Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава III Часть II

2. Белоэмигрантский «активизм»

На протяжении многих лет не только делались попытки объединить силы белой эмиграции, но и продолжалась в разных формах ожесточенная борьба против Советской власти. Белоэмигрантский «активизм» во второй половине 20-х и в 30-е гг., по мере сокращения общего фронта политической эмиграции, стал, может быть, более изощренным, более склонным к разным авантюрам. Зарубежный съезд, который сам был выражением белоэмигрантского «активизма», попыткой (правда, безуспешной) собрать силы для нового похода, при всех разногласиях по конкретным вопросам высказался вполне определенно за борьбу до конца, за борьбу разными способами. На съезде были сделаны и некоторые практические шаги в этом направлении — заслушан, например, доклад члена бюро Лиги по борьбе с III Интернационалом («Лиги Обера») Ю. И. Лодыженского. Докладчик, соблюдая особую осторожность, предпочел широко не освещать основные направления деятельности лиги. Он указал только, что штаб-центры, образованные ею в разных странах, должны привлекать к своей работе лиц, «сочувствующих борьбе с большевиками» [1].

В своей книге «Профессиональный антикоммунизм. К истории возникновения» писатель и публицист Эрнст Генри посвятил много страниц «Лиге Обера». Согласно его данным, с 1924 по 1927 г. были проведены четыре международные конференции лиги — в Париже, Женеве, Лондоне и Гааге. Появились сообщения, что на пятой конференции в Женеве в 1928 г. присутствовали «виднейшие политики» некоторых стран [2]. Правда, имена их не были названы.

Известные врангелевцы стали доверенными корреспондентами «Лиги Обера». В Берлине таким корреспондентом был генерал фон Лампе, Он вел секретную переписку с Ю. И. Лодыженским, который находился в Женеве. Судя по этой переписке, усиленно собирались, введения о местных условиях, о возможностях вовлечения в эту организацию новых лиц. В начале /122/ 1928 г. было объявлено об учреждении постоянного секретариата русской секции лиги, который имел своих представителей в семнадцати странах.

Э. Генри приводит выдержку из циркуляра секретариата, опубликованного на французском языке в 1929 г. Мы находим здесь явно рекламные утверждения о том, что «лига укрепляется и растет изо дня в день», что она представляет собой «генеральный штаб антибольшевизма» и работает над осуществлением своих главных целей... [3] Налицо были все те же попытки оказать сопротивление любому новому признанию Советского государства на международной арене, способствовать разрыву дипломатических отношений с СССР там, где они уже установлены. Весьма претенциозными выглядели заявления о «создании межправительственного союза для борьбы против большевизма» и об «окончательном устранении Коминтерна и большевистского правительства». Однако в жизни все оказалось гораздо сложнее. В некоторых странах национальные центры «Лиги Обера» существовали больше на бумаге, «объединяя горстки прожженных русских белогвардейцев и таких же местных маньяков и ультра» [4]. Русская секция явно преувеличивала свои силы и возможности. Попытка создания антикоммунистического «священного союза», как было задумано «Лигой Обера», позорно провалилась.

Антикоммунистическая лига была тесно связана с генералом Врангелем и другими руководителями РОВС — Российского общевоинского союза, наиболее крупной контрреволюционной организации за рубежом. В 20—30-х гг. РОВС развернул свои отделы и отделения во многих странах, сначала в Европе, а потом в Америке и Китае. По замыслу организаторов Союза он должен был стать чем-то вроде рыцарского ордена, члены которого связаны общим обетом. Где бы ни находился член РОВС, кем бы он ни работал, от него требовали дисциплины, боевой готовности и активности. В одном из документов Союза его цели были сформулированы лаконично и недвусмысленно: «РОВС с радостью Пойдет на сотрудничество с государством, которое заинтересовано в свержении Советской власти и образовании в России общенационального правительства» [5].

Штаб РОВС, расположенный на улице Колизе в Париже, протянул свои щупальца по всему миру. Здесь управляли довольно сложным хозяйством. Это было больше, чем военное министерство белой эмиграции. В 1932 г. М. Кольцов инкогнито, под видом французского журналиста, побывал в этом логове контрреволюции. О своих наблюдениях он рассказал потом в небольшом очерке. И мы можем представить обстановку этих комнат, почувствовать даже особый их запах— «кисловатый, с отдушкой аниса, сургуча и пыли». На деревянных стойках вдоль стен были расставлены книги, папки с делами, кипы старых бумаг. А на стенах портреты: Николай II, великий князь Николай Николаевич, Колчак, Врангель. Благообразные седеющие /123/ господа перекладывали на столах книги и бумаги. Это полковники, секретари штаба. Кольцов узнал и советские издания: пачка номеров журнала «Плановое хозяйство», комплекты «Красной звезды», «За индустриализацию», «Вестника воздушного флота». У полковников немало работы. Они строчат бумаги, составляют циркуляры, диктуют их машинисткам. Сколько лет прошло, замечает Кольцов, с тех пор как советские полки победили, разогнали и вышвырнули белую армию, развеяли ее клочья по ветру, а здесь, на улице Колизе, все еще пытались управлять разбитыми человеческими судьбами [6].

В начале 30-х гг., по данным справки штаба РОВС, в Союзе были зарегистрированы 40 тыс. членов (а в 20-х гг. — до 100 тыс.). При этом указывалось, что в случае активных действий это число может быть увеличено в 2—3 раза. Солдат Деникина и Врангеля или казак, обманом посаженный на корабль и увезенный куда-нибудь в Аргентину, не мог и через десять лет вырваться из цепкой паутины. Большую часть РОВС составляли бывшие офицеры. Их возраст все время изменялся в сторону повышения. В начале 30-х гг. средний возраст младших чинов уже составлял 32 — 35 лет. Опаленные войной, лишенные родины, ожесточенные, многие из них ждали своего часа. Им вдалбливали, что их снова призовут в поход, и они еще надеялись встать под знамена белых полков. Наиболее одержимые в свободное от работы время садились за военные учебники, карты, схемы.

Главари РОВС издают приказы о создании целой системы кружков и курсов: низших — для подготовки унтер-офицеров, средних — для младших офицеров, высших — для штаб-офицерских должностей. В Париже под руководством генерала Н. Н. Головина, некогда профессора императорской Николаевской военной академии, работали Высшие военно-научные курсы, где бывшие офицеры и генералы изучали опыт гражданской войны, знакомились с организацией и боевой подготовкой Красной Армии. Цель курсов, говорилось в инструкции, помочь офицерам русской армии «следить за развивающимся военным делом, по возможности, за военной техникой, изучая наиболее интересную военную литературу Запада и Советской России» [7].

Группы и кружки военного самообразования были созданы в Югославии, Болгарии, Бельгии, Англии и других странах. Вот выдержка из приказа по третьему отделу РОВС, центр которого находился в Софии: «Во всех полковых группах, всем офицерам, а также унтер-офицерам и вольноопределяющимся со средним образованием пройти повторительный курс по изданному в Париже учебнику для унтер-офицеров. Большие группы разбить на партии не более 10 человек» [8]. Было даже объявлено о приеме в полковые объединения молодых людей, достигших призывного возраста в эмиграции. Они должны были сдавать экзамены на чин унтер-офицера, а потом и на офицерский чин. /124/

Вся эта работа проводилась через отделы, которые охватывали членов Союза, проживающих на территории разных стран. В первый отдел (его начальником был генерал П. Н. Шатилов, который жил в Париже) входили: Франция с колониями, Англия, Италия, Голландия, Чехословакия, Польша, Финляндия. Центр второго отдела, начальником которого был генерал А. А. фон Лампе, находился в Берлине, и его влияние распространялось на Германию, Венгрию, Австрию, Эстонию, Латвию, Литву, Данциг. Сначала было создано пять европейских отделов, потом еще два североамериканских: к западу и востоку от Кордильер. Кроме того, председателю РОВС были непосредственно подчинены военные организации эмигрантов в Канаде, Южной Америке и Австралии. В 1928 г. был образован дальневосточный отдел РОВС, и его организации имелись в Дайрене, Мукдене, Харбине, Тяньцзине, Шанхае.

Прикрываясь вывеской организации комбатантов войны, РОВС развернул чрезвычайно активную контрреволюционную деятельность. Среди его генералов были еще полные сил белогвардейские военачальники, которые не могли смириться со своими поражениями, когда командармы Красной Армии прервали их генеральские карьеры. Генерал Шатилов, например, с которым встретился Михаил Кольцов, был активнейшим участником гражданской войны, боролся с Красной Армией на Северном Кавказе и на Украине, командовал кавалерийскими соединениями вплоть до конного корпуса, был ближайшим соратником, личным другом и бессменным начальником штаба Врангеля. Теперь в Париже в качестве начальника первого отдела РОВС он не только занимался поддержанием традиций белой армии, но и был одним из организаторов всей той деятельности, которая в закрытых документах называлась «тайной борьбой РОВС» и где использовались все средства: и разведка, и международный шпионаж, и политический террор.

В распоряжении руководителей РОВС находился так называемый «Фонд спасения России», из средств которого финансировалась разведывательная и подрывная работа этой организации в СССР. В документах Союза фонд еще называли «Особой казной для ведения политической работы по связи с Россией». По указанию великого князя Николая Николаевича руководство этой «работой» в РОВС было поручено генералу А. П. Кутепову, одному из самых беспощадных белогвардейских военачальников. Деньги поступали из самых разных источников. По сведениям, относящимся к 1927 г., одним из них был председатель «центрального объединения» А. О. Гукасов, который ежемесячно ассигновал РОВС определенные суммы. Членам Союза рассылались обращения, призывы вроде воззвания «Памятуйте о России». Все «чины», кому оно было адресовано, призывались, несмотря на тяжелое материальное положение, жертвовать в «Фонд спасения России» (помимо членских взносов, которые они должны были платить). Чтобы было ясно, куда идут /125/ средства этого фонда, здесь же пояснялось, что они расходуются «исключительно на противобольшевицкую работу». Каждый жертвователь, говорилось в другом документе РОВС, является участником широко разветвленной, самой большой активной организации в зарубежье [9]. При этом «жертвователи» предупреждались против излишнего любопытства. Нечего, мол, интересоваться, куда конкретно идут деньги, конспирация не позволяет отвечать на такой вопрос, иначе может пострадать успех «работы». И все же из-за того, как использовать средства фонда, возникали трения между Врангелем и Кутеповым, между Врангелем и великим князем.

В доверительной переписке руководителей РОВС высказывалось серьезное недовольство тем, что в разведывательной работе, которая велась под руководством А. П, Кутепова, имелись большие провалы. Постепенно выяснилось, что глубина их чрезвычайно велика. В одном из личных писем Врангеля имеется прямо-таки убийственное признание: «Попались на удочку ГПУ почти все организации, огромное большинство политических деятелей чувствуют, что у них рыльце в пушку, что углубление вопроса обнаружит их глупую роль» [10]. Генерал фон Лампе, которому было адресовано это письмо, сделал на полях около слов о политических деятелях пометку: «П. Б. Струве». Струве оказался, видимо, в «глупом положении» потому, что «добытая» им через Крамаржа — чехословацкого реакционного деятеля — крупная сумма была растрачена впустую. Деньги предназначались для Кутепова, для каких-то его разведывательных операций, но дело Кутепова, говоря словами Врангеля, рухнуло, как рухнули и все деньги, которые на это были добыты в разное время из всевозможных источников.

ВЧК — ОГПУ в 20-е гг. проводило смелые операции, в ходе которых чекисты сумели установить контакты со многими зарубежными контрреволюционными организациями, внедриться в Них, разгадать и предотвратить крупные антисоветские акции. Все это было похоже на детектив. И много лет спустя писатели Лев Никулин и Василий Ардаматский написали об этих событиях роман и повесть [11], взяв за основу подлинные, невыдуманные факты.

Операции, получившие условные названия «Трест» и «Синдикат-2», проводились почти одновременно. Они разрабатывались под непосредственным руководством Ф. Э. Дзержинского, его заместителя В. Р. Менжинского и начальника контрразведывательного отдела ВЧК — ОГПУ А. X. Артузова. В них участвовали видные чекисты Р. А. Пиляр, С. В. Пузицкий, В. А. Стырне, А. А. Ланговой, Г. С. Сыроежкин и др.

