Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава III Нацисты приходят к власти

Принцип фюрерства

Итак, никакой монарх не обладал столь абсолютной властью, как Адольф Гитлер. В нацистской империи не существовало нормально действующих законодательных и исполнительных органов. Рейхстаг в шутку называли самым высокооплачиваемым мужским хором в Германии — ведь все его функции сводились к тому, чтобы петь гимн до и после заседаний.

На одном из первых заседаний рейхстага в 1933 году — нацисты в то время формально считались одной из коалиционных партий — Папен робко возразил Гитлеру по какому-то конкретному поводу. В ответ на это Геринг, прервав его, сказал: «Господин Папен в третьей империи есть фюрер. И мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать его решения, а для того, чтобы выслушивать его приказы и исполнять их как можно лучше!»

С 1934 года кабинет министров в Германии фактически вообще не собирался, и никто этого, так сказать, «не заметил», ибо кабинет стал совершеннейшей фикцией.

Даже случайно оброненное замечание Гитлера становилось законом. Существует множество анекдотов о том, к чему приводило единовластие нацистского фюрера. Вот один из них: как-то раз, проезжая по Мюнхену мимо церкви св. Матфея, Гитлер увидел перед ней сложенные камни и заметил: «Не хочу больше видеть эту груду». Свита, сопровождавшая фюрера, решила, что его слова относятся к церкви. И вот на следующий день рано утром явились рабочие, чтобы снести старинный храм. /120/

Самые неожиданные и нелепые затеи Гитлера воспринимались как глубоко продуманные, мудрые мероприятия. Сам Гитлер говорил о себе как о высшем существе. В тридцатых годах в разговоре с Отто Штрассером он изрек: «Я никогда не ошибаюсь. Каждое мое слово — историческое». В 1936 году он заявил: «Я иду с уверенностью лунатика той дорогой, которой ведет меня провидение». Накануне второй мировой войны Гитлер с самым серьезным видом утверждал, что нападение на Польшу надо совершить как можно скорее, пока он находится в «расцвете сил». «В качестве причины, — сказал он, — я привожу мою собственную личность. Это (решение напасть на Польшу. — Авт.) тесно связано со мной, с моим существованием, с моим политическим даром...» И далее: «То, что я существую,— важнейший фактор».

Основной тезис всей немецкой пропаганды в годы войны заключался в том, что Германия не может не победить, поскольку у нее есть такой фюрер, как Гитлер. «Жертвой» этой пропаганды оказался даже Геббельс, который знал всю ее кухню, был, можно сказать, «шеф-поваром» этой кухни. 31 января 1942 года он записал в дневнике: «До тех пор, пока Гитлер с нами, можно, в сущности, не иметь никаких забот о дальнейшем развитии. Меня глубоко успокоило, что фюрер здоров... До тех пор, пока сила его духа, сила его мужества может быть введена в бой, с нами не может случиться ничего плохого...»

Как же стало возможным обожествление Гитлера, тот массовый психоз, который навязали миллионам людей?

В своем последнем слове на Нюрнбергском процессе глава фашистских технократов министр вооружения Шпеер рассказал о том, какую роль сыграла в возвышении Гитлера техника XX века. По его словам, благодаря технике пропаганда стала действительно тотальной, проникла в каждый дом, «отняла у людей самостоятельное мышление». Добавим к этому, что фашистам удалось создать чудовищную машину террора, какую не знал до них ни один строй.[43]

О пропаганде нацистов и об их террористическом /121/ аппарате речь будет идти еще не раз. Сейчас нам важно уяснить себе, какие такие качества Гитлера способствовали тому, что именно он, а не кто-либо другой из его сообщников стал «богом» в фашистской Германии.

Буквально все буржуазные исследователи задаются этим вопросом, и ход рассуждений большинства из них примерно таков: Гитлер не должен был импонировать немцам. Немцы любят физически сильных, мужественных людей, а в Гитлере было нечто женоподобное, он был физически слаб, не занимался спортом. Немецкий обыватель уважает людей образованных, с учеными степенями, а Гитлер был невежда и недоучка. Немецкие националисты всегда ратовали за чистоту немецкого языка, а Гитлер говорил с сильным австрийским акцентом. Немецким милитаристам импонировали военные чины — Гинденбур был фельдмаршалом, а Гитлер не дослужился даже до фельдфебеля. Наконец, сами нацисты создали идеал сильного человека, образ нордического вождя, а Гитлер совершенно не подходил ни под одну «статью» этого образа: ни во внешнем, ни в психологическом плане.

Разумеется, мы несколько упрощаем аргументацию западных исследователей, но в общем она такова... Гитлер не импонировал, не подходил... И в то же время...

