Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава II Жизнь на чужбине

1. Борьба за существование

Возникнув как явление политическое, эмиграция все время дробилась и раскалывалась по причинам не только политическим. Жизнь эмигрантской массы была связана с необходимостью приспосабливаться к новым условиям, изворачиваться, бороться за существование. Тяжелые испытания обрушились на многих эмигрантов с первых же их шагов за рубежом. В пьесе М. Булгакова «Бег» и в фильме, поставленном по этой пьесе, весьма красочно показан эмигрантский быт в Константинополе 1920 г. с его хаосом, вакханалией, дикой враждой и той беспощадной борьбой, которую вели «все против всех», чтобы не погибнуть.

Толпы русских бродили по городу. Никто ничего не знает. Ни у кого нельзя добиться никакого толку. Крымские деньги потеряли всякую цену. На улицах и базарах продавали последние вещи, вывезенные из Крыма, продавали все, что можно было продать. Рассказывали, что один бывший фабрикант продавал для публикации в печати свой «пророческий» сон о свержении большевиков в Москве. Продавал за «бесценок» — всего за 50 лир.

Все перемешалось. Бывший губернатор стал лакеем, обладатель громкой аристократической фамилии — шулером. Те, кто был выброшен революцией, находили для себя совершенно необычные занятия. Врангелевец, бежавший из Галлиполи на греческом пароходе, спрятавшись в его люке, рассказывал потом, что в Константинополе он цеплялся буквально за все. «Кем я только не был: и прачкой, и клоуном, и ретушером у фотографа, мастером игрушек, судомойкой при столовке, продавал пончики, был хиромантом и грузчиком в порту»[1].

Один за другим открывались и прогорали русские рестораны, тысячи лир проигрывались в лотошных клубах, на тараканьих бегах. Ростовские скаковое общество, вывезшее в Константинополь своих лошадей, быстро прогорело из-за дороговизны кормов, а тараканов прокормить ничего не стоило. Ипподром заменил стол. На нем были устроены желобки, по ним бежали тараканы, испуганные электрическим светом. На тараканов ставили, как на лошадей.

На неимущих русских смотрели как на прокаженных, вспоминал очевидец. Их положением пользовались французские /80/ власти, которые вели усиленную вербовку в колонииальные легионы в Африке и на Ближнем Востоке.

В одном из приказов по Донскому корпусу объявлялось, что в результате соглашения, главнокомандующего (генерала Врангеля) и командира французского оккупационного корпуса производится запись казаков на службу во французский иностранный легион. «Умеющие ездить верхом, — указывалось в приказе, — могут быть отправлены во французскую армию в Леванте (на Ближнем Востоке), ведущую операцию в Киликии» [2]. Записалось до трех тысяч казаков. В Марселе, где собирались «легионеры», с ними подписывался контракт на пять лет. Но вот выдержка из письма капитана Архипова, уже «понюхавшего пороху» в составе легиона. «Отношение настолько хамское, — пишет капитан, — что едва хватает сил удержаться... кормят настолько скверно, что даже вспоминаю Галлиполи. В последних боях погибло очень много русских» [3].

Здесь уместно привести рассказ другого офицера — некоего Николая Матина, который был завербован в иностранный легион в декабре 1920 г. [4] Более шести лет прослужил он легионером кавалерийского полка в Алжире, Тунисе и Сирии. После Марселя, куда Матин прибыл из Константинополя, он почувствовал себя уже на положении арестанта. Сторожевая служба, которую пришлось нести в Африке, на границе с Триполитанией, в условиях жаркого климата с каждым днем становилась все тяжелее. Началось массовое дезертирство. Казаки, завербованные в легион, бежали сами не зная куда, лишь бы уйти. Их ловили, отдавали под суд, отправляли на каторжные работы без зачета срока службы.

Группа легионеров, в составе которой был Матин, применив оружие против гумов (арабы, находившиеся на службе во французской полевой жандармерии), захватила баркас и пыталась скрыться морем. Баркас сел на мель, беглецы были настигнуты и должны были сдаться французам. Потом — каторжная тюрьма, свинцовые рудники, освобождение через десять месяцев (в декабре 1923 г.) по амнистии и снова служба в легионе. Участвуя в Сирии в боевых действиях против друзов, Матин был тяжело ранен. Его освободили по болезни от службы, и он смог наконец возвратиться во Францию, имея пенсию в 44 франка. «Все мною пережитое за это время, — писал Матин в своих воспоминаниях, — настолько озлобило меня, что я решил ни в коем случае не оставаться во Франции, а уехать».

Куда только не попадали русские эмигранты! Вот еще воспоминания. Их автор — А. Яблоновский — журналист, активно сотрудничавший в белой прессе. Когда гражданская война на Юге России подходила к концу, он бежал за границу при помощи англичан. Свои записки Яблоновский назвал /81/ «Гости английского короля» (Этот документ любезно был предоставлен автору писателем В. И. Ардаматским.). Начав читать, мы сразу же понимаем, что в этом названии только ирония. «Англичане, которые нас эвакуировали из Новороссийска, — вспоминает автор, — почему-то упорно скрывали, куда, в какую страну нас везут». Но вот наконец после долгих мытарств пароход с эмигрантами отдал якорь в большой гавани Александрии. Потом — длинный поезд, заполненный только русскими..; Чем дальше идет поезд, тем больше наседает пустыня. Кончается зеленая лента растительности, и только ровная песчаная поверхность. Раскаленный песок, раскаленное мутное небо и горячий ветер. На песке белые палатки. Это все, что приготовили англичане для «гостей английского короля», пытался иронизировать автор.