Ключевые роли руководителей монархической организации (операция «Трест») выполняли бывший действительный статский советник Александр Александрович Якушев (он же Федоров) и крупный военный специалист, бывший генерал царской армии Н. М. Потапов, перешедший на. сторону Советской власти /126/ с первых ее дней. «Трест» до 1927 г. успешно вел свою деятельность.

Прежде чем рассказать об этом несколько подробнее, вернемся ненадолго к 1923—1924 гг., когда проводилась операция «Синдикат-2». Она была задумана специально для завлечения на советскую территорию Б. В. Савинкова — одного из активных в то время руководителей зарубежной контрреволюции. Мы уже писали о его честолюбивых планах, о попытках активизировать действия созданного им «Народного союза защиты родины и свободы» (НСЗРиС). ГПУ учитывало эти обстоятельства.

Согласно разработанной в ГПУ «легенде», в Москве и других районах Советской России сформировалась и готовилась к выступлению подпольная антисоветская организация ЛД (либеральные демократы). Задача состояла в том, чтобы убедить Савинкова в силе этой оганизации, заставить поверить, что имеется возможность объединить ЛД и НСЗРиС, отделение которого якобы создано в Москве, что его будто бы ждут в России как признанного политического вождя. Молодой чекист Андрей Павлович Федоров (он же Мухин), которому была поручена роль члена ЦК ЛД, побывал в Вильно, Варшаве, Париже. Он встречался с Савинковым, его сподвижниками — Д. В. Философовым, Е. С. Шевченко, М. П. Арцыбашевым, вошел к ним в доверие и постарался убедить, что разногласия между «накопистами» и «активистами» в ЛД могут привести к расколу, если Савинков на месте не решит, кто прав.

Сохранились письма, которые писали из России полковник С. Э. Павловский и руководитель отделения НСЗРиС в Вильно И. Т. Фомичев. Оба были посланы Савинковым для проверки достоверности ЛД, но первый был арестован ГПУ и, спасая свою шкуру, писал то, что ему приказывали, а второй, оставаясь на свободе, стал жертвой разработанной ГПУ «легенды». В мае 1924 г., приехав второй раз в Москву, Фомичев присутствовал на инсценированном чекистами заседании руководства «контрреволюционной организации». После этого он писал Савинкову: «Встречаюсь с нашими общими друзьями и иногда принимаю участие на заседаниях главного правления, что дает мне возможность знакомиться с работой и главными членами правления, а также принять посильное участие в работе». Далее он сообщает, что письмо Савинкова главному правлению «фирмы» (ЦК ЛД) было получено через А. (А. П. Федорова) и обсуждалось на заседания. Письмо, уверял Фомичев, произвело хорошее впечатление, особенно «ваша поддержка осторожных...». Савинков, вероятно, не мог пройти равнодушно мимо следующего вывода Фомичева: «Все объединились в одной мысли: организация проделала большую подготовительную работу, накопила много сил и энергии, создала, благодаря имеющихся связей, благоприятные условия для работы, но нет опытного руководителя, т. е. вас, который мог бы эти силы, /127/ энергию, преданность делу умело и целесообразно использовать в интересах нашей работы» [12].

Потом Фомичеву дали возможность выехать за границу. Вместе с ним поехал и А. П. Федоров. 16 июля Философов писал Савинкову из Варшавы: «Сегодня телефон из Вильны, приехали Терентьич и Андрей (Фомичев и А. П. Федоров, они же — «внуки»). Сержа нет (имелся в виду Павловский)... В чем дело, ничего не знаю» [13]. Через несколько дней Философов снова пишет о «внуках», которые уже прибыли в Варшаву. Самый главный вопрос, по его словам, — это свидание Савинкова с Павловским [14]. Но Федоров в это время вез в Париж письмо от Павловского, в котором тот писал Савинкову, что не может приехать из-за ранениями настоятельно предлагал ему выехать в Москву для руководства организацией. Философов спешит сообщить Савинкову свое мнение. Он считает «разумным» то, что говорили ему «внуки». «Теперь уже вам надо решить, — пишет Философов, — наступил ли подходящий момент или нет» [15].

Савинков не стал ждать «выздоровления» Павловского и вместе со своими друзьями А. А. и Л. Е. Деренталь нелегально перешел советско-польскую границу. Он был арестован ГПУ в Минске, в 10 часов утра 18 августа 1924 г., а 27 августа в Москве начался судебный процесс. Операция «Синдикат-2» подошла к своему финалу.

Весть о суде над Савинковым и его признаниях вызвала за рубежом разные толки. Появились сообщения, что все будто бы было договорено с Савинковым заранее. Но вот уже после его самоубийства в газете «Последние новости» была опубликована статья А. А. Мягкова (мужа сестры Савинкова), который на основании изучения оставшегося архива Савинкова пришел к однозначному выводу: никакого предварительного соглашения у Савинкова с большевиками не было [16].

Не менее напряженно развивалась операция «Трест». А.А. Якушев, как представитель «Треста», встречался в Берлине с заправилами Высшего монархического совета, установил контакты с руководителями РОВС. Состоялась важная встреча с генералом Е. К. Климовичем — бывшим директором департамента полиции, выполнявшим у Врангеля функции начальника разведки. При этом присутствовали В. В. Шульгин и бывший сенатор Н. Н. Чебышев — человек, очень близкий к Врангелю. А. А. Якушев вел свою роль прекрасно. «На диване сидел приличный господин, лет так под пятьдесят, — вспоминал потом об этой встрече Чебышев. — Держался спокойно, говорил без всяких жестикуляций... ни тихо, ни громко, гладко, самоуверенно, немного свысока» [17].

Это была тонкая игра, и, чтобы вести ее, нужно было обладать железной выдержкой, незаурядной эрудицией, .находчивостью и полемическим даром. Генерал Климович вынес благоприятное впечатление от свидания с Федоровым (Якушевым). А дальше действие переносится в Париж, где представителю /128/ «Треста» удается завязать отношения с Врангелем и великим князем Николаем Николаевичем. Вообще события этой эпопеи развертывались в разных городах: Москве и Ленинграде, Варшаве и Ревеле, Гельсингфорсе и Париже. В течение нескольких лет деятельность «Треста» создавала у главарей контрреволюции за рубежом впечатление реальной силы организации, позволила предотвратить многие террористические акты, которые готовились в это время. «В Федорова уперлась вся разведка Кутепова» [18], — признавался Врангель после того, как операция «Трест» уже закончилась.

В результате действий «Трестам усилилась и внутренняя борьба в зарубежном лагере контрреволюции, в частности соперничество между Врангелем и Кутеповым. В орбиту «Треста» попадали все новые действующие лица: руководители Торгпрома, в том числе А. И. Гучков, идеологи евразийства, бывший премьер-министр В. Н. Коковцов. В рамках этой операции была осуществлена и поимка известного английского разведчика Сиднея Рейли.

Объявленный Революционным трибуналом врагом народа и в 1918 г. приговоренный (заочно) к расстрелу, Рейли не прекращал выступать организатором контрреволюционных заговоров, актов террора и диверсий, направленных против молодой Советской республики. Известно, что судьба свела его с Б. Савинковым, они были друзьями и Рейли даже принимал участие в налетах савинковских банд на советскую территорию. Сидней Рейли считался знатоком России и одним из лучших агентов «Интеллидженс сервис». В свободное время он вел в Лондоне светский образ жизни и пользовался репутацией человека, живущего на проценты с капитала.

Всякий раз, когда нужно было выполнить особенно трудное и грязное поручение, Рейли исчезал. О нем писали, что он почти не скрывал своей затаенной мечты быть спасителем мира от большевиков, прослыть Наполеоном XX века. Опытный разведчик, получив от Кутепова необходимые подтверждения, поверил в «Трест», в возможность контрреволюционного переворота и направился через Финляндию в Россию. В нашей печати рассказывалось о том, как начальник погранзаставы Тойво Вяхя, игравший роль сочувствующего «Тресту», встретил Рейли на границе. Потом, соблюдая необходимую осторожность, они ехали на двуколке, меся жидкую грязь, до станции Парголово, а оттуда на поезде в сопровождении Якушева Рейли направился в Ленинград. Это было 25 сентября 1925 г.

После дня, проведенного в Ленинграде, выехали в Москву. Воскресный день 27 сентября Рейли провел вместе с «руководителями» «Треста» на даче в Малаховке. Вели оживленную беседу, и Рейли давал советы, как достать денег на контрреволюционную работу, называл два возможных источника: нелегальную отправку за границу музейных ценностей и сотрудничество с английской разведкой. Сразу после беседы Рейли был /129/ арестован и доставлен в ОГНУ, где дал показания. Приговор Революционного трибунала был приведен в исполнение 5 ноября 1925 г.

Вскоре под наблюдением «Треста» была проведена еще одна акция, наделавшая в свое время много шуму. В конце 1925 — начале 1926 г. в Советской России побывал В. В. Шульгин. Им двигало прежде всего желание узнать о судьбе своего сына, который провал в годы гражданской войны. Но в то же время сам факт, что такой человек, как Шульгин, выдающийся деятель «белого движения», совершил безнаказанно рискованное путешествие, создавал впечатление большой силы «Треста», который обеспечил это предприятие. По возвращении Шульгин написал книгу «Три столицы», изданную в Берлине. В ней он рассказал о своем посещении Киева, Москвы и Ленинграда. Книга Шульгина откровенно, без всяких прикрас и вуалей, обнажает настроения, чувства, классовую позицию ее автора — непримиримого в то время врага Советской власти. И вместе с тем действительность оказалась сильнее многих его предубеждений. Он ожидал увидеть вымирающий русский народ, а увидел «несомненное его воскресение». Шульгин стал ощущать, что он входит в повседневную жизнь, интересуется ее деталями, сживается с нею. Прочитав в «Красной газете» статью по техническому вопросу, Шульгин вдруг взялся за перо и дополнил высказанные в ней мысли своими соображениями, а потом отослал заметку для напечатания в ту же газету, только подписал ее вымышленным именем и старательно изменил почерк. Шульгин заметил, что, оказавшись в России, быстро теряешь «отвращение к тамошней жизни, которое так характерно для эмигрантской психологии». В России ощущаешь, рассуждал он, что можно и при Советах работать над какими-нибудь изобретениями или научным трудом и «радоваться всяческим достижениям» [19].

Стремясь спасти свой «престиж» после многих провалов, зарубежная контрреволюция предпринимает в 1927 г. попытки организации ряда террористических актов. Эти выступления проходили на общем фоне обострения международной обстановки, усиления антисоветской кампании, которую в то время разжигали и направляли британские империалисты. 23 февраля 1927 г. английское консервативное правительство выступило с нотой, в которой выдвигались необоснованные обвинения в адрес Советского Союза.

12 мая в Лондоне был произведен налет на помещения советского торгпредства и англо-русского кооперативного общества для ведения торговых операций между СССР и Англией («Аркос»). Налетчики обыскали все столы и шкафы, взломали сейфы. А незадолго до этого, в апреле, банды Чжан Цзолина в Пекине устроили инспирированный Англией налет на советское полпредство. Следующим шагом в нагнетании антисоветской Истерии был разрыв 27 мая 1927 г. английским кабинетом /130/ министров торговых и дипломатических отношений с СССР. Эта акция была объявлением нового «крестового похода» против страны социализма, сигналом в тех сложных условиях для форсированной подготовки войны.

Выступая с интервью, опубликованным «Правдой» 26 мая 1927 г. в связи с действиями английского консервативного правительства Болдуина, заместитель народного комиссара по иностранным делам М. М. Литвинов напомнил, что оно пришло к власти, использовав во время избирательной; кампании подложный антисоветский документ — так называемое «письмо Зиновьева». За все время своего существования это правительство не прекращало антисоветских интриг, имевших целью изолировать Советский Союз, ослабить его, чтобы с большим успехом его уничтожить. Действуя открыто против СССР, английское правительство надеялось, что это будет примером для антисоветских выступлений в других капиталистических странах.