Думается, что сам принцип «подходил — не подходил» не только глубоко наивен, но исходит из совершенно ложной посылки, из той посылки, что немецкий обыватель выбрал Гитлера себе в вожди. В действительности все происходило иначе. Немцы не выбирали Гитлера в качестве «бога». Так же, как они не выбирали нацистского образа правления. Гитлер, а вернее, те, кто стоял за его спиной, немецкая реакция, навязали Германии и фюрера, и нацизм. Феномен Гитлера, о котором так много говорят по сию пору, как раз заключался в том, что нацисты сумели навязать Германии Гитлера в роли бога и продержали его в этом амплуа целых 12 лет.

Конечно, и сами нацисты сделали немало для того, чтобы стать фаворитами правящей верхушки веймарской Германии. Создали не просто партию, а хорошо организованную мафию, государство в государстве. Ввели в этой «партии» террор, слежку, доносы. /122/ Гитлер окружил себя послушными ничтожествами и сумел вовремя избавиться от всех соперников, которые могли претендовать на роль фюрера: Штрассера, Рема и других. Гитлер и иже с ним связали сперва узкий круг своих единомышленников, а потом и сотни тысяч немцев неразрывными узами взаимной выгоды и круговой поруки.

Не личные качества Адольфа Гитлера и его приближенных были решающими. Решающим оказалось то, что агрессивным реакционным кругам Германии необходима была на известном этапе соответствующая система правления, которая могла функционировать только тогда, когда во главе ее стоял некий абсолютный диктатор.

Можно представить себе в роли Гитлера и другого нациста, того же Рема, Штрассера или Бормана. Если бы нацистский строй продержался дольше, у Гитлера несомненно нашелся бы преемник. И тогда, возможно, будущие историки нацизма задавали бы себе такой же вопрос, какой задают нынешние: почему новый фюрер стал фюрером? И так же судорожно искали бы какие-то необыкновенные качества, сделавшие преемника Гитлера новым Гитлером.

Но если индивидуальные качества Гитлера имели лишь небольшое значение для его «воцарения», то после захвата власти они сыграли важную роль, наложив свой отпечаток на всю историю нацистского господства.

Неправильно думать, что обожествление Гитлера было с самого начала таким же, каким оно стало впоследствии. Во второй половине двадцатых годов оно еще только зарождалось. Геббельс в своем личном дневнике в те годы именует Гитлера просто «шефом». Он для него не абсолютный вождь.[44]

Но уже после «нового начала», т. е. после 1925 года, Гитлер постепенно стал, так сказать, «отрываться», «отчуждаться» от остальной нацистской верхушки и усваивать повадки исключительного человека, или, говоря /123/ на нацистском жаргоне, сверхчеловека... Прежде всего его личность окружалась ореолом таинственности. Он то появлялся, то исчезал, в каждый данный момент никто не знал, где он находится. Любимчики Гитлера беспрестанно менялись. Время от времени он увозил кого-либо из них с собою и проводил с очередным фаворитом несколько дней, а то и недель. Но вот в одно прекрасное утро фаворит (это мог быть и Геринг, и Геббельс, и Штрассер, и Розенберг) просыпался и узнавал, что Гитлер, не сказав ему ни слова, отбыл в неизвестном направлении. В 1930 году Гитлер вызвал Грегора Штрассера для серьезных переговоров в Берлин. В середине одного из споров Гитлер встал, извинился и сказал, что он на минуту должен выйти (их разговор происходил в ресторане). Штрассер остался сидеть за столиком и прождал фюрера очень долго. Только потом он узнал, что Гитлер вышел другим ходом на улицу и укатил в Мюнхен. В тот же день в Мюнхене Гитлер исключил Отто Штрассера и его ближайших сообщников из НСДАП.[45]

Наезды Гитлера в низовые нацистские организации тщательно подготавливались. Сперва в «гау» прибывал высокопоставленный уполномоченный. Он сообщал, какой номер снять Гитлеру, как его встречать, сколько бутылок минеральной воды поставить на кафедру. Гитлер появлялся в зале только после того, как толпа была соответствующим образом подготовлена. Вступительное слово председателя собрания должно было длиться не более пяти минут. А со времени появления Гитлера на трибуне до начала его речи должно было пройти 10—15 минут (5—10 минут было отведено на овации). После речи Гитлер ни с кем из руководителей «гау» не беседовал. Все текущие дела разрешал не он, а кто-либо из его свиты. Претензии он тоже не выслушивал. Правда, иногда фюрер устраивал специальные «разносы» для узкого круга лиц. Созвав человек 10—15, он демонстрировал вспышки ярости. По мнению многих людей, наблюдавших эти вспышки, Гитлер симулировал необузданный гнев, краем глаза наблюдая за реакцией аудитории. Он весьма связно разносил своих /124/ сообщников, а потом спокойно удалялся. Ни одна примадонна не готовилась так тщательно к премьерам, как Гитлер готовился к съездам НСДАП. Перед съездом он по нескольку недель проводил в одиночестве в горах — отдыхал. После съезда его опять увозили в горы.