Вскоре Яблоновский прочитал правила поведения живущих в лагере. Чаще других в тексте этих правил, написанных английским комендантом, встречалось слово «воспрещается». Воспрещалось ходить на базар, на станцию железной дороги, разговаривать с пленными турками, обращаться с просьбами непосредственно к коменданту и т. п. Провинившихся отправляли в специальный дисциплинарный лагерь. Оказалось, что уехать из Египта можно было только с разрешения англичан, уплатив 80 фунтов стерлингов. Яблоновский подробно рассказывает о том, к каким ухищрениям он должен был прибегнуть, чтобы собрать необходимую сумму. Короче говоря, для английской колониальной администрация в Египте эти люди, выброшенные из России, не представляли никакого интереса. Яблоновский в своих записках как бы оправдывается, что боится «говорить дурно об англичанах». Как-никак, пишет он, «это они вывезли нас из ада гражданской войны», й все же ему трудно удержаться; не жалея красок, он пишет о бездушии и грубости английских чиновников.

Первое время в эмигрантских лагерях усиленно велась вербовка и на работы в южноамериканские страны. Некоторые бросались искать счастья на кофейных плантациях Бразилии, на тяжелых работах в джунглях Парагвая и Перу. Около 1500 человек уехали прямо из Галлиполи [5]. Потом стали поступать сообщения о том, что бразильское правительство не намерено давать врангелевцам земли. Оно хочет использовать их как белых рабов. Каждый заключивший контракт попадал в полную зависимость к хозяину плантации. Точно неизвестно, сколько людей там погибло от лихорадки, нищеты и непосильной работы. По существу кончилась неудачей и попытка привлечь некоторую часть эмигрантов для работы в сельском хозяйстве Канады. Из-за отсутствия денег для оплаты этого путешествия только 294 эмигранта смогли добраться туда к осени 1923 г. Как сообщает /82/ канадский автор, еще 625 человек приехали из Харбина в течение последующих нескольких лет [6].

В разных странах оказанием материальной и другой помощи эмигрантам занимались десятки благотворительных организаций. В одном Берлине их было до 60, но многие из них из-за отсутствия средств быстро прекратили свою деятельность [7]. 17 марта 1921 г. в Праге было создано Объединение российских земских и городских деятелей (Земгор). Пользуясь обширной финансовой поддержкой чехословацкого правительства, Земгор организовывал столовые, общежития, профессиональные курвы, медицинскую помощь. Однако неполитической эта организация была только формально. Комитет пражского Земгора возглавляли эсеры, сначала В. М. Зензинов, потом В. Я. Гуревич и И. М. Брушвит. Тогдашнее чехословацкое правительство щедро субсидировало эсеров. «Здесь мы пользуемся полной самостоятельностью и свободой», — сообщал из Праги Зензинов. 21 декабря 1921 г. он получил от Бенеша единовременно, без каких-либо условий, 80 тыс. крон [8].

Только за период с мая по декабрь 1922 г. руководство Земгора получило из фондов чехословацкого Министерства иностранных дел 200 тыс. крон, а в январе 1923 г. — 460 тыс. крон. Земгор финансировали и чехословацкий Красный Крест, и Легиобанк, и другие организации [9]. Финансовая помощь эсерам со стороны чехословацкого правительства оказывалась неоднократно, и между эсеровскими руководителями шла даже борьба за право контроля над этими средствами.

Как сообщалось в чехословацкой печати, сохранилось достаточно много материалов об оказании такой помощи не только эсерам, но и многим другим эмигрантским группировкам. Некоторым эмигрантам выплачивались крупные пособия. Например, Д. С. Мережковскому и 3. Н. Гиппиус, отношение которых к Советской России было особенно враждебным, премьер-министр Антонин Швегла установил пособие в размере 3 тыс. крон в месяц [10]. Потом было подсчитано, что всего в рамках помощи различным эмигрантским организациям в Чехословакии было выплачено; в 1921 г. — более 10 млн. крон, в 1922 г. — около 50 млн., в 1923 г. — более 65 млн. и в 1924 г. — около 100 млн. крон.

В системе Земгора работали экономический кабинет под руководством С. Н. Прокоповича, Институт изучения России и другие учреждения, которые вели систематическое наблюдение за политической, социальной, хозяйственной и культурной жизнью Советской республики. Как уже отмечалось, руководители «русской акции» в Чехословакии преследовали далеко идущие цели — сохранение и подготовку кадров для будущей буржуазной России. Отсюда особое внимание, которое уделялось оказанию помощи эмигрантам-студентам. К 1 января 1924 г. в чехословацких высших учебных заведениях обучалось 3245 русских [11]. /83/

Организации бывших земских и городских деятелей существовали также в Белграде и Париже. В последнем Земгор возглавлял князь Г. Е. Львов — премьер-министр Временного правительства первого состава. Общая сумма расходов комитета Земгора в Париже достигла в 1925 г. 5 600 тыс. франков, из них свыше 4/5 (более 4 600 тыс. франков) было израсходовано на школьное дело, на организацию обучения детей эмигрантов [12].

