis of a radical (New York, 1950), S. 160; Friedrich Heer, Europa, Mutter der Revolutionen, S. 40f.

8. Matthew Arnold, Culture and Anarchy (1867) (New Haven, USA, 1994), p. 77.

9. Ibid., p. 147 mit Anfuhrung von George Canning, «Anti-Jacobin».

10. Friedrich Heer, Europa, Mutter der Revolutionen, S. 31.

11. Thomis & Holt, Threats of Revolution in Britain, p. 23, 130; Gerald Newman, Rise of English Nationalism (London, 1977), pp. 209, 231, 232; Christopher Husbands, «Racial attacks. Persistance of racial harassment in Britain's cities»: T. Kushner and K. Lunn (Editors). Traditions of Intolerance... in Britain (Manchester, 1989), p. 98.

12. Raphael Samuel (Editor), Patriotism. The making and unmaking... Vol. I (1989), pp. 266—268; G. Pearson, Hooligan. A history of respectable fears (as note 236), p. 159.

13. G. E. Watson, English Ideology. Studies in the language of Victorian politics (London, 1973), p. 190, quoting A. Tocqueville, Journeys to England and Ireland of 1835 (London, 1968), p. 60; Gerwin Strobl, The Germanic Isle. Nazi perceptions of Britain (Cambridge, 2000), p. 31; Lord Selbourne quoted in G. R. Searle, Corruption in British politics 1895-1930 (Oxford, 1987), p. 116; Paul Kennedy & A. Nicholls (Hrsg.), Nationalistand racialist movements in Britain (Oxford, 1981), S. 30.

14. Heinrich Himmler, Geheimreden, S. 44.

15. Thomis & Holt, Threats of Revolution in Britain, S. 28; Joseph Goebbels, «Erziehung und Führerschicht»: Nationalsozialistisches Jahrbuch (München, 1930), S. 180, 181.

16. Christoph Jahr, Gewöhnliche Soldaten, Desertion und Deserteure im deutschen und britischen Heer 1914-1918 (Göttingen, 1998), S. 18, 162, 205, 240, 338, citing Julian Putkowski and Julian Sykes, Shot at Dawn (Barnsley, 1993), p. 243.

17. Philip Mason, Prospero's Magic. Some thoughts on Class and Race (London, 1962), p. 106; John Higham, Strangers in the Land. Patterns of American Nativism 1860—1925 (Westport, USA, 1981), S. 138, zitiert «Business Magazine» Public Opinion (1886), S. 355: «Age of Steel».

18. Adolf Hitler, Mein Kampf (München, 1940), S. 251; vgl. Schwind-Waldeck, Wie deutsch war Hitler? (Frankfurt, 1979), S. 165.

19. Arthur Marwick, The Home Front. The British and the Second Wforld War (London, 1976), pp. 36f; Peter and Leni Gillman, «Collar the Lot!» How Britain interned and expelled its Wartime Refugees (London, 1990), p. 286; Hubertus Prinz zu Löwenstein, Abenteurer der Freiheit (Frankfurt, 1983), S. 231; R. Thurlow, Fascism in Britain (New York, 1987), p. 221; R. Cecil, The Myth of the Master Race, p. 176.

20. James Drennan, Der britische Faschismus und seine Führer (Berlin, 1934), S. 230.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?