Такой ход событий явно устраивал авантюристические элементы белой эмиграции. «За последнее время международная обстановка решительно изменилась в нашу пользу» — этими словами А. И. Гучков начинал свое строго доверительное письмо П. Б. Струве. Для некоторых стран, рассуждал Гучков, борьбе с большевизмом стала вопросом национальными «Для Англии, например, вопрос крушения Советской власти, и притом в ближайшие годы... стал вопросом жизни и смерти». Он писал о создании «новых русских активных групп», о разработке «новых русских активных планов» применительно к новой обстановке, складывающейся в Европе вокруг «русского вопроса». Гучков надеялся, что все это встретит обновленный интерес и среди правительств, и среди политических партий, и среди иных групп. Как будто, утверждает он, и в Европе сейчас просыпается «активизм» по отношению к Советской власти. Но обстановка такова, что, но мнению Гучкова, «старые пути» — создание своих либо «белых» русских фронтов — этому «активизму» заказаны, и «без нас» (т. е. без зарубежной русской контрреволюции) он не обойдется. «Как видите, — уверял Гучков Струве, — задача, которая предстоит нашей группе, ясна, и, как видите, она не безнадежна» Гучков советовался со Струве и по сугубо практическому вопросу — как «конструировать» террористическую группу. Он напоминал», что Струве назвал одно-два имени, два-три имени назвал Гучков. В заключение Гучков сообщал, что получил письмо от Врангеля, который, отправился на Балканы в объезд частей своей армии и к 1 июня (1927 г.) предполагает быть в Париже. «Очень хотелось бы к этому времени продвинуть наше дело настолько чтобы и его приобщить к нему» [20].

Примечательно в этом отношении также заявление, сделанное через год Н. А. Цуриковым — одним из пропагандистов белого террора. Он писал 26 мая 1928 г. в одной эмигрантской газете, что летом 1927 г. противобольшевистский лагерь приступил /131/ к активной террористической борьбе внутри России. И действительно, в ночь со 2 на 3 июня (всего через несколько дней после разрыва Англией дипломатических отношений с СССР) имела место попытка осуществить крупную диверсию в Москве [21].

Эта акция белогвардейцев была своевременно пресечена и стоила жизни террористам. Оказалось, что их группу возглавляла племянница генерала Кутепова, известная террористка М. В. Захарченко-Шульц, в течение ряда лет очень активно участвовавшая в антисоветской борьбе. Вместе с ней действовал бывший савинковец Стауниц-Опперпут. После провала акции террористы двинулись из Москвы к западной границе. Но здесь местные жители — смоленские и витебские крестьяне приняли самое активное участие в их обнаружении. Сначала в 10 верстах от Смоленска, застигнутый крестьянской облавой, был убит Опперпут. Захарченко-Шульц и еще один террорист — Вознесенский пытались скрыться на захваченном ими автомобиле. Когда же водитель испортил машину, они бежали, но в районе станции Дретунь наткнулись на красноармейскую засаду и погибли во время перестрелки.

Тайная и явная борьба зарубежной контрреволюции и иностранных разведок против Советского государства достигла в то время высокого накала. Убийства из-за угла, покушения, диверсии, изготовление фальшивок — все ее способы перечислить было бы очень трудно. В «Правительственном сообщении», а также в сообщении «От коллегии Объединенного государственного политического управления», опубликованных 9 и 10 июня 1927 г., назывались многие факты, указывающие на открытый переход к террористической и диверсионно-разрушительной борьбе со стороны монархической белогвардейщины, действующей из-за рубежа.

Достаточно сказать, что только 7 июня в разных местах были совершены три крупные террористические акции. В этот день на главном варшавском вокзале посол СССР в Польше П. Л. Войков получил четыре пулевых ранения в область сердца и легких и скончался в больнице. Его убийцей оказался монархист-эмигрант Б. Каверда. В тот же день в Белоруссии в результате диверсии погиб видный чекист И. Опанский, а вечером группа террористов-монархистов, перешедших из Финляндии, бросила бомбу во время заседания партийного клуба в Ленинграде. В результате взрыва было ранено около тридцати человек. Террористы — офицеры-белогвардейцы Строевой, Самойлов, Болмасов, Сольский, Адеркас — были задержаны и в сентябре предстали перед судом. Все они сотрудничали с иностранными разведками, неоднократно переходили границу для сбора шпионских сведений.

В ходе судебного разбирательства выяснилось, что в марте 1927 г. в Териоках (на явочном пункте финской разведки) состоялось совещание террористов, на котором присутствовал /132/ генерал Кутепов. Он заявил о необходимости «немедленно приступить к террору», указывая, что английское и другие иностранные правительства дадут деньги только в том случае, если белая эмиграция докажет свою жизнеспособность тем, что будет активно бороться с Советской властью [22]. Один из террористов, Ларионов, врангелевский офицер, которому удалось бежать за границу, в разговоре один на один с генералом фон Лампе тоже признался, что «работал по поручению Кутепова» [23].

Установленные на том процессе в Ленинграде связи террористов-монархистов с английской разведкой теперь подтверждаются еще свидетельствами Врангеля из его переписки. «К сожалению, — писал он из Брюсселя, — процесс удачно использовался большевиками с целью доказать вмешательство Англии во внутренние дела России» [24]. Врангель жаловался, что эти события помешали ему поехать в Англию, так как Министерство иностранных дел отказало в визе, опасаясь враждебных выступлений в печати и запросов в парламенте.

Факты говорят и о том, что в период непосредственно после разрыва английским правительством Дипломатических отношений с СССР некоторые белоэмигрантские организации пытались играть своеобразную роль маклера. Вот как рассуждал тот же Врангель: ««Русский вопрос» — это главный козырь настоящей политической игры. Для того, чтобы одна из сторон могла заглянуть в карту другой, «русский», имеющий возможность говорить и с той, и с другой стороной, может весьма пригодиться» [25].

В данном случае речь шла о тайных встречах известного врангелевца фон Лампе с неким Феттером — представителем влиятельных германских кругов. Полагая, что Врангель и его организация тесно связаны с английскими верхами, Феттер пытался выяснить мнение руководителей РОВС о планах Англии по борьбе против Советской России. Его интересовало, какое место в этих планах отводится Германии, по отношению к которой Англия в то время проводила своего рода политику заманивания. Вопрос ставился еще более конкретно: что получит Германия за участие в выступлении? Крайне интересовали Феттера и проблемы использования Польши в этой борьбе [26].

Известно, что правительство буржуазной Польши вынашивало далеко идущие воинственные планы. В польских политических кругах открыто говорилось, что Англия уже выработала программу польско-германского примирения, необходимого для похода против СССР. Злодейское убийство советского посла бросало новую искру в накаленную атмосферу. Оно находилось в связи с целой серией враждебных Советскому государству актов. Несмотря на то что в Польше среди белоэмигрантов были произведены аресты (правда, через несколько дней всех арестованных выпустили), действия белоэмигрантских террористов здесь не прекращались. Была даже попытка взорвать здание советского /133/ посольства: бомбу большой разрушительной силы обнаружили в дымоходе [27].

В современной историографии Польши «восточная политика» этой страны в межвоенный период характеризуется особой антисоветской направленностью. Вдохновляемая идеями Ю. Пилсудского, такая политика преследовала цели расчленения территории Советской России, создания под эгидой Польши федерации небольших буржуазных государств. Примени-тельно к такой политике в Польше употреблялся термин «прометеизм». Польский историк С. Микулич, автор книги о «прометеизме», пишет о его происхождении: «Революция и гражданская война обрекли на эмиграцию не только «белую» Россию, но и «белых» украинцев, грузин, азербайджанцев, армян, татар и представителей других народов». Они создали в Париже эмигрантскую организацию «Прометей» (с журналом под таким же названием), где за именем героя античности скрывалось антисоветское по самой своей сущности движение, ставившее целью не только отделение той или иной территории от России, но и ликвидацию там советского строя. «Польша являлась соседом Советской России, — продолжает Микулич, — и поэтому все так называемые «прометейские» планы создания независимых государств на территории бывшей империи против Советского Союза не могли не заинтересовать польское правительство» [28]. Оно пыталось использовать эти планы для осуществления собственной националистической программы созидания великой Польши «от моря до моря». Правда, отмечает Микулич, даже апологетами Пилсудского признается, что эта программа была нереальной.

Надежды на польско-советскую войну оказались несостоятельными. Немаловажную роль здесь играло то обстоятельство, что попытки Англии втянуть в это время в антисоветский блок Германию были безуспешными. В этой стране проявлялась определенная заинтересованность в поддержании с СССР нормальных отношений и развитии с ним торгово-экономических связей. Такая же картина наблюдалась в Италии, Скандинавских странах, во Франции. 17 сентября 1927 г. Совет министров Франции принял решение, в котором говорилось, что «в настоящее время ничто не оправдывает разрыва дипломатических отношений» с СССР [29].

Межимпериалистические противоречия проявлялись и. в том, что французские политики не хотели поддерживать Англию в разрыве отношений с Советским Союзом. Белоэмигрантские деятели болезненно, реагировали на такой курс французского правительства. В письме на имя министра иностранных дел Франции А. Бриана руководители Национального комитета А. В. Карташев и М. М. Федоров выражали недоумение по поводу желания «поддерживать связи с правительством Советов». Они пытались убедить Бриана не руководствоваться здесь мотивами «простой выгоды», поскольку «неустойчивое положение /134/ в России должно кончиться». А тогда, угрожающим тоном предупреждали авторы письма, «занявшие «передовые позиции» под протекторатом Советов будут изгнаны, а не сообщавшиеся с ними, подобно правительству САСШ, будут приглашены национальной властью на условиях наибольших привилегий...» [30]. Такие угрозы, однако, мало действовали. Антисоветская политика терпела провал. Прошло немного времени, и новое английское правительство, сформированное лейбористами после выборов 30 мая 1929 г., вынуждено было восстановить дипломатические отношения с СССР. И снова следует обращение, на этот раз к английскому премьеру. Председатель Российского финансового торгово-промышленного союза Н. X. Денисов предупреждает, что этот «жест по адресу Советской власти явится помощью русским большевикам» [31].

Между тем в правом лагере эмиграции, в его верхушке, произошли важные персональные изменения. 25 апреля 1928 г. в Брюсселе умер Врангель, а менее чем через год, 5 января 1929 г., та же участь постигла великого князя Николая Николаевича. Председателем РОВС стал генерал Кутепов.

На банкете, устроенном в его честь политическими и общественными организациями белой эмиграции в Париже, Кутепов призывал не предаваться оптимистическому фатализму и не ждать, когда «все совершится как-то само собою». Почувствовав себя лидером, он с большим апломбом заявляет: «Нельзя ждать смерти большевизма, его надо уничтожить» [32].

Незадолго до этого, в марте — апреле, Кутепов совершил поездку в Югославию и Чехословакию. Он был принят королем Александром и чехословацким политическим деятелем Карелом Крамаржем, много выступал и всюду говорил, что будет проводить в жизнь решение о сохранении кадров армии и воинских организаций. Выступая перед казаками-кубанцами в Сербии, он договорился до того, что заявил: сигнала «поход» еще нет, но сигиал «становись» уже должен быть принят по всему РОВС [33]. А в это время многие из тех, кому генерал, в который уже раз, обещал скорый поход, страшно бедствовали. Экономический кризис, охвативший капиталистические страны, не пощадил и чинов РОВС. В январе 1930 г. в Париже неожиданно и бесследно генерал Кутепов исчез. Вышел утром из дома и больше не возвращался. Буржуазные французские газеты публиковали самые чудовищные измышления. Каждый день создавались новые гипотезы, похитителей видели то там, то здесь. Потом дело замерло — похитителей так и не нашли. В РОВС же после этого события, как указывалось в одном документе, никаких изменений «в... конструкции и идеологии не произошло» [34].

Новым председателем Союза бил назначен генерал Ш. К. Миллер Говорили, что он вовсе не самый умный, или самый активный, или самый храбрый из белых генералов. Скорее по природе своей нерешителен и кабинетен. Но у нет были активные /135/ помощники — генералы Ф. Ф. Абрамов, П. Н. Шатилов, адмирал М. А. Кедров. Последний когда-то руководил эвакуацией врангелевских войск из Крыма, а в эмиграции был председателем Российского военно-морского союза.