С помощью Земгора и других благотворительных организаций создавались русские школы по типу старых гимназий и реальных училищ. Русская гимназия в Париже, начавшая работать осенью 1920 г., просуществовала 40 лет. За это время было выдано свыше 900 аттестатов зрелости. Это редкий случай. Обычно русские школы, стихийно возникавшие в разных местах, прекращали свою деятельность довольно быстро. Разумеется, все дело организации школьного образования для детей эмигрантов складывалось под влиянием определенных идейных принципов и установок. «Кто платит деньги, тот и заказывает музыку». В королевстве Сербии, Хорватии и Словении (Югославии), например, действовала особая Державная комиссия, которая следила за использованием ассигнований на школьное дело. Здесь находились Крымский кадетский корпус (в Белой Церкви), Донской кадетский корпус (в Билече), Русский кадетский корпус (в Сараеве). В начале 20-х годов в них готовились молодые кадры для белой армии, которую тогда еще надеялись возродить. Вообще в Югославии велась довольно точная статистика детей русских эмигрантов. В 1924 г. их было 5317, в том числе школьного возраста (с 6 до 18 лет) — 4025, дошкольного возраста — 1292; мальчиков — 3005, девочек - 2312 [13].

В Чехословакии благодаря щедрой помощи буржуазного правительства в 1922 г. была основана «реформированная реальная гимназия» (Прага, на Страшнице) с мужским и женским пансионами. В 1928 г. она полностью перешла в ведение Министерства просвещения. В ней училось 230 человек. Наиболее значительным средним учебным заведением была русская гимназия в Моравской Тржебове. В 1924 г. там занимались 545 учеников [14]. Окончившие получали аттестат зрелости и принимались в высшие учебные заведения Чехословакии. Образование и воспитание, полученные в гимназиях, пансионах, лицеях, в которых занималась в целом очень небольшая часть эмигрантской молодежи, формировали жизненную позицию, основанную на системе буржуазных ценностей. На это и рассчитывали те, кто создавал и финансировал такого рода учебные заведения. Нужно также иметь в виду, что во многих странах, где жили эмигранты, русских школ вообще не было или они постепенно закрывались. Всем русским школам в Польше, пишет П. Е. Ковалевский, в 20-е годы было предложено перейти на польский язык. Систематически проводилась румынизация в захваченной Румынией Бессарабии [15]. /84/

В разных странах возникали так называемые эмигрантские комитеты или объединения. Опять-таки их заявления о том, что они находятся вне политики, служили своего рода дымовой завесой. В Париже эмигрантский комитет возглавлял В. А. Маклаков. Обладая большими личными, связями, он в качестве председателя эмигрантского комитета защищал перед французскими властями юридические права эмигрантов.

В Чехословакии во главе совещания, а потом объединения эмигрантских организаций (в отличие от Земгора, где руководили эсеры) находились деятели кадетского направления: профессор А. С. Ломшаков, князь П. Д. Долгоруков, Н. И. Астров и др. В объединение входило свыше 40 эмигрантских организаций — союзы земледельцев, писателей и журналистов, врачей, артистов, Крестьянский союз, Общество русских инженеров и техников, Красный Крест, православный приход и даже Братство по погребению православных в Праге. Правление объединения поддерживало постоянные связи с Министерством иностранных дел Чехословакии.

Занимаясь вопросами правового положения эмигрантов, образованием, трудоустройством, получением въездных и выездных виз, объединение эмигрантских организаций было тем не менее далеко не индифферентным в политическом отношении. «Само собой разумеется, — писал Д. И. Мейснер, который на протяжении ряда лет являлся членом правления и секретарем объединения, — что политика, как почти в каждом эмигрантском общественном начинании, стояла за фасадом этих объединений» [16].

В феврале 1921 г. Международный комитет Красного Креста предложил Совету Лиги Наций назначить комиссара по делам русских беженцев. Им стал известный полярный исследователь и общественный деятель норвежец Фритьоф Нансен. Дочь Ф. Нансена Лив Нансен-Хейер, написавшая «Книгу об отце», вспоминая о его деятельности по возвращению на родину рядовых эмигрантов, отмечала, что Нансену часто приходилось действовать почти в одиночку, вопреки сопротивлению Лиги Наций и многих политиков [17].

По предложению Нансена для эмигрантов были введены удостоверения личности (так называемый нансеновский паспорт). К сентябрю 1923 г. проект паспортов был одобрен 31 государством. Однако наличие нансеновского паспорта не освобождало их владельцев от многих трудностей. Как вспоминают бывшие эмигранты, с этим паспортом было нелегко переехать из одной страны в другую. Никто не хотел их принимать, и многие эмигранты вынуждены были жить нелегально, рискуя в любой момент оказаться в тюрьме.

Созданная Нансеном организация занималась главным образом вопросами подыскания работы и размещения эмигрантов. По официальным данным, 25 тыс. беженцев получили работу в Америке, Австрии, Бельгии, Болгарии, Чехословакии, Германии, /85/ Венгрии и Югославии [18]. Это были весьма скромные результаты. Отовсюду поступали сообщения о бедственном положении русских эмигрантов.