В самом начале тридцатых годов Гитлер «разоблачил» три мнимых заговора — два заговора штурмовиков и заговор Отто Штрассера. В 1934 году — заговор Рема. После этого «заговоры» следовали один за другим. Вскоре после прихода Гитлера к власти был издан специальный указ, запрещавший выскакивать из толпы, целовать полы его пальто и бросать ему букеты, дабы не подвергать жизнь фюрера опасности.

Наряду с этим создавался образ «человечного фюрера», «самого человечного из всех людей». Льстецы и подхалимы не жалели чернил и фотопленки. Впрочем, особого простора Гитлер им не давал. Он строго следил за «дозировкой» похвал, а также за дозировкой «личного элемента» в его жизнеописаниях. Так, в 1939 году Геббельс задумал выпустить книгу под названием «Гитлер как человек» — о частной жизни фюрера. Но Гитлер этого не допустил. В нацистской Германии существовало всего четыре фотоальбома, посвященных Гитлеру: «Гитлер, каким его никто не знает», «Гитлер по ту сторону будней», «Гитлер в своих горах», «Молодежь и Гитлер». Учитывая нравы буржуазного государства и гигантский интерес обывателя к каждому шагу и жесту «великого человека», число альбомов поразительно мало. Да и сами альбомы, если присмотреться к ним внимательнее, построены совершенно по другому образцу, нежели обычные рекламные сборники, посвященные западным политикам. Альбомы чрезвычайно казенны, унифицированны, нарочито «замороженны». Вот альбом «Гитлер, каким его никто не знает». По названию можно предположить, что здесь-то немецкий обыватель и почерпнет какие-либо бытовые и интимные сведения о своем кумире и фюрере. Ничуть не бывало... Коричневый переплет — очень строгий, без всяких украшений. Открываем обложку. Белые листы. На одном из них черным строгим шрифтом снова повторено название книги. Чуть ниже написано: «100 фотоснимков из жизни фюрера. Предисловие Бальдура фон Шираха».

На следующем листе /125/ стишки Шираха: «Самое великое в нем — это то, что он не только наш фюрер и герой для всех, но и личность — твердая и прямая; в нем не только сосредоточены корни нашего мира и душа, вознесшаяся к звездам, вместе с тем он остался человеком, таким, как ты и я». Далее следует само предисловие, в котором заранее уведомляется, «что книгу о фюрере сумеют написать только потомки, ибо только они будут обладать чувством дистанции и вместе с тем возможностью делать выводы». После этого Ширах восхваляет величие Гитлера, сравнивая его то с Фридрихом Великим, то с... Гете. Под конец Ширах сообщает, что Гитлер «универсальный гений» и что поэтому 100 фотографий могут дать «только намек на эту единственную в своем роде личность», и «что работоспособность фюрера необыкновенна». Кончается предисловие тем же, чем и начинается: «Наше время будет почитать и любить этого гиганта, но оно не сможет познать его во всей его глубине, да этого и не надо».

За предисловием следуют 100 фотографий. Однако только пять или шесть из них «личного плана»: дом, где родился Гитлер, Гитлер-младенец, отец и мать Гитлера, Гитлер в школе, Гитлер в армии. Остальные фотографии, так сказать, «дежурные»: Гитлер и штурмовики, Гитлер на трибуне, Гитлер у постели раненого нациста, Гитлер перед строем, Гитлер в шляпе, Гитлер без шляпы, Гитлер в глубоком кресле читает газету, Гитлер и крестьяне, Гитлер и рабочие, Гитлер и промышленники, Гитлер и любимые собаки.

Германия на рубеже 30-х годов

Три года — 1930, 1931 и 1932-й — были поворотными годами и в карьере Гитлера и в истории его «движения». За это время ему удалось с помощью созданных им организаций подготовить свой приход к власти и тот нацистский переворот в Германии, который за этим последовал. Факты этого периода хорошо известны. Известны речи Гитлера и его приверженцев, известны речи его политических противников, известны сложные перипетии парламентской и внепарламентской /126/ борьбы, которая велась в это время представителями различных партий, претендовавших на канцлерское кресло в Германии. Наконец, известны и те тяжелые экономические потрясения, которые выпали в этот период на долю немецкого народа, равно как и на долю народов других высокоразвитых капиталистических стран, захваченных экономическим кризисом. У современных исследователей нет надежды на то, что они узнают какой-то новый факт, который сразу же разъяснит им «чудо» нацистского успеха, найдут в архиве какой-то никому неведомый документ, который изменит представление о действующих лицах трагедии, разыгравшейся в январе 1933 года в Германии. Все известно... И это, как ни странно, усложняет задачу историка.