Миллер стал непосредственным распорядителем «Фонда спасения России», о назначении которого уже говорилось. Судя по всему, новый председатель ничему не научился и во всеуслышание заявил, что «работа по связи с Россией» (за этой формулой скрывалась вся контрреволюционная деятельность на территории СССР) теперь более нужна, чем когда-либо. Он призывал как можно более энергично собирать деньги в этот фонд. «Если бы каждый эмигрант ежемесячно вносил хотя бы по 1—2 франка...» — ставил он риторический вопрос. Пытаясь показать «общественному мнению», что РОВС представляет еще силу, которая проявит себя в будущем, генерал Миллер в беседе с корреспондентом «Возрождения», запись которой была опубликована 4 июня 1930 г., назвал мелкими булавочными уколами всякие «бессистемные покушения, нападения на советские учреждения и поджоги складов». Теперь, объявил председатель РОВС, вопрос должен сводиться к организации и подготовке крупных выступлений, к согласованности действий всех подчиненных ему сил.

Это заявление было для печати. А в конфиденциальных документах подчеркивалась важность организации систематического террора, необходимость подготовки кадров для партизанской борьбы в тылу Красной Армии в случае войны с СССР, а также кадров для полицейской и административной службы «во временно оккупированных русских областях». Вступив в должность председателя РОВС, генерал Миллер обратил внимание на подрастающее поколение эмиграции, стараясь за его счет как-то восполнить постоянное сокращение числа активных членов Союза. Он проявил даже неожиданную энергию, когда поставил задачу организовать некоторые элементы из эмигрантской молодежи, дать им воинское образование и воспитание. Больших результатов эта деятельность не дала, но в Париже некоторое время действовали военно-училищные, а в Белграде — унтер-офицерские курсы, непосредственно связанные с так называемым Союзом русской национальной молодежи. В Чехословакии, где среди эмигрантов была довольно значительная прослойка студентов, сохранилась их связь с РОВС, многие из них продолжали числить себя в рядах армии. Направившись в июне 1930 г. в Югославию и Чехословакию, Миллер, как можно понять по краткому отчету об этой поездке, говорил там о развитии и укреплении воинских организаций РОВС. Он встретился с королем Александром и военным министром Хаджичем, а также с чехословацкими видными государственными деятелями (фамилии не были названы в отчете) и заручился их поддержкой [35].

Внешне все выглядело весьма солидно. Было принято, например, /136/ решение о создании в Чехословакии самостоятельного отдела РОВС. Издавались приказы по вопросам внутренней дисциплины, о новых назначениях, проводились собрания по разным случаям. Вот приказ от 1 июня 1930 г., согласно которому «воинские чины», состоящие в рядах Союза, должны были иметь при себе удостоверение (личную карточку). Или другой приказ, датированный 23 марта 1931 г., об учреждении должности начальника кавалерии и конной артиллерии РОВС и о назначении на эту должность генерал-лейтенанта Барбовича [36]. Правда, в распоряжении Союза не было, видимо, ни одной лошади, но здесь явный намек на то, что придет еще время и появится настоящая кавалерия. Вообще, надо сказать, генерал Миллер слишком увлекся, расписывая боевую готовность РОВС. Корреспондент газеты «Санди таймс», ссылаясь на беседу с Миллером, утверждал, будто бы генерал заявил, что за одну ночь может поставить армию на ноги. По этому поводу Миллер вынужден был дать в газете «Возрождение» 6 января 1931 г. разъяснение, что его неправильно поняли.

Действуя по принципу «все средства хороши», зарубежная контрреволюция широко использовала такую форму антисоветской борьбы, как фабрикация различных подложных документов. В Вене, Лондоне, Берлине были созданы целые фабрики фальшивок. Берлинская газета «Руль» как-то опубликовала следующее объявление: «Русское информационное агентство «Руссино», Анзбахерштрассе, 8—9... зарегистрировано германскими властями. Принимает заказы на сведения о деятельности Коминтерна в мировом масштабе. Корреспонденции и сведения о положении дел в России. Требуются корреспонденты. Вознаграждение по соглашению. Прием от 5 1/2 до 7 1/2 часов вечера. Директор С. М. Дружиловский» [37]. Этот факт приводился на суде по делу Дружиловского, который состоялся в Москве в июле 1927 г.

Дружиловский, один из «фабрикантов» фальшивок, был задержан при нелегальном переходе советской границы. В прошлом царский офицер, потом эмигрант, он сотрудничал с польской, французской и другими разведками. Вместе с Геральд-Зивертом и другими белогвардейцами занялся в Берлине составлением фальшивок о Советском Союзе и Коминтерне. Среди этих фальшивок и так называемое «письмо Зиновьева», которое якобы было послано им как председателем Исполкома Коммунистического Интернационала руководству английской компартии. Это «письмо», в котором перечислялись различные способы организации государственного переворота и захвата власти коммунистами, послужило поводом для обвинения Советского правительства во вмешательстве во внутренние дела Англии [38].

Всю американскую и европейскую печать обошла другая фальшивка — «Приказ Коминтерна о вооруженном выступлении в Болгарии 16 апреля 1925 г.» с точным перечислением по пунктам расписания выступления. Эта фальшивка была использована /137/ правительством Цанкова в Болгарии для развязывания там террора против коммунистов. На суде Дружиловский признал себя виновным в том, что в 1925 — 1926 гг. по заданию разведывательных органов иностранных государств составлял подложные документы, исходящие якобы от Советского правительства и от Коминтерна [39].

Позже в Берлине состоялся процесс по делу белоэмигрантов Орлова и Павлуновского, также обвинявшихся в подделке документов. Они, например, сфабриковали документ, который должен был «доказать», что ряд видных американских деятелей — сторонников развития американо-советской торговли и установления дипломатических отношений между двумя странами, в том числе председатель иностранной комиссии американского сената Бор, «подкуплены большевиками» [40]. Германские власти вынуждены были судить мошенников, разоблаченных неопровержимыми уликами (однако наказания они фактически не понесли). Выступавший на этом суде эксперт доктор Фосс указал на слишком грубые приемы подделки. От русских эмигрантов, по его мнению, вообще не следовало брать никаких сообщений о русских делах [41].

Фальшивками пользовались те, кто пытался нажить на грязных махинациях политический капитал. Подделывали документы, векселя, советские червонцы. В 1930 г. была разоблачена целая шайка фальшивомонетчиков во главе с белоэмигрантами Карудеидзе и Садатирашвили, пытавшихся засылать в Советский Союз фальшивые червонцы, надеясь таким образом подорвать его кредит.

Вокруг РОВС все время возникали и распадались враждующие между собой группы и группки, в состав которых входили наиболее оголтелые, злобствующие и ожесточенные элементы зарубежной контрреволюции. Антисоветский белоэмигрантский «активизм» в начале 30-х гг. представлял собой целую мозаику самых нелепых, прогнивших уже при своем зарождении образований, но всегда чрезвычайно претенциозных независимо от своих сил и возможностей. В переписке разных эмигрантских деятелей не раз, например, упоминалась конспиративная «антибольшевистская, антисоветская организаций» — «Братство русской правды». Подобно пресловутому «Центру действия», о котором мы уже рассказывали, «братство» пыталось создать впечатление, что оно имеет свой «фронт» внутри Советской России. Оно засылало террористов, распространяло злобный антисоветский листок «Русская правда». В обращении, которое печаталось жирным шрифтом в каждом номере, в качестве поощрения за передачу листка «трем разным людям» было обещано «благословение от господа бога неожиданным счастьем». Тому же, кто не исполнит этого, грозили неминуемой бедой. На таком уровне составлялись и другие материалы этого «издания». Как теперь стало известно, издатели листка придумали /138/ такой трюк: в разделе «почтовый ящик» печатали целиком выдуманные письма и запросы несуществующих «братьев» [42].

По данным югославского автора С. Лозо, «Братстве русской правды» вело свою конспиративную подрывную деятельность до 1932 г. Известно, что так называемый Верховный круг «братства» возглавлял Соколов-Кречет, секцию этой организации в Белграде — С. Н. Палеолог, в Берлине — бывший атаман П. Н. Краснов. Среди причастных к «братству» лиц называли князя Ливена, который находился в Латвии, генерала Д. Потоцкого (в Париже), митрополита Антония и архиепископа Гермо-гена (в Югославии) и др.

Окутанная туманом конспирации, эта организация стала своего рода инструментом в междоусобной борьбе некоторых главарей зарубежной контрреволюции. В бытность свою председателем РОВС Кутепов в частных беседах говорил, что «братство» — «орудие против него в руках Врангеля». Он же утверждал, что это организация «подозрительная, обманывающая своих, членов ложными данными о производящейся в России работе...». Позже Миллер сетовал на то, что не может добиться согласованности между РОВС и «братством» [43].

В то же самое время некоторые эмигрантские организации продолжали призывать «всю эмиграцию» всемерно поддерживать РОВС. Члены «центрального объединения», куда входили многие бывшие российские капиталисты, в том числе Гукасов, Рябушинский, Лианозов, на собраниях своей организации не забывали подчеркивать, что «всегда были и будут искренними друзьями русской армии, врагами всех ее врагов» [44].

Если теперь перенестись из Европы на Дальний Восток, где на территории Китая находились большие массы белоэмигрантов, то нельзя не обратить внимание на их особую активность. Она разжигалась милитаристскими кругами Китая и находилась в прямой зависимости от развития международной обстановки, которая характеризовалась столкновением империалистических интересов, японо-американским соперничеством из-за господства на Дальнем Востоке.

Могучее, революционизирующее влияние на ход событий в этом районе оказывала Советская республика, ее интернационалистская внешняя политика. Еще во время гражданской войны сразу после победы над Колчаком Советское правительство обратилось к правительствам Южного и Северного Китая, к китайскому народу с декларацией, в которой заявляло, что «Красная Армия идет на восток через Урал не для насилия, не для порабощения, не для завоевания». Советское правительство обращалось к народу Китая с призывом об установлении боевого союза в борьбе против империализма. Это обращение было встречено полным молчанием тогдашнего пекинского правительства. И в тоследующие годы Советская республика не прекращала /139/ своих усилий по нормализации отношений с Китаем. Китайская сторона, испытывавшая давление империалистических держав, всячески тормозила нормальный ход переговоров. Сложное положение создалось в полосе Китайско-Восточной железной дороги, вдоль которой жило значительное число русских. Среди них было и коренное русское население, и бежавшие в годы гражданской войны белогвардейцы, а также лица, имевшие советское гражданство. Отсюда белогвардейские банды производили налеты на советскую территорию, и сюда стекались те, кто бежал после поражения контрреволюции в Сибири и на Дальнем Востоке. Крупным центром белой эмиграции стал маньчжурский город Харбин, большой железнодорожный узел, где находилось правление КВЖД. Белогвардейцы, нашедшие пристанище в этом городе, резко увеличили численность его населения. КВЖД была, пожалуй, единственным местом, где в 20-х гг. советским представителям приходилось работать в непосредственном окружении белоэмигрантов, чьи харбинские группировки боролись за влияние на КВЖД, организовывали постоянные провокации против советских служащих. Из Харбина инспирировалась и направлялась кампания за срыв советско-китайских и советско-японских переговоров.

Империалистическая Япония была в то время одной из зачинщиц и участниц интервенции на советском Дальнем Востоке, выступала как смертельный враг Советской республики. Под защитой японских штыков в мае 1921 г. белогвардейцы осуществили переворот во Владивостоке, ликвидировав там власть Дальневосточной республики. Откликаясь на эти события, «Правда» 3 июня 1921 г. сообщала: «Независимая ДВР подписала соглашение с Японией... но японское правительство ответило на миролюбивые усилия новым жестоким нападением». С помощью японцев остатки контрреволюционных банд Семенова и Каппеля держались на границе Китая и занимали КВЖД. При поддержке японских войск отряды Унгерна терроризировали Монголию, готовясь там к атакам против Советской республики.