Со временем материальное положение русских в Константинополе стало еще хуже. В докладе Верховного комиссара по делам беженцев Совету Лиги Наций отмечалось, что в начале 1924 г. в этом городе появились новые тысячи русских безработных. Этому способствовали ликвидация русских организаций, запрещение практики русским врачам и адвокатам, закрытие русских аптек и ресторанов, замена русских рабочих турками [19].

В том же докладе отмечались тяжелые условия, сложившиеся для многих русских эмигрантов в Германии. Безработица и рост дороговизны в этой стране создавали для них дополнительные трудности, так как эмигранты не могли претендовать на государственное пособие по безработице. По закону об иностранных рабочих, действовавшему в Германии, предпочтение при устройстве на работу отдавалось немцам. 2 февраля 1926 г. был издан новый закон, согласно которому иностранные рабочие могли получить работу лишь в том случае, если работодатель имел на это особое разрешение [20].

Американский историк Роберт Вильямс описывает обстановку, которая сложилась в Берлине в начале 20-х гг. Юго-западная часть этого города выглядела как русский пригород. На эту особенность обратил внимание и Илья Эренбург. Не знаю, писал он в своих воспоминаниях, сколько русских было в те годы в Берлине, наверно, очень много, так как на каждом шагу можно было услышать русскую речь [21]. И другие наблюдатели отмечают, что русский Берлин жил своей странной и неправдоподобной жизнью. Он был наводнен представителями интеллигентских профессий, среди которых были философы и писатели, музыканты и художники, но также и очень много разного рода темных дельцов, биржевиков и спекулянтов всех размеров и оттенков. В 6 часов вечера на Таненциенштрассе начинался разлив «русской спекулянтской стихии». В широком русле этого потока, делился своими впечатлениями один из эмигрантских авторов, по улице неслись: «...котиковые манто, сине отштукатуренные лица, набегающие волны духов, бриллианты целыми гнездами, жадные, блудливые глаза в темных кругах; в заложенных за спину красных руках — толстые, желтые палки-хвосты, сигары в брезгливых губах, играющие обтянутые бедра, золотые фасады зубов, кроваво-квадратные рты, телесно-шелковые чулки, серая замша в черном лаке, и над всем отдельные слова и фразы единой во всех устах валютно-биржевой речи...» [22]

Широкую известность в то время получила афера, предпринятая неким Троицким. В 1923 г. он появился в Берлине и предложил свои услуги по помещению капиталов, при этом обещал платить до 15% в месяц. Нашлись желающие из числа /86/ русских эмигрантов, у которых еще сохранились фунты и доллары. Сначала Троицкий аккуратно платил, и клиентура росла. Жил он весело, часто устраивал приемы, на которых пили и ели бывшие генералы и дипломаты. «Операция» по опустошению эмигрантских карманов продолжалась около года. Быстро пришло банкротство, и все вкладчики лишились своих сбережений. «Потеря нами денег, — записал в дневнике генерал фон Лампе, — увы, совершившийся факт. Троицкий и его семья бежали в Париж и оттуда, кажется, дальше. Мрачно!» [23]

Многие наблюдатели отмечали происходящую в эмигрантских кругах имущественную дифференциацию. И хотя проблема социального расслоения эмигрантской массы не подвергалась серьезному изучению, все говорит о том, что этот процесс по-разному в отдельных странах, но постоянно имел место. Среди русской эмиграции сразу же обнаружился определенный слой «устроившихся» за рубежом. К этому слою относились те представители буржуазии и привилегированных сословий, которые имели за границей солидные денежные средства. Некоторые из них успели уехать еще в 1917 г., даже до Октябрьской революции.

Людьми со средствами, по крайней мере первое время, были всякого рода спекулянты, разбогатевшие в годы мировой войны, генералы и офицеры белых армий, разными путями присвоившие казенные деньги и ценности. «В этой «зарубежной» России, — писал генерал А. А. Игнатьев, — люди расценивались прежде всего по имевшимся в их распоряжении деньгам. Не все ли было равно, откуда эти деньги происходили?!» [24] Сам Игнатьев, бывший царский военный атташе во Франции, имел на своем счету огромные суммы. Он передал их потом Советскому правительству. Но это был факт исключительный. Бывшие дипломаты тратили оставшиеся в их распоряжении доллары и франки на поддержание эмигрантских контрреволюционных организаций. А в это время тысячи рядовых эмигрантов терпели нужду и лишения.

О тяжелых материальных условиях определенной части русских беженцев сообщали из Сербии, несмотря на помощь, которая оказывалась белоэмигрантам королевским правительством этой страны. Из данных, приведенных в докладе Верховного комиссара по делам беженцев Совету Лиги Наций (март 1924 г.), следует, что 30% из 15 тыс. русских эмигрантов, проживавших в Латвии, находились в «совершенной нищете». Похожая картина была в Литве, Эстонии, Финляндии, Греции и других странах. «Экономический кризис, — говорилось в докладе, — осложняет положение». Отмечались также «ужасные условия» жизни тысяч беженцев, рассеянных на обширной китайской территории: «Мало надежды на то, чтобы они нашли постоянный заработок в Китае» [25].