Впрочем, есть еще один момент, затрудняющий работу над указанным периодом в истории нацистского движения в Германии. Дело в том, что этот и все последующие этапы карьеры Гитлера и возвышения его партии особенно трудно рассматривать изолированно: ведь здесь произошло некое слияние личной биографии нацистского фюрера и истории НСДАП с историей Германии. Поэтому метод исследования приобретает особое значение, так же, как и строгий отбор фактов. Волей-неволей авторам в силу поставленной ими перед собой задачи приходится многим жертвовать и тем обеднять картину тех лет.

Развернутый показ борьбы антифашистских сил, которые существовали в Германии, и их авангарда — партий рабочих, оказавшихся наиболее прозорливыми и последовательными партиями в стране, — требует специальной работы. Немецкие и советские историки осветили этот вопрос во многих исследованиях. Наша задача сводится к тому, чтобы в самых общих чертах показать экономическую и политическую обстановку в Германии в указанные три года, ибо без этого невозможно понять причину возвышения Гитлера. Напомнить, хотя бы вкратце, о тех интригах, которые велись в самых верхах немецкого общества и которые роковым образом способствовали возвышению Гитлера. Описать методы и приемы нацистов и лично Гитлера в его легальной борьбе за власть, т.е. за голоса избирателей. И в то же время раскрыть закулисную борьбу представителей правящих верхов Германии, которые /127/являлись фактически авторами того «чуда», в итоге которого Гитлер стал единовластным правителем Германии.

Здесь нам придется напомнить читателю несколько действительно азбучных дат, цифр и широко известных фактов...

29 октября 1929 года на бирже в Нью-Йорке произошла небывалая финансовая катастрофа. С этого начался мировой экономический кризис, который не только потряс самые основы экономики в наиболее развитых капиталистических странах, но и расшатал, если можно так выразиться, их моральные устои. Для промышленных и финансовых магнатов, для всей верхушки капиталистических стран да и для народов кризис 1929—1932 годов, невиданный по своей широте и глубине, был своего рода «memento mori», напоминанием о смерти. Особенно тяжелым оказался кризис для Германии. К 1928—1929 годам положение в стране только-только стабилизировалось. Не последнюю роль в этом сыграли иностранные инвестиции (к 1930 году задолженность Германии достигла 28 миллиардов марок). В 1928 году безработица впервые с 1918 года упала до 650 тысяч человек (раньше она все время превышала миллион), да и в политическом отношении Штреземан — тогдашний министр иностранных дел Германии — добился известных уступок: оккупация Рура закончилась досрочно. Германия заключила с западными державами так называемые локарнские договоры, оформившие фактический союз этих государств и направленные против СССР. Огромную помощь немецким промышленникам оказали американские банки. Согласно планам Дауэса и Юнга, Германия получила миллиардные американские кредиты.

Процветающая Америка и Западная Европа охотно шли навстречу Германии в конце двадцатых годов. Совсем иначе вели себя те же партнеры, после того как разразился экономический кризис. Теперь они заботились только о себе по принципу: каждый спасается как может: Положение в Германии резко ухудшилось уже к 1930 году, но это было только начало. Немецкая /128/ экономика, связанная с иностранными капиталовложениями, задолжавшая другим странам, переносила кризис особенно болезненно. Продукция промышленности в Германии с 1929 по 1932 год упала почти вдвое. Для немецкого народа кризис был гигантской катастрофой. В сентябре 1929 года число безработных дошло до 1 млн. 320 тысяч человек, в сентябре 1931 года — до трех миллионов, а через год, то есть в сентябре 1932 года, оно перевалило за 5 миллионов. В некоторые месяцы 1932 года в Германии было до 6,5 миллиона официально зарегистрированных безработных, не считая незарегистрированных, т.е. молодежи, женщин и т.д. Больше всего пострадал от кризиса рабочий класс. Но огромные лишения выпали также на долю немецкого крестьянства — цены на сельскохозяйственные продукты падали; крестьянские хозяйства разорялись. Наконец, кризис поразил и так называемые средние слои — мелких лавочников, ремесленников. Их имущество за бесценок скупалось мощными трестами, универсальными магазинами, крупными предприятиями.

Некоторые историки, пишущие о немецком фашизме и о Гитлере, склонны «выводить» нацизм непосредственно из обнищания немецкого народа. Согласно их концепциям, успехи Гитлера были прямо пропорциональны ухудшению экономического положения «среднего немца». Чем больше этот немец страдал от голода, холода, неустроенности и унизительности своего положения, говорят они, тем внимательнее прислушивался к подстрекательским речам Гитлера, тем охотнее посещал нацистские сборища и голосовал