Летом 1922 г. из Харбина во Владивосток прибыл бывший колчаковский генерал М. К. Дитерихс. Он сменил правительство торговцев — братьев Меркуловых. Созванный им Земский собор объявил Дитерихса «верховным правителем Приморья». Новый правитель заявил, что признает лишь принцип активной борьбы против РСФСР и ДВР. Конечной целью этой борьбы должно быть, по его словам, восстановление «законного хозяина земли русской, помазанника божьего из дома Романовых» [45]. Подобные заявления подкреплялись и конкретными действиями. Под покровительством Дитерихса была подготовлена авантюра белогвардейского генерала А. Н. Пепеляева — активного участника гражданской войны в Сибири. В сентябре 1922 г. из Владивостока с отрядом в несколько сот человек, навербованных из числа бежавших в Харбин колчаковских офицеров, /140/ Пепеляев отправился на пароходе в Якутию, пытаясь поднять там восстание. Авантюра провалилась. Очень недолго продержалась на Дальнем Востоке и власть Дитерихса, который, как отмечалось в эмигрантской печати, опирался лишь на свою контрразведку и на назначенных им членов Земского собора. Красная Армия и дальневосточные партизаны в конце 1922 г. изгнали японских интервентов. Совершенно деморализованная и разложившаяся «земская армия» Дитерихса была рассеяна, целые ее части переходили на сторону народно-революционной армии, а наиболее непримиримые, в том числе и сам правитель, бежали на китайскую территорию. Многие из них становились наемниками китайских милитаристов.

Маньчжурия долго еще считалась удобной базой для провокаций против Советской республики. Через сорок с лишним лет газета «Голос Родины» напечатала рассказ бывшего вахмистра А. В. Акулова. Казачий полк, в котором он сражался против Красной Армии, осенью 1920 г. был отброшен к китайской границе. Там, на чужой земле, вспоминал старый казак, приспосабливались кто как мог. Многие белогвардейцы из казаков заселили в Маньчжурии район Трехречья. Жили надеждой вернуться скоро в Россию с оружием в руках. Все было готово. Ждали, когда замерзнет Аргунь. Но выступить не решились, услышав о падении в Приморье последнего оплота старого правительства [46].

Масса безработных, людей, не приспособленных к какому-нибудь труду, сроднившихся с насилием и грабежами, служила источником пополнения разного рода банд и наемных формирований. Положение фактически мало изменилось и после установления дипломатических отношений СССР с Китаем и Японией. РОВС, как уже отмечалось, создал на Дальнем Востоке свой отдел. Его возглавляли генералы, сначала М. В. Ханжин, потом М. К.Дитерихс. Кроме того (и в этом была некоторая местная особенность), здесь была предпринята попытка объединить белоэмигрантские организации под общим началом.

Главой русской эмиграции на Дальнем Востоке объявил себя генерал Д. Л. Хорват, бывший управляющий КВЖД. Очень представительный, с наружностью патриарха, генерал Хорват пользовался репутацией хорошего дипломата. Он установил «отличные отношения со старым Китаем, с дипломатическим корпусом» [47]. Но когда речь шла о намерениях белой эмиграции на Дальнем Востоке, Хорват не прибегал к дипломатическим выражениям: намерения эти, по его словам, состояли в свержении власти большевиков в Сибири и областях Дальнего Востока. «К этому мы стремимся всеми мерами и способами, — заявил Хорват в связи с конфликтом на КВЖД, — и постараемся использовать для этой цели все благоприятные моменты» [48].

Не менее колоритной фигурой был и другой лидер дальневосточной контрреволюции — генерал Дитерихс. По замечанию газеты «Последние новости» (11 октября 1930г.), и через десять /141/ лет после своего воеводства в Приморье Дитерихс оставался на позициях все тех же «мудростей» монархизма крайне правого толка, мистицизма и религиозного ханжества. Еще одним претендентом на роль руководителя контрреволюционных сил на Дальнем Востоке был японский ставленник атаман Г. М. Семенов, который поселился в Японии, в городе Нагасаки. Хорват не считал возможным «вести какую-либо работу» вместе с атаманом Семеновым. А тот в это время вел переговоры с китайским милитаристом Чжан Цзолинем и с японским Генеральным штабом о создании белых отрядов в Маньчжурии. Сам Семенов писал в своих воспоминаниях, изданных в конце 30-х гг., что в 1927 г. он обратился к маршалу Чжан Цзолину с предложением «начать работу по созданию единого антикоммунистического фронта в Китае» [49].

Главари белой эмиграции в Европе внимательно следили за тем, что делается в Китае. Им казалось, что разрыв дипломатических и торговых отношений Великобритании с СССР отразится «очень благоприятно на ведении на Дальнем Востоке работы по свержению Советской власти в России» [50]. Так утверждалось в записке, составленной генералом А. С. Лукомским, выполнявшим при великом князе Николае Николаевиче роль уполномоченного по делам Дальнего Востока.

За несколько лет до этого, зимой 1924/25 г., Лукомский совершил конфиденциальную поездку в Китай. Этот белый генерал в прошлом занимал должности помощника военного министра (в годы мировой войны), начальника штаба генерала Корнилова, военного министра в деникинском правительстве. Он считался крупным военным специалистом и должен был на месте разобраться в обстановке, а если потребуется, возглавить силы контрреволюции на Дальнем Востоке, поскольку полагали, что лучше, если таким лицом будет человек, ранее не связанный с враждующими между собой в этом районе эмигрантскими группировками. Великий князь тогда заранее даже сообщил Лукомскому текст телеграммы, которую он должен был получить в необходимый момент: «Назначаю Вас моим представителем на Дальнем Востоке, главнокомандующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке, уже сформированными и впредь формируемыми, с присвоением Вам прав генерал-губернатора по гражданскому управлению. Да поможет Вам бог успешно исполнить Ваш долг и внушить это всем, Вам подчиненным» [51].

Чтобы попасть в Китай, Лукомский совершил морское путешествие из США, по пути побывав в Японии. В Нагасаки он встретился с Семеновым, который в то время вел тяжбу за право распоряжения крупными суммами бывшего русского Военного министерства, оставшимися нереализованными в японском банке. Лукомский рассказывает, что Семенов встретил его в форме забайкальского казака с погонами генерал-лейтенанта и что он, кроме того, имел звания монгольского князя и китаиского /142/ мандарина 1-го класса. По впечатлениям, которые вынес Лукомский, японцы считали Семенова надежным агентом. В своем отчете Лукомский подчеркнул: «Он [Семенов] связан с ними настолько прочно, что будет всецело находиться в их руках». Лукомский снова встретился с Семеновым в Шанхае, где обнаружил, что тот ведет переговоры с китайскими генералами.

Участвуя в «китайской смуте», во внутрикитайской борьбе, главари белой эмиграции имели в виду далеко идущие цели. Службу своих людей у Чжан Цзолина они рассматривали как переходный этап, надеясь получить потом возможность направить их против Советской России. Чжан Цзолин считался одним из самых контрреволюционных правителей Китая, и не случайно в его армию шли многие белогвардейцы. Отряд, сформированный генералом К. П. Нечаевым, имел в своем составе пехоту, конницу, артиллерию и броневики. Его численность в 1925 г. достигала 4 тыс. человек. Сохранился дневник, который вел один полковник, служивший в отряде Нечаева. 20 января 1925 г. он записал: «Сегодня делал смотр полку Нечаев. Сказал, что скоро выступаем на юг. Слава богу, а то надоело тут стоять. Тоска зеленая, кроме как пить ничего, кажется, и не остается делать. Утром занятия, потом обед, ну выпьешь, потом часа два спишь, опять немного в роте занятий, потом ужин, снова выпьешь, и так все время» [52].

После этой «скуки» в дневнике следуют «радостные» сообщения о том, что части армии У Пейфу (южнокитайский милитарист) панически бежали, противник отступает. Затем среди однообразных записей попадается вдруг заметка, что главным советником у маршала Чжан Цзолина состоит Николай Меркулов, который только и думает, как бы побольше «нахапать». Это тот самый Меркулов, который вместе со своим братом Спиридоном возглавлял во Владивостоке «временное правительство». Из других источников также известие, что Н. Д. Меркулов стал в это время «советником и личным другом» Чжан Цзолина.

Между Меркуловым и Семеновым возникла своего рода конкуренция в деле формирования русских отрядов, предназначенных для службы у китайских милитаристов. А рядовые участники этих отрядов несли в боях большие потери. В цитированном уже дневнике белогвардейского полковника кроме описания наступлений и побед над солдатами из армии У Пейфу есть рассказ о том, как отряд русских волонтеров, оказавшись в тылу, был окружен китайцами — «их была туча, и они принялись расстреливать со всех сторон». Более 200 нижних чинов, пишет автор дневника, были убиты или оставлены тяжело раненными. И он горестно замечает: «Мы деремся, несем потери, наши люди погибают ради кого и чего?» По данным, которые привел в своей «записке» Лукомский, за два с половиной года только отряд Нечаева потерял более тысячи человек. Так обманутых /143/ людей посылали на убой в качестве пушечного мяса китайской реакции и японского империализма.

На восточной границе в те годы было далеко не спокойно. Сводки пограничной охраны полномочного представителя ОГПУ Дальневосточного края, справки о деятельности пограничных отрядов, которые опубликованы теперь в сборнике документов и материалов, насыщены описанием боевых действий советских пограничников против белогвардейских банд, которые действовали с территории Маньчжурии. Вот, например, читаем: Никольско-Уссурийский кавалерийский погранотряд в 1923 — 1927 гг. имел столкновения с 49 бандами (хунхузов и белогвардейцев), Владивостокский кавалерийский погранотряд — с 28 бандами. Бандиты нападали на населенные пункты, неоднократно предпринимали попытки захватить пограничные заставы. В сводках говорится о потерях бандитов убитыми, ранеными, пленными, о захвате у них оружия, боеприпасов, лошадей. Несли потери и пограничники [53].

Мелкие и крупные провокации не прекращались на КВЖД. Хотя по соглашению, подписанному СССР и Китаем в 1924 г., дорога должна была управляться на паритетных началах, китайские власти стремились отстранить советских представителей, оказывая в то же время сопротивление при увольнении с дороги белогвардейцев. К лету 1929 г. создалось такое положение, что, как говорилось в белоэмигрантских кругах в Харбине, от КВЖД остался один остов, и здесь ожидали, что в ближайшее время Маньчжурское правительство окончательно захватит дорогу в свои руки. Маньчжурский правитель Чжан Сюэлян (сын Чжан Цзолина, убитого в июне 1928 г.), уверенный в поддержке Японии, решил уже ни с чем не считаться. Эти настроения поддерживались и руководителями белой эмиграции. Когда генерала Хорвата спросили: «Почитаете ли вы возможным разрешение советско-китайского конфликта вооруженным путем?» — то он с полной уверенностью заявил: «Начало войны и мобилизация повлекут за собой неминуемый крах Советской власти» [54].

Напомним, как развертывались события. Войска Чжан Сюэляна захватили телеграф КВЖД, произвели налет на консульство СССР в Харбине, подвергли пыткам и издевательствам советских граждан. В июле 1929 г. Советское правительство разорвало дипломатические и хозяйственные отношения с Китаем, приостановило железнодорожное сообщение и потребовало отзыва из СССР представителей Китая. Подразделения китайской армии и белогвардейские банды продолжали провокации; в ноябре они предприняли попытки вторгнуться на советскую территорию в Приморье и Забайкалье. Опять-таки расчет был на поддержку империалистических держав, на то, что СССР не посмеет начать боевые действия в Маньчжурии из опасения столкновения с Японией.

Особая Дальневосточная армия, созданная в это время для /144/ защиты границ СССР на Дальнем Востоке, под командованием выдающегося советского военачальника В. К. Блюхера нанесла сокрушительный удар войскам китайских милитаристов и белогвардейским бандам — обратив в бегство, она преследовала их на китайской территории. Описывая потом в конфиденциальном письме эти события, генерал Хорват приводил, например, следующий факт: «Сравнительно небольшая советская часть разбила сорокатысячную китайскую армию, взяла в плен свыше десяти тысяч человек, заняла район от станции Маньчжурия до Хингана и заставила китайцев немедленно капитулировать» [55].

В переписке белоэмигрантских руководителей было явное желание задним числом обвинить во всем китайских милитаристов. «Если бы Китай был более решителен в своих действиях, — уверял в том же письме Хорват, — то он не имел бы позорного и унизительного для него хабаровского соглашения и возвращения большевиков на дорогу, а мы, возможно, не сидели бы теперь в эмиграции, а имели освобожденную территорию по крайней мере от Владивостока до Иркутска». Это были мечты, в реальность которых хотелось верить этим людям.