Некоторые факты о жизни русских эмигрантов в Китае сообщил Г. Г. Пермяков, проживающий ныне в Хабаровске. Он /87/ вырос и получил образование в Китае, с 1939 по 1945 г. был сотрудником советского генерального консульства в Харбине и хорошо знал многих эмигрантов. Более 20 тыс. русских, рассказывает Г. Г. Пермяков, жило в Шанхае. Это город-котельня, где молодые люди сгорали очень быстро: влажный климат, жара, большая скученность в китайской части города, плохая вода, болезни и нищета делали свое дело. Значительная часть русских в Шанхае находилась на самой низкой ступени социальной лестницы. Но были и врачи, коммерсанты, шоферы, полицейские. В шанхайских ресторанах играли русские музыканты: пианисты, скрипачи, саксофонисты. Несколько тысяч русских в 20-е гг. обосновались в Тяньцзине. В этом городе, как и в Шанхае, хозяйничали иностранные концессионеры, и русские в поисках средств к существованию брались за любую работу.

Повествуя о жизни на Дальнем Востоке, в таких центрах эмиграции, как Харбин и Шанхай, советская писательница Н. И. Ильина в своем романе «Возвращение» нарисовала картину безысходности, нужды, лишений, которые были уделом многих эмигрантов. Сложность эмигрантской жизни, ее суровая действительность приобретают здесь очень конкретное выражение. Исторический роман, автор которого сама была свидетелем многих событий, может служить в известной мере источником для понимания реальной обстановки, познания деталей быта русских эмигрантов в Маньчжурии. Перед читателем проходят самые разные типы этих людей: активные белогвардейцы и фашисты, политиканы всех мастей, продажные журналисты, опустившиеся, растерявшие свой талант поэты и художники, продающие себя образованные девицы и многие, многие другие. Тем, кто был в стороне от политики и главную свою заботу видел только в поисках места, где больше платят, вдруг становилось ясно, что все усилия тщетны, потому что ни изменить, ни улучшить свою жизнь они не могут. Так рассуждает в романе и Софья Павловна — жена погибшего белогвардейского офицера, заброшенная в Харбин с потоком беженцев. С тревогой она думает о судьбе своей дочери. Что ее ждет? Та же бедность, те же унижения, тот же безвыходный круговорот белки в колесе... Примерно так думали и тысячи рядовых безвестных эмигрантов, влачащих на чужбине жалкое существование.

По данным, собранным эмигрантскими земско-городскими организациями, в 27 странах Европы и Азии в 1925 г. в помощи нуждалось около 500 тыс. эмигрантов [26]. В это время Франция, где после мировой войны не хватало рабочих рук, предложила предоставить работу русским эмигрантам, способным работать. Туда потянулись не только люди со средствами, но и десятки тысяч гонимых безработицей эмигрантов. По словам Л. Д. Любимова, их можно было встретить на шахтах Лотарингии, на текстильных фабриках севера Франции, на фермах юга, на парижских заводах, в Бельфоре, Гренобле, Рубе, Крезо, /88/ Южине, Клермон-Ферране, в самых глухих французских деревнях.

Французские предприниматели заключали с бывшими офицерами, солдатами и казаками контракты, в которых определялись срок договора, величина платы за труд и другие условия. Только приехав во Францию, многие обнаружили, что оплата для них установлена самая низкая. «Проработавши два дня, — писал из Кнютанжа (Лотарингия) один из русских эмигрантов, — мы узнали, что плата нам 15 франков за 8 часов исключительно тяжелого труда под землей, а контракт был подписан на 19 франков. Работали в парах с итальянцами, которые получали 25 — 30 франков» [27]. В этом местечке на заводах и шахтах насчитывалось тогда около 1000 русских эмигрантов.

Газета «Возрождение» напечатала 3 января 1926 г. заметку о русской колонии Кнютанжа. Бросается в глаза характерная черта — наличие эмигрантских организаций разных политических направлений. Всего во Франции их было зарегистрировано более 300. Самыми крупными в Кнютанже были отделения Российского общевоинского союза и Союза галлиполийцев, наряду с ними казачья организация, самостийная украинская «громада», группа Республиканско-демократического объединения. Состав очень неустойчив. Многие, отбыв здесь контракт, снимались с места и старались переехать в Париж или другие города, где работа была легче, а зарплата выше. В «эмигрантских низах» большинство людей не хотело уже заниматься политикой.

О своей жизни в Париже во второй половине 20-х и в 30-е гг. рассказывал мне В. Б. Сосинский. В 1920 г. он — двадцатилетний юноша — оказался в эмиграции вместе с остатками белой армии, попал во Францию, работал на заводах Рено. «Когда осточертел мне Рено, — вспоминал Сосинский, — я начал свое многолетнее путешествие по типографиям. Но до этого еще годик проработал у знаменитого в те годы в Париже фотографа Петра Шумова». Здесь Сосинским были сделаны фотопортреты М. Цветаевой, А. Ремизова, А. Куприна и др. Потом устроился в типографию на улице Менильмонтан. Сначала самая простая работа, прошел через разные типографские профессии, научился верстать книги, газеты, журналы. Около года был директором типографии. Сосинский говорил, что совсем неблагодарным для него занятием — нудным и оскорбительным — была работа в торговой фирме, когда приходилось ходить по квартирам и предлагать купить какие-нибудь изделия, которые никто не покупает.