Положение на КВЖД было восстановлено, но оккупация Японией в 1931 г. Маньчжурии и образование затем марионеточного государства Маньчжоу-Го вызвали новую напряженность. Из Шанхая генерал Дитерихс обратился в этой связи «К белой русской эмиграции всего мира». «Выступления японцев на севере, — говорилось в выпущенной им листовке, — в непосредственной зоне соприкосновения с интересами советскими, еще ярче разжигают для нас пламя надежды и возможностей найти почву и пути для осуществления наших национальных устремлений» [56].

Вскоре после конфликта на КВЖД собралось совещание белоэмигрантских организаций, выступающих за вооруженную борьбу. Совещание даже обратилось к населению Сибири и Дальнего Востока, призывая «к всеобщему восстанию против коммунистов» [57]. За громкими словами о национальных интересах, национальных задачах России скрывалась все та же ненависть к СССР, к новому строю, к людям, которых подняла и выдвинула революция. Говорили об интересах России, а сами формировали банды, которые занимались убийствами и разбоем на советской, русской земле. Вот секретные данные штаба дальневосточного отдела РОВС на 1 февраля 1931 г. Речь идет о действиях отдельных банд с китайской территории, об убийствах, поджогах, актах грабежа и насилия. В отчете, который не предназначался для публики, нет и намека на связи этих отрядов с населением. О каком «всеобщем восстании» можно было говорить, если в Приморской области, как указывалось в отчете, отряды «разбились на мелкие группы и скрываются в глухих местах, занимаясь для прокорма охотой. Часть из них перешла границу и охотится на китайской территории». Далее отмечалось, /145/ что иногда эти отряды устраивают налеты на колхозы, нападают на хлебные обозы. Например, однажды ночью один из таких отрядов, разделившись на две группы, захватил 11 лошадей в колхозах Барановском и Нестеровском, поджег скирды сена и ушел за границу. В другом месте повесили председателя колхоза — коммуниста, убили десять комсомольцев, захватили две винтовки, четыре дробовика и лошадей. И еще: «...в селе Лучки убрали председателя сельсовета — коммуниста Кононенко... в селе Сергиевка — убит милиционер, у него отобран наган... в районе села Городечно встретили двух красноармейцев, они были убиты, взято две винтовки и 120 патронов» [58]. Вот так выглядело это «освободительное движение».

Главами белой эмиграции на Дальнем Востоке больше всего, кажется, были озабочены изысканием средств, они надеялись на какую-то иностранную помощь, но не забывали и о своих соотечественниках. «Нужны миллионы долларов», — взывал Дитевихс в упомянутом выше обращении к эмиграции всего мира. Он даже назвал точную «ужму: «Пусть каждый из белых эмигрантов пришлет сюда (в Шанхай) не менее доллара, а из Европы пять франков». Но когда дело доходило до сбора средств, тут сразу давало себя знать столкновение интересов разных эмигрантских группировок. В данном случае, например, отказались участвовать в сборе средств «легитимисты» — сторонники великого князя Кирилла. Председатель РОВС генерал Миллер обратился к великому князю с письмом и просил дать соответствующее указание членам Союза легитимистов. Однако Кирилл поставил предварительное условие: подчинение ему РОВС и признание его в качестве «императора». Так и не договорились. Выступая летом 1931 г., Миллер сетовал на то, что со стороны «легитимистов» участились нападки на РОВС [59].

Оккупация Японией северо-восточных провинций Китая, ее агрессивный курс по отношению к Советскому Союзу; потворство этому курсу со cтороны США и других империалистических держав способствовали оживлению деятельности крайне правых, самых авантюристических элементов белой эмиграции, группировавшихся вокруг японского агента Семенова. Пройдет пятнадцать лет, и в августе 1946 г. на судебном процессе по делу руководителей антисоветских белогвардейских организаций бывший атаман выступит c важными признаниями. Семенов сообщит на суде о своих связях с японским Генеральным штабом. Еще в 1926 г. генерал Танака говорил Семенову, что направит деятельность японского правительства, когда станет премьером, на осуществление намеченного им плана отторжения Восточной Сибири от СССР и добьется создания на этой территории «буферного государства». Танака обещал тогда Семенову пост «руководителя будущего дальневосточного правительства» [60].

После оккупации японскими войсками Маньчжурии в 1931 г. Семенов был вызван к начальнику 2-го отдела штаба Квантунской армии полковнику Исимуре. Исимура заявил, /146/ вспоминал Семенов на процессе, что японский Генеральный штаб разрабатывает план вторжения японской армии на территорию Советского Союза и отводит в этой операции большую роль белоэмигрантам. Он предложил Семенову готовить вооруженные силы из белогвардейцев [61]. О том, как действовали эти «силы», мы уже рассказывали.

Семеновцы всячески подчеркивали свою преданность японской империи и ее сателлитам. 10 марта 1932 г., на следующий день после провозглашения Пу И верховным правителем Маньчжоу-Го, белоэмигрантская газета «Мукден», которая издавалась под редакцией одного из сподвижников Семенова — генерала Клерже, вышла под лозунгом «Да здравствует новая и счастливая эра «Да-Тунь»!». Газета приветствовала японского ставленника «от всей души и с полной почтительностью и искренностью».

По опубликованным в свое время данным, в 1934 г. в Маньчжурии насчитывалось 43 тыс. русских белоэмигрантов и около 30 тыс. советских граждан (См.: БСЭ, т. 38. М., 1938, с. 71.), подавляющее большинство которых вернулось в СССР в 1935 г. после продажи КВЖД. Оккупировав Маньчжурию, японская военщина позаботилась о создании специальных отрядов из числа белоэмигрантов. Упоминавшийся уже бывший вахмистр Акулов рассказывал, как его назначили поселковым атаманом в Трехречье и он должен был помогать японцам формировать такие отряды. Каждый год японские власти призывали эмигрантскую молодежь в возрасте 21 года, готовили ее к войне против Советского Союза, обучали владеть оружием.

Трехречье — особый географический район в северо-западной части Маньчжурии, в бассейне реки Аргунь. Плодородные земли, сенокосы, охота издавна привлекали сюда забайкальских казаков. Именно здесь поселилась некоторая часть казаков из разгромленных в Сибири частей белых армий. В японской книге «Описание Трехречья» («Санга Дзидзео»), изданной в 1941 г. в Чанчуне, приводятся данные о поселках (хуторах) этого района (Автор сердечно благодарит Г. Г. Пермякова, приславшего свой перевод отдельных извлечений из этой книги.). В начале 30-х гг. их было более двадцати, от 10 до 100 с лишним дворов в каждом. Всего, по японской статистике, в этом районе жило в это время более 5,5 тыс. русских. По мнению Г. Г. Пермякова, их было здесь значительно больше. Японцы занижали численность русских Трехречья, из которых они готовили бойцов для белогвардейских отрядов.

После смерти генералов Хорвата и Дитерихса атаман Семенов претендовал на роль единоличного вождя контрреволюции на Дальнем Востоке. В эти годы, когда опасность возникновения японо-советской войны на Дальнем Востоке стала постоянным /147/ фактором, его имя не раз называлось в белоэмигрантских кругах. «Будучи лично связан с вдохновителями японских агрессивных планов — генералами Танака, Араки и др., Семенов по их заданию участвовал в разработке планов вооруженного нападения на Советский Союз и предназначался японцами в качестве главы т. н. буферного государства, если бы им удалось вторгнуться на территорию советского Дальнего Востока» [62]. Это выдержка из обвинительного заключения, которое было предъявлено Семенову Военной коллегией Верховного суда СССР в 1945—1946 гг. Эмигрантские источники только подтверждают сделанные в этом заключении оценки.

После того как летом 1937 г. Япония начала войну против Китая, белоэмигрантские осведомители передавали, что японцы используют там войска лишь «третьего сорта», а «первого» и «второго» приготовлены для операций против Советской России. Из другого источника, имеющего отношение к японской разведке, сообщали, что в июне — июле 1938 г. можно будет свободно въезжать во Владивосток. Приводился даже состав будущего Сибирского правительства, которое возглавит Семенов. Среди членов этого «правительства» были названы профессор Г. К. Гинс (бывший управляющий делами колчаковского правительства), П. И. Зайцев (бывший редактор монархической газеты «Слово»), В.Ф. Иванов (бывший министр внутренних дел приамурского правительства братьев Меркуловых), К. В. Родзаевский и др. [63] Последний заслуживает особого Внимания. Это он возглавил в 30-х гг. белогвардейскую фашистскую партию в Маньчжурии.

Появившись на свет под влиянием «опыта» итальянского, немецкого и японского фашизма, белоэмигрантские фашистские организации противопоставляли себя старшему поколению эмиграции, заявляя, что они исправят их промахи и придут в Россию для свершения «национальной революции». «Изгнанные революцией и бессильные, — пишет американский историк Джон Стефан о русских фашистах, — они пытались компенсировать свою политическую импотенцию, занимаясь безнадежными фантазиями» [64].

В мае 1931 г. в Харбине был созван съезд так называемой Русской фашистской партии (РФП). Ее-то и возглавил К. В. Родзаевский — новоявленный фюрер из молодого поколения эмиграции. Уроженец Благовещенска, он бежал в 1925 г. из СССР в Маньчжурию и на протяжении ряда лет вел активную антисоветскую деятельность. В обвинительном заключении, которое было предъявлено Родзаевскому в августе 1946 г., дана развернутая характеристика этой деятельности. Там указывалось, между прочим, на то, что Родзаевский был тесно связан с руководителями японской агрессивной политики, посвящен в их планы развязывания войны против СССР и, возглавляя РФП, проводил практическую работу в этом направлении. Лидеры РФП составили некое подобие программы, которая /148/ открывалась утверждением о приближающемся крушении Советской власти. Опираясь на японскую поддержку, новая партия пыталась завербовать в свои ряды как можно больше членов из правых кругов белой эмиграции, прежде всего среди монархистов. По данным, которые приводятся в статье Э. Оберлендера, в начале тридцатых годов в фашистской партии состояло четыре тысячи членов65. РФП претендовала на роль ударного отряда антикоммунистических сил. В Шанхае она начала выпускать журнал, в Харбине — газету, организовала свою школу для подготовки «кадров». Родзаевский был начальником этой секретной школы, где обучались методам шпионажа и диверсий, а его помощником являлся некто Л. П. Охотин, начальник организационного отдела РФП.

Специально натренированные фашистские молодчики, способные, не задавая вопросов, выполнить любой приказ, могли представлять большую опасность. В предвоенные годы они были участниками многих диверсионных, террористических, контрабандистских акций, проникали и на территорию советского Дальнего Востока.

Русские фашисты — «соратники», как они себя называли, — заявлявшие в своей пропаганде о целях «национальной революции», которые даже приветствовали друг друга восклицанием «Слава России!», на самом деле оказались самыми гнусными предателями своей родины. Это они кричали «банзай», когда подразделения японской Квантунской армии входили в Харбин, это они выражали потом активное желание идти «императорским путем», т. е. служить Японии. К РФП были прикреплены японские советники майор Акикуса Шун и К. И. Накамура, которые считались специалистами по России. РФП стала частью маньчжурской японской мафии, оказалась втянутой в махинации с наркотиками, проституцией и вымогательством. [65]

Во время гастролей Ф. И. Шаляпина в Шанхае представители фашистской партии пытались его шантажировать, требуя, чтобы выручка от концертов пошла в фонд РФП. Добиться этого от великого артиста не удалось, он выгнал вымогателей из своего номера. Между нами говоря, писал потом Шаляпин своей дочери Ирине, все эти монархисты и фашисты — «сволочь неестественная!». Это были уголовники, кровавые преступления которых — убийства, похищения людей — терроризировали население, и эмигрантскую массу прежде всего. Джон Стефан, который пытается представить некоторых лидеров русского фашизма в качестве каких-то «эгоистических мечтателей», тем не менее признает, что фашистская партия превратилась в «прикрытие для организованной преступности на Дальнем Востоке» [66]. И в этом с ним можно согласиться.