Париж считался своего рода центром эмиграции. Жизнь русских эмигрантов во Франции описана довольно подробно. Из мемуаров Л. Д. Любимова, Б. Н. Александровского, из других изданий можно многое узнать о ней. Некая общая тенденция усматривается в стремлении представителей бывших привилегированных сословий «сохраниться если не как класс, то как /89/ круг, в котором все знают друг друга». Однако не многим эмигрантам этого поколения удалось пробиться в верхи французского буржуазного общества. Проходили годы, мир потрясали бурные события, история открывала свои новые страницы, а эти люди, независимо от их социального положения во Франции, упорно продолжали мыслить и чувствовать категориями прошлого.

Сознание того, что ты здесь в общем-то никому не нужен, оказывало особое влияние на эмигрантскую психологию. Писатель А. Толстой подметил эту важную особенность мироощущения человека без родины. Русских беженцев раздирала сложность собственной личности. Поставленные вне закона, они примирились бы даже с имущественными потерями, но «никак не с тем, что из жизни может быть вышвырнуто его «я»» [28]. Роберт Вильямс назвал это явление «комплексом выживания», который характеризуется постоянным мечтанием, верой в оптимистические фантазии, сопровождаемой часто крайней депрессией, потерей чувства времени [29].

Вместе с тем заявления об аполитичности, надпартийности, желании остаться вне политики вызывали острую полемику в эмигрантской печати. Русская эмиграция после Октябрьской революции стала явлением политическим, не случайно она получила название «белой эмиграции» и была — при всем многообразии ее группировок — антисоветской, антибольшевистской по своей сущности. Наиболее откровенные эмигрантские идеологи при всяком удобном случае старались напомнить о том политическом значении, которое имел сам факт пребывания в эмиграции. «Самое наше существование за рубежом России, с сохранением нашего состояния русских, не принявших чужого подданства, — говорилось в передовой «Возрождения», написанной по поводу десятилетия газеты, — уже есть политическое действие. Поэтому всякий из нас» хотя бы он не принимал участия в непосредственных политических актах, одним пребыванием в состоянии эмигранта уже утверждает свою политическую сущность. В таких условиях призыв к аполитичности просто противоречит объективно существующим фактам» [30].

Ощутимые удары русской эмиграции во многих странах, в том числе во Франции, нанес мировой экономический кризис 1929—1933 гг. В эти годы прекратилась вербовка рабочих на французские предприятия. Тысячи людей оказались без работы. Жить становилось все труднее и труднее. В наиболее тяжелом положении были некоторые женщины, лишившиеся источников существования. «Пробовала бегать по объявлениям, — писала одна бывшая аристократка в октябре 1931 г., — но скоро убедилась, что это только потеря времени и энергии, так как ни один работодатель не берет старую иностранку, когда на то же место имеется десять молодых французских кандидаток» [31].

Не все выдерживали тяжелые испытания судьбы. Моральное опустошение, отчаяние, сознание иллюзорности своего положения /90/ приводили часто к трагедиям. Но здесь же рядом — отдельные «удачники», люди с упорной волей, сокрушающей все препятствия. Такие не брезговали ничем. Один 25-летний никому не известный русский эмигрант, промышлявший платными танцами, вдруг женится на шестидесятилетней принцессе (сестре последнего германского императора Вильгельма). Другой эмигрант, бывший кавалерийский офицер, покорил сердце принцессы Бонапарт. Три грузина — братья Мдивани — прославились своими браками с голливудскими кинозвездами. Л. Д. Любимов вспоминает и своего младшего брата, который женился на дочери бомбейского «хлопкового короля». В том мире были приемлемы все пути в борьбе за место под солнцем. Бывший царский министр финансов П. Л. Барк превратился в финансового эксперта английского королевства, получил титул сэра. Участник убийства Распутина — князь Феликс Юсупов открыл в Париже салон мод. Кое-кто занялся торговлей, сумел стать фермером, содержателем ресторана. Ресторан, открытый петербургским поваром Корниловым, некоторое время считался одним из лучших во французской столице. В архивной коллекции сохранилось пространное письмо В. А. Маклакова из Парижа, датированное 9 ноября 1923 г. На 15 страницах машинописного текста он рассказывает одному из своих знакомых об условиях жизни в тех кругах эмиграции, с которыми Маклаков был больше всего связан. Это яркий рассказ о том, как «не пропали» и хорошо «устроились» его друзья по адвокатуре — кадеты Аджемов, Тесленко и Кистяков-ский. Первый «ухитрился устроить выгодную финансовую операцию и получил гонорар сразу наличными - 250 тыс. фунтов стерлингов», второй — состоит «членом правления банка и юрисконсультом в нескольких очень денежных предприятиях», третий — тоже член правления банка и «начал опять загребать большие деньги». Маклаков живописует некоторые подробности быта этих преуспевающих дельцов. У Аджемова прекрасная квартира, собственный автомобиль, соответствующие этому круг знакомых и манеры. Не так давно, пишет Маклаков, он был приглашен на обед к Тесленко, «где застал таких денежных тузов, каких в прежнее время трудно было бы увидеть у явного кадета и радикала». Что касается Кистяковского, то, по словам Маклакова, он «еще потолстел, ходит с развальцем, всегда в сопровождении присосавшихся к нему паразитов, на всех глядит с той усмешкой, свысока, с которой умные и взрослые люди взирают на глупую молодежь» [32]. Но, оказывается, таких «устроившихся» удачников не очень много, замечает Маклаков, и теперь мало-помалу все приходят к нищете, и адвокатам, как и многим другим, все меньше есть что делать и чем жить.