Белоэмигрантские фашистские группировки, образовавшиеся в разных странах, на Дальнем Востоке и в США, предприняли попытку объединиться. На политическую сцену белой эмиграции /149/ выплыла в те годы фигура А. А. Вонсяцкого. Сын жандармского полковника, офицер Добровольческой армии, в эмиграции он сначала сотрудничал в пресловутом «Братстве русской правды». Женившись на богатой американке (ей было 44 года, а ему 22), Вонсяцкий использовал ее средства для финансирования антикоммунистической деятельности. В мае 1933 г., после прихода к власти в Германии нацистов, он основал в США всероссийскую фашистскую организацию, рассматривая ее как продолжательницу «лучших» традиций «белого движения». Джон Стефан называет Вонсяцкого «выдающимся актером», демонстрировавшим тысячам американцев публичные зрелища, которым мот бы позавидовать Голливуд.

Потом Вонсяцкий совершил вояж в Европу и на Дальний Восток. В Иокогаме (Япония) в апреле 1934 г. было подписано соглашение о создании так называемой всероссийской фашистской партии, штаб которой разместился в Харбине. Это была еще одна, очередная попытка образовать за рубежом единый антикоммунистический фронт. Вонсяцкий был объявлен председателем, Родзаевский — генеральным секретарем центрального исполнительного комитета этой партии. После этого в Харбине состоялись торжественная церемония и парад «чернорубашечников» [67].

Ничего, однако, из этого объединения не получилось. «Вожди» передрались между собой, и в Харбине скоро было объявлено об исключении Вонсяцкого из партии. Одной из причин этого, как сообщалось, было выступление Вонсяцкого против прояпонского атамана Семенова. Вонсяцкий продолжал действовать самостоятельно в США, переименовав свою группу во всероссийскую национал-революционную партию и выступая против Родзаевского и дальневосточных фашистов. Тот в свою очередь не оставался в долгу: в 1935 г. он провозгласил «трехлетний план» прихода к власти в России, т. е. к 1 мая 1938 г.

Одна из белоэмигрантских газет, «Актив», начавшая выходить в Шанхае, в своем первом номере от 26 марта 1938 г. объявила, что «с внешней стороны треугольник антикоммунистической борьбы, через Токио, Берлин и Рим, охватывает СССР». Авторам и издателям новоиспеченного органа «белого движения» уже мерещилось наступление «нового белого дня», который зовет их к действию, откроет «поле для белой активности». «Сейчас наше время, наша игра», — заявляла газета, приветствуя японскую императорскую армию, «железной метлой выметающую коммунизм из Китая».

В том же году японские милитаристы предприняли вооруженное вторжение на советскую территорию в районе озера Ха-сан, в 1939 г. — на территорию Монгольской Народной Республики в районе реки Халхин-Гол. Семенов признался потом, что руководимые им белогвардейцы готовились принять тогда непосредственное участие в боевых действиях на стороне японцев. Но не успели. Известно, чем все это кончилось. Вынужденное /150/ считаться с реальной силой, японское правительство подписало с Советским Союзом пакт о нейтралитете. Вместе с провалом агрессивных планов милитаристской Японии на этом этапе кончились полным крахом и все антисоветские замыслы белоэмигрантской контрреволюции на Дальнем Востоке.

Вернемся теперь снова в Европу, где серьезные изменения в международной обстановке получали своеобразное отражение в лагере белоэмигрантской контрреволюции. 6 мая 1932 г. в Париже был убит президент Франции Поль Думер. Выстрел убийцы, которым был белоэмигрант, бывший офицер П. Горгулов, прозвучал как раз в тот момент, когда французское правительство под влиянием антисоветских сил затягивало под всякими предлогами подписание советско-французского пакта о ненападении. На следующий день после убийства на собрании представителей 78 эмигрантских организаций во Франции был принят текст письма председателю Совета Министров А. Тардье. Его подписали митрополит Евлогий, В. А. Маклаков, В. Н. Коковцов, генерал Миллер, А. В. Карташев и др. Все лидеры эмиграции единодушно отреклись от Горгулова. Редактор «Возрождения» Ю. Ф. Семенов сообщил к тому же последние данные о злодее, согласно которым Горгулов якобы чекист и большевистский агент [68].

Столпы эмиграции готовы были пойти на любые домыслы, лишь бы использовать это политическое убийство для осложнения советско-французских отношений, а может быть, и их разрыва. Ничего, однако, из этого не вышло. Франция должна была считаться с растущей агрессивностью Германии, и в этой связи происходило постепенное ее сближение с СССР. В то же время угроза фашизма в Европе создавала сложную и напряженную международную обстановку.

В канун 1932 г. известный нам генерал фон Лампе писал из Берлина, что в Германии «наци» идут неукоснительно к власти. «Я лично поставил себе задачей связь с ними и установление правильности сведений о том, что они в вершину угла ставят...» [69] Вскоре от имени РОВС Лампе вступил в переговоры с представителем руководства нацистской партии «по вопросу о совместных действиях против большевиков». В октябре 1933 г. он сообщил, что начальник восточного отдела (вероятно, А. Розенберг) выразил настоятельное желание получить от РОВС план его действий совместно с германскими национал-социалистами «в направлении усиления при помощи немцев внутренней работы в России... а потом и возможной интервенционной деятельности в широком масштабе» [70]. В письме указывалось о совершенной секретности этих переговоров. Гитлеровские политики, несмотря на шумные антикоммунистические заявления и декларации, должны были соблюдать определенную осторожность. /151/

В Берлине руководители РОВС установили также контакты с некоторыми представителями японской военщины. После встречи с неким Томинагой у генерала Шатилова создалось впечатление, что тот имеет задание японского Генштаба установить силы и возможности РОВС и других белоэмигрантских организаций в Европе, которые ставят задачу вести активную борьбу с большевиками [71].

Белоэмигрантских деятелей очень интересовало и беспокоило, какие намечаются перспективы в развитии внешней политики гитлеровского правительства, особенно по «русскому вопросу». В Париже в начале 1933 г. состоялось несколько частных совещаний с участием «видных специалистов эмиграции», на которых «была подвергнута всестороннему обсуждению» эта проблема [72]. Говорили, что в новых условиях «Рапалло» уже отжило свой век. В этом видели благоприятную для белой эмиграции ситуацию. Высказывалось и такое мнение: Германия, сохраняя дружественные отношения с СССР, в то же время разрабатывает планы расчленения и эксплуатации России. В этом тоже хотели видеть привлекательную для контрреволюции перспективу. Но как же быть с национальными интересами России, о которых так «пеклись» белоэмигрантские деятели? Как увязать их с планами расчленения страны? Стараясь как-то сгладить неблагоприятное впечатление, некоторые эмигрантские «специалисты» высказали предположение, что «планы Розенберга» о расчленении России «в непродолжительном времени уступят место иным построениям». С другой стороны, даже в правых кругах эмиграции высказывалось опасение за судьбу русских эмигрантов в условиях, когда поощряется немецкий шовинизм. Высказывания Гитлера о высших и низших расах, о славянах как о «народе для удобрения» трудно было комментировать. Ко всему этому еще добавлялось убеждение, что политические перемены в Германии усилят внутриэмигрантскую рознь, борьбу между так называемыми «германофилами» и «франкофилами».

В связи с приходом Гитлера к власти в белоэмигрантском лагере активизировались всякого рода авантюристы, проходимцы, фашиствующие элементы. Некий немец фон Пильхау — германский подданный, член национал-социалистской партии, в годы гражданской войны находившийся на Юге России в Добровольческой армии, — вдруг объявил себя фюрером русского народа, приняв псевдоним Светозаров. На ломаном русском языке он призывал русских эмигрантов сплотиться под знаменем Российского объединения народного движения (РОНД). На берлинских улицах появилось несколько десятков человек в сапогах и белых рубашках с красными нарукавными повязками, на которых в синем квадрате был вышит белый знак свастики. Однако германские власти, видимо, не устраивало создание такой слишком уж опереточной организации, и они быстро ее прикрыли. /152/

Но вот в Данциге объявился генерал П. В. Глазенап. Он сам присвоил себе громкий титул главного начальника российского антикоминтерна. В выпущенной по этому поводу листовке говорилось, что имя «главного начальника» и его прошлое «служат гарантией для сомневающихся и колеблющихся». Что же это было за прошлое? Активный белогвардеец, с декабря 1917 г. он находился в Добровольческой армии, командовал полком, бригадой, дивизией, потом принял у Юденича командование белой северо-западной армией, а в 1920 г. формировал белогвардейские вооруженные силы на территории Польши. Как уже было не раз, новоявленный лидер объявил о создании фонда «активной борьбы за Россию» и просил посылать в него доллары и другую валюту [73]. Но и эта организация лопнула как мыльный пузырь.

Другой белый генерал — В. В. Бискупский, один из руководителей мюнхенской организации «Ауфбау», — был назначен фашистскими властями начальником управления делами русской эмиграции в Германии. Об этом 5 мая 1936 г. сообщила газета «Возрождение». Организовав такое управление, германские власти подчинили себе эмигрантские политические группировки, взяли под контроль всю жизнь эмигрантов в Германии. Для многих из них гитлеровские порядки уже оборачивались концентрационными лагерями. Газета «Последние новости» 14 октября 1936 г. опубликовала заметку о концентрационном лагере Лихтерфельде под Берлином. Русских там множество, сообщал эмигрант, просидевший в лагере девять месяцев, и никто не знает, за что сидит. Обращение зверское, кормили впроголодь, били беспощадно...

Серьезные раздумья в эмигрантской среде и в какой-то мере раскол в ее рядах вызвали события в Испании в 1936 г. — победа Народного фронта, фашистский мятеж и разразившаяся потом гражданская война. Мы еще расскажем о тех отважных людях, главным образом из эмигрантских «низов», которые отправились сражаться на стороне республики. Но с другой стороны, и белоэмигрантский «активизм» показал в Испании свое лицо. Руководители Российского центрального объединения М. Бернацкий и А. Гукасов опубликовали обращение к генералу Франко, к нему они направляли свои молитвы...[74]

Но речь шла не только о молитвах. Один из руководителей РОВС, генерал Шатилов, писал, что в Испании «продолжается вооруженная борьба белых против красных сил». Он настаивал на том, чтобы РОВС был представлен в Испании хотя бы символически. Если же этого не случится, заявил генерал, то наша полная слабость будет очевидна. По поручению генерала Миллера Шатилов отправился в Рим, а потом в Саламанку (Испания), вел там переговоры о направлении добровольцев из белоэмигрантов в армию Франко. Миллер объявил участие в гражданской войне в Испании продолжением белой борьбы и приветствовал всех, кто выразит желание отправиться туда [75]. Потом, /153/ правда, уже подводя итоги этой операции, было сказано, что желающих идти в Испанию насчитывалось «трагически мало», не более 70 чел., и часть записавшихся отказалась ехать. Как раз в это время внутри РОВС обострилась генеральская склока. Шатилов тайно интриговал против Миллера, за его спиной пытался вести переговоры о созданий какого-то нового центра путем «предварительного секретного сговора с небольшим числом влиятельных руководителей эмигрантских организаций» [76]. Другой белогвардейский генерал — Туркул, известный в годы гражданской войны своими зверствами, — летом 1936 г. объявил о создании новой, независимой от РОВС организации — так называемого Русского национального союза участников войны. За это приказом генерала Миллера он был немедленно освобожден от должности «командира Дроздовского стрелкового полка» и исключен из состава РОВС. В газете «Сигнал», которую стал выпускать новый «союз», Туркул заявил, что хочет всколыхнуть застоявшееся эмигрантское болото. Он обвинил РОВС в стремлении быть «вне политики». Задетые за живое, главари РОВС не преминули по этому поводу заявить, что всегда вели «чисто политическую борьбу с большевиками» [77]. Получили также известность некоторые сведения о так называемой «внутренней линии» — тайной организации, созданной при участии Национально-трудового союза нового поколения в недрах РОВС из «верных людей», действовавших в Болгарии, Франции и других странах. На них возлагалась задача наблюдать «изнутри» за всеми членами Союза, бороться с проникновением в РОВС враждебной агентуры, внедряться в другие эмигрантские организации. По некоторым данным, «внутренняя линия» свила свои гнезда не только в РОВС, но и в таких контрреволюционных организациях и группах, как «Братство русской правды», Национально-трудовой союз нового поколения, «Лига Обера», «Крестьянская Россия» и др.[78] Эта попытка создать своего рода «организацию в организациях», имеющую независимую линию подчиненности и занимающуюся взаимной слежкой, вносила в эмигрантскую среду, и без того раздираемую внутренними склоками и интригами, новый элемент разложения.