Массовым явлением в довоенном Париже стали русские таксисты — бывшие казаки, офицеры и даже генералы, предпочитающие в известной мере независимую работу на авто работе на /91/ фабрике или заводе. Их число достигало трех тысяч. В эмигрантских кругах работа «парижского извозчика» считалась хорошо оплачиваемой. И даже после войны, в пятидесятых годах, по подсчетам корреспондента газеты «Таймс», 750 водителей парижских такси были русскими, их средний возраст в это время составлял 64 года [33].

В 30-х гг. снова началась тяга эмигрантов в Южную Америку в поисках счастья. Кому-то, может быть, «повезло», как, например, одному бывшему офицеру, который за 250 долларов в месяц отправился в Колумбию в качестве военного инструктора, когда эта страна вела войну с Перу. Как об удаче рассказывали и о судьбе другого бывшего офицера, получившего концессию на разведение крокодилов вблизи бразильского города Белей дель-Пара. Но большинство постигли горькие разочарования. За последние пять-шесть лет, сообщала одна эмигрантская газета в конце 1934 г., из Франции в Аргентину переселилось много русских в чаянии «манны небесной», но они пополнили армию нищих, голодных и безработных. А сколько погибло на корчевке пней, на рубке леса, на кофейных и тростниковых плантациях! Очень трудно было найти себе применение представителям интеллигентских профессий. Врачи должны были иметь диплом аргентинского университета, инженеры столкнулись с перепроизводством специалистов, и от всех требовалось знание испанского языка [34].

О своей работе в Парагвае и Аргентине в эти годы рассказал вернувшийся на родину после долгих лет эмиграции крупный ученый-гидроэнергетик, доктор наук Н. Г. Кривошеин. «Тридцать лет жизни в Южной Америке, — писал он, — прошли в постоянной погоне за заработком... За 16 лет работы в Парагвайском университете из-за отсутствия оборудования мне не удалось для моих исследований провести ни одной лабораторной работы» [35]. Кривошеин сетовал на то, что в Парагвае долгие годы мертвым грузом лежали рукописи его работы по гидродинамике.

Как утверждает Д. И. Мейснер, вопрос о том, должна ли эмиграция «входить» в местную жизнь, принимать гражданство тех стран, где она живет, превратился в свое время в пред мет спора. П. Б. Струве, например, считал, что должна. По опубликованным за границей данным, за первые десять лет примерно 10 тыс. эмигрантов приняли французское гражданство [36]. Но, как уже отмечалось, многие русские эмигранты в первом поколении оказались почти неспособными к ассимиляции. Более того, по мнению Б. Н. Александровского, то, что они находились на низшей ступени общественной лестницы, заставляло. их резко отрицательно относиться к стране, в которой они жили. Правда, есть и другие мнения. «Я люблю Францию искренне и давно, — писал Л. Д. Любимов, — как страну, где я прожил лучшую часть сознательной жизни, а французская культура дорога мне с юношеских лет» [37]. /92/

Каковы бы ни были особенности жизни в той или иной стране, эмигрантский быт представлял собой причудливое переплетение старых традиций и привычек с новыми навыками. Характерным явлением эмигрантской жизни была православная церковь. По воскресеньям и праздничным дням толпы русских эмигрантов шли в церковь не только отдать дань традиции, попытаться при помощи религии отвлечь себя хотя бы на время от реальностей мира, но и для того, чтобы послушать хор, узнать последние новости, может быть, подзанять денег, сговориться о встрече и т. д. В Париже, по разным данным, было от 10 до 30 русских церквей, в том числе православный собор на улице Дарю. Причем так уж повелось, вспоминает Л. Д. Любимов, что в церквах у правого клироса собиралась эмигрантская «знать», а еще большая толпа — во дворе.

Борьба церковников за власть сразу же породила разногласия. Зарубежная русская православная церковь раскололась на два основных течения. В августе 1922 г. на соборе зарубежных архиереев в югославском городе Сремски Карловцы митрополит Антоний (Храповицкий) был поставлен во главе архиерейского синода, который претендовал на управление всей русской церковью. Другую часть зарубежной русской церкви возглавлял митрополит Евлогий, обосновавшийся в Париже. В 1921 г. он принимал участие в съезде монархистов, но потом постепенно занял особую позицию, объявил «аполитичность» церкви и стал называться митрополитом западноевропейских русских православных церквей, провозгласив их самостоятельность.

Последовали взаимные обвинения в ереси. Евлогианцы ставили в вину митрополиту Антонию изданный им катехизис православной веры, где он будто бы допустил искажение евангельских текстов. Антонианцы тоже не остались в долгу. Среди разных обвинений в адрес митрополита Евлогия было обвинение его в том, что сергиевское подворье в Париже устроено им на еврейские и масонские деньги. Но больше всего церковных иерархов волновали вопросы, кто кому подчинен, кто кого запрещает, отлучает или благословляет.