Одним из организаторов «внутренней линии», по утверждению газеты «Возрождение» (26 сентября 1937 г.), был белогвардейский генерал Скоблин. Активный участник гражданской войны, в РОВС он имел почетное звание «командира Корниловского ударного полка». Этот человек, а также его жена — известная исполнительница русских народных песен Н. В. Плевицкая — были обвинены в участии в похищении председателя РОВС генерала Миллера. 23 сентября 1937 г. Миллер бесследно исчез, оставив записку» что он куда-то ушел вместе со Скобли-ным. Когда Скоблина спросили, виделся ли он в тот день с генералом Миллером, тот ответил категорическим отказом. В следующую /154/ ночь Скоблин тоже исчез, больше его никто никогда не видел [79].

Исчезновение Миллера вызвало переполох в белогвардейском стане. Некоторое время обязанности председателя РОВС выполнял генерал Ф. Ф. Абрамов — начальник отдела РОВС в Болгарии, в прошлом командир Донского корпуса во врангелевской армии. В марте 1938 г. он передал этот пост другому генералу — А. П. Архангельскому. Белоэмигрантская газетка «Галлиполийский вестник», сообщая 1 апреля 1938 г. биографию нового начальника РОВС, ставила ему в заслугу прошлую контрреволюционную деятельность: после революции он остался в Петрограде, служил в Красной Армии, но занимался саботажем и вредительством, потом бегство на юг, к Деникину, служба у Врангеля, в том числе начальником его штаба, в эмиграции он стал председателем общества офицеров Генерального штаба. 66-летний председатель РОВС, обосновавшись в Брюсселе, развил довольно активную деятельность, стараясь как-то оживить одряхлевшую уже организацию.

В преддверии второй мировой войны главари РОВС сделали свой выбор. В сентябре 1938 г. они собрались в Белграде, чтобы снова заявить, что являются продолжателями «белого движения». Среди ближайших задач здесь были названы: укрепление организационного единства, военная и политическая подготовка, укрепление материальной базы, работа с молодежью и вовлечение ее в ряды РОВС [80]. Последний вопрос привлек особое внимание. Председатель РОВС Архангельский, а также начальники его отделов — генералы Абрамов, Барбович и Витковский организовали в Белграде конфиденциальную встречу с председателем Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП) В. М. Байдалаковым. Две самые активные контрреволюционные организации — РОВС и НТСНП — пытались согласовать свои действия, найти общую линию и заявили о необходимости сотрудничества.

НТСНП образовался еще в 1930 г., тогда он имел название «Национальный союз русской молодежи». Это была организация фашистского типа из эмигрантской молодежи, готовившей себя для активной террористической борьбы. На специальных курсах «общетехнической подготовки» члены этой организация изучали оружие, подрывное дело, технику шпионажа. НТСНП давал людей, а иностранные разведки давали деньги. «Мы скоро превратились, — писал бывший энтеэсовец Е. И. Дивнич, — в махровую, наиболее активную и непримиримую антисоветскую организацию» [81].

НТСНП установил контакты с другими фашистскими эмигрантскими группировками. Когда в январе 1939 г. в Харбине собрался фашистский съезд белоэмигрантов, то в си-иске членов «почетного президиума» значились имена лидера НТСНП Байдалакова, атамана Семенова, генерала В. А. Кислицина, которого японцы назначили начальником эмигрантского бюро в Харбине./155/ Кислицин поспешил заявить, что намерен установить прочную связь с генералом Бискупским, возглавляющим в Германии аналогичное учреждение.

В условиях нарастающей военной опасности, уже начавшейся агрессии фашистской Германии в Европе и милитаристской Японии на Дальнем Востоке зарубежная контрреволюция, ее наиболее оголтелые группировки предпринимали последние попытки активизировать и объединить свои усилия.


1. 1 Возрождение (Париж), 1926, 10 апреля.

2. 2 Генри Эрнст. Профессиональный антикоммунизм. К истории возникновения. М., 1981, с. 88.

3. 3 Там же, с. 89, 296.

4. 4 Там же, с. 298.

5. 5 Коллекция ЦГАОР СССР: РОВС. Справка, 1933 г.

6. 6 Кольцов М. В норе у зверя. — Избр. произв. в 3-х тт., т. 2. Зарубежные очерки. М., 1957, с. 176-187.

7. 7 Коллекция ЦГАОР СССР: Инструкция для ведения занятий на курсах высшего военного самообразования под главным руководством ген.-лейтенанта Головина.

8. 8 Там же: Приказ по 3-му Отделу РОВС. София, 14 мая 1931 г.

9. 9 Там же: Приказ по 2-му Отделу РОВС. Берлин, 15 ноября 1931 г.; О фонде спасения России. На правах рукописи. Париж.

10. 10 Там же: Шатилов — фон Лампе. 1 августа 1927 г.; Врангель — фон Лампе 31 октября 1927 г.

11. 11 Никулин Л. Мертвая зыбь. М., 1965; Ардаматский В. Возмездие. М., 1968.

12. 12 Коллекция ЦГАОР СССР: Терентьич (Фомичев) — Папаше (Савинкову).5 июня 1924 г.

13. 13 Там же: Философов — Савинкову. 16 июля 1924 г.

14. 14 Там же: Философов — Савинкову. 22 июля 1924 г.

15. 15 Там же: Философов — Савинкову. 25 июля 1924 г.

16. 16 Последние новости (Париж), 1925, 13 июня. Статья А.А.Мягкова почти без сокращений приведена В. Ардаматским в его повести «Возмездие» (с. 578-585).

17. 17 Возрождение, 1935, 23 июля.

18. 18 Коллекция ЦГАОР СССР: Дневник фон Лампе. 20 мая 1927 г.

19. 19 Шульгин В. В. Три столицы. Берлин, 1927, с. 308—310.

20. 20 Коллекция ЦГАОР СССР: Гучков — Струве. 15 апреля 1927 г.

21. 21 Россия (Париж), 1928, 26 мая; Правда, 1927, 5, 6 июля.

22. 22 Красная газета (Ленинград), 1927, 17, 21—25 сентября.

23. 23 Коллекция ЦГАОР СССР: Дневник фон Лампе. 2 февраля 1928 г.

24. 24 Там же: Врангель — фон Лампе. 31 октября 1927 г.

25. 25 Там же: Врангель — фон Лампе. 31 августа 1927 г.

26. 26 Там же: Фон Лампе — Врангелю. 27 августа 1927 г.

27. 27 Михайлов Е. А. Белогвардейцы — поджигатели войны. М., 1932, с. 28, 29, 32.

28. 28 Mikulicz S. Prometeizm w polityce II Bzeczy-pospolitey. Warszawa, 1971, s. 11, 12.

29. 29 История внешней политики СССР. Т. I. 1917—1945 гг. М., 1976, с. 251.

30. 30 Возрождение, 1928, 27 марта.

31. 31 Возрождение, 1929, 12 июля.

32. 32 Коллекция ЦГАОР СССР: Из речи генерала Кутепова. Париж, май 1929 г.

33. 33 Там же: Из информационной сводки РОВС. Март — апрель 1929 г.

34. 34 Там же: Информационные сведения 3-го отдела РОВС. София, 14 мая 1930 г.

35. 35 Там же: Из информационного бюллетеня РОВС. Париж, июнь 1930 г.

36. 36 Там же: Из приказов по РОВС.

37. 37 Правда, 1927, 12 июля.

38. 38 История внешней политики СССР, т. I, с. 198.

39. 39 Правда, 1927, 9 июля.

40. 40 Михайлов Е. А. Указ. соч., с. 18—20.

41. 41 Руль (Берлин), 1929, 9 июля.

42. 42 Коллекция ЦГАОР СССР: Фон Лампе — Шатилову. 18 августа 1927 г.

43. 43 Там же: Дневник фон Лампе. 7 февраля 1928 г.; Шатилов — фон Лампе. 11 июня 1930 г.; Письмо Миллера от 1 ноября 1931 г.

44. 44 Возрождение, 1934, 17 февраля.

45. 45 Иоффе Г. 3. Крах российской монархической контрреволюции. М., 1977, с. 214.

46. 46 Голос Родины, 1962, №47 (644), июнь.

47. 47 Возрождение, 1930, 27 октября.

48. 48 Возрождение, 1928, 21 декабря.

49. 49 Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. Харбин, 1938, с. 191.

50. 50 Коллекция ЦГАОР СССР: Дальний Восток. Записка, составленная ген. Лукомским. Не для печати. Париж, 1 июня 1927 г.

51. 51 Там же: Николай — Лукомскому. Шуаньи, 31 июля 1924 г.

52. 52 Там же: Из днеувника полковника И.И. Штина

53. 53 Пограничные войска СССР 1918-1928. Сб. док. и матер. М., 1973.

54. 54 Возрождение, 1928, 21 декабря.

55. 55 Коллекция ЦГАОР СССР: Из информационного письма главы русской эмиграции на Дальнем Востоке ген. Д. Л. Хорвата от 24 мая 1930 г. Копия.

56. 56 Там же: Призыв к белой русской эмиграции всего мира. М. К. Дитерихс, генерал-лейтенант. Листовка.

57. 57 Там же: Обращение Дальневосточного совещания. 15 сентября 1930 г.

58. 58 Там же: Повстанческие действия на Д. Востоке. По данным штаба дальневосточного отдела РОВС на 1 февраля 1931 г.

59. 59 Там же: Генерал Миллер — в. к. Кириллу. 18 сентября 1930 г. Из речи председателя РОВС генерала Миллера 12 июля 1931 г.

60. 60 Судебный процесс по делу руководителей антисоветских белогвардейских организаций, агентов японской разведки атамана Семенова, Родзаевского и др. — Правда, 1946, 28 августа.

61. 61 Там же.

62. 62 Там же.

63. 63 Коллекция ЦГАОР СССР: Клепиков — Бурцеву. 23 февраля 1938 г.

64. 64 Stephan J. The Russian Fascists. Tragedy and farce in exile, 1925 — 1945. N. Y., 1978.

65. 65 Oberlander E. The All-Russian Fascist Party. — Journal ol Contemporary History, 1966, vol. I, N 1, p. 162; Иоффе Г. 3. Указ. соч., с. 303, 304.

66. 66 Stephan J. Op. cit., p. 91.

67. 67 Oberlander E. Op. cit., p. 165.

68. 68 Возрождение, 1932, 10 мая.

69. 69 Коллекция ЦГАОР СССР: Фон Лампе из Берлина. 31 декабря 1931 г.

70. 70 Там же: Фон Лампе — Миллеру. Совершенно секретно из Берлина. 26 октября 1933 г.

71. 71 Там же: Шатилов — фон Лампе. 28 ноября 1934 г.

72. 72 Там же: Записка о внешней политике правительства А.Гитлера. 17 мая 1933 г.

73. 73 Там же: Российский антикоминтерн. Инструкция № 1.

74. 74 Возрождение, 1936, 7 ноября.

75. 75 Коллекция ЦГАОР СССР: Шатилов — фон Лампе. 2 февраля 1937 г.; Шатилов — Абрамову. 7 февраля 1937 г.; Начальникам отделов и подотделов РОВС. 4 февраля 1937 г.

76. 76 Там же: Шатилов — Абрамову, 5 января 1933 г.

77. 77 Сигнал (Париж), 1937, №1, 20 февраля; Галлиполийский вестник (София), 1938, 1 апреля, № 58.

78. 78 Коллекция ЦГАОР СССР: Внутренняя линия (записка); Кусонский — фон Лампе. 1 мая 1936 г.

79. 79 Александровский В. Н. Из пережитого в чужих краях. М., 1969, с. 114—115.

80. 80 Коллекция ЦГАОР СССР: Постановление съезда старших начальников РОВС в Белграде. 15—23 сентября 1938 г.

81. 81 Неделя (Москва), 1976, 6—12 сентября, с. 10.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?