Митрополит Евлогий в августе 1926 г. настойчиво призывал свою паству: «Возлюбленные во Христе братия и сестры! Мне вверено святейшим патриархом (Имелся в виду патриарх Московский и всея Руси Тихон (В. И. Белавин), умерший в 1925 г.) управление западноевропейскими церквами, и я не могу от этого отказаться, не могу сойти с этого пути... Как и прежде, слушайте меня, как высшего законного архипастыря, и не принимайте никаких других распоряжений в церковной жизни, откуда бы они ни исходили, без моего согласия».

А в распространенном через полгода послании митрополита Антония утверждалось: «Мы не можем признать многих прав /93/ митрополита Евлогия, которые он приписывает себе путем произвольного толкования патриарших указов. Митрополит Евлогий стал явно покровительствовать модернизму как в области христианского вероучения, так и в сфере церковной жизни» [38]. Шли годы, но свара между «отцами церкви» продолжалась. В октябре 1930 г. митрополит Евлогий жаловался на очень грубые выпады против него со стороны митрополита Антония. «Новое произведение митрополита Антония, — писал Евлогий, — шито старыми, гнилыми нитками неправды». Борьба велась и за право владения церковным имуществом. Евлогий возбудил судебные иски и обвинял Антония в том, что тот отнял у него часть «вверенной ему епархии» в сеял «смуту и разделение». Все попытки церковного примирения оказались безуспешными. Положение, которое сложилось в церкви, накладывало свой особый отпечаток на весь эмигрантский быт.


1. Федоров Г. Путешествие без сентиментов (Крым, Галлиполи, Стамбул). Воспоминания беженца. Л, — М., 1926, с. 154.

2. Коллекция ЦГАОР СССР: Из приказа по Донскому лагерю. Остров Лемнос. 28 января 1921 г.

3. Коллекция ЦГАОР СССР.

4. Там же: Из воспоминаний Николая Матина.

5. Русские в Галлиполи. 1920—1921 гг. Берлин, 1923, с. 427.

6. Balawyder A. Russian Refugees from Constantinople and Harbin, Manchuria enter Canada (1923—1926). — Canadian Slavonic Papers. Vol. XIV, N 1, Spring 1972, p. 22, 27.

7. Volkmann H.-E. Die Russische Emigration in Deutschland. 1919—1929. Wurzburg, 1966, S. 13.

8. Русские в Праге. 1918—1928 гг. Прага, 1928, с. 10; Коллекция ЦГАОР СССР: Зензинов — Чернову. 8 октября 1921 г.; Rude Pravo, 1968, 17 kvetna.

9. Cech V. Ruska emigrace a pomocna akce ceskoslovenske burzoasie ve dvacatych letech. — Vysoke uceni technicke. Brno (Kniznice odbornych a vedeckych spisu...) Dilci studie kateder spolecenskych ved... z roku 1966. Sv. B-2. Brno, 1968, s. 54.

10. Коллекция ЦГАОР СССР: Н. Крамарж (жена К. П. Крамаржа) — Струве. Прага, 9 февраля 1924 г.

11. Cech V. Op. cit., s. 56, 64.

12. Коллекция ЦГАОР СССР: Информационный листок российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей. Париж.

13. Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. История и культурно-просветительная работа русского зарубежья за полвека (1920—1970). Paris, 1971, с. 46—47, 59.

14. Там же, с. 48.

15. Там же, с. 49-51.

16. Коллекция ЦГАОР СССР: Воспоминания Д. И. Мейснера.

17. Нансен-Хейер Л. Книга об отце. Л., 1971, с. 332—333.

18. The Refugees. Information section. Geneva, 1938, p. 13, 14.

19. Коллекция ЦГАОР СССР: Информационный листок российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей. Париж.

20. Volkmann H.-E. Op. cit., S. И, 12, 31.

21. Williams R. Culture in exile: Russian emigres in Germany. 1881 — 1941. London, 1972, p. 312; Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. — Собр. соч. в 9-ти тт., т. 8. М., 1966, с. 407.

22. Коллекция ЦГАОР СССР: Из рукописи Ф. Степуна «Мысли о России».

23. Дневник фон Лампе. 29 июня 1924 г.

24. Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю, т. 2. М., 1955, с. 325.

25. Коллекция ЦГАОР СССР: Информационный листок российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей. Париж.

26. Там же: Из меморандума международному конгрессу о миграциях. Копия.

27. Там же: Письмо Овчинникова из Кнютанжа. 25 июля 1925 г.

28. Толстой А. Эмигранты. — Собр. соч. в 10-ти тт., т. 4. М., 1958, с. 279.

29. Williams R. Op. cit., p. 323.

30. Возрождение, 1935, 25 июня.

31. Коллекция ЦГАОР СССР: Письмо за подписью С. В. Клиши. 23 октября 1931 г.

32. Там же: Маклаков В. А. — Мебелю М. А. 9 ноября 1923 г. Париж.

33. Times, 1958, September 26.

34. Последние новости, 1933, 30 июня.

35. Голос Родины, 1961, №16 (513), февраль.

36. Kovalevsky P. La dispersion Russe: a travers le Monde et son role culturel. Paris, 1951, p. 9.

37. Александровский В. Н. Из пережитого в чужих краях. М., 1969, с. 164; Любимов Л. На чужбине. М., 1963, с. 126.

38. Возрождение, 1926, 9 августа; Коллекция ЦГАОР СССР: Из послания архиерейского синода русской православной церкви за границей. Сремски Карловцы, 1927, 18/31 марта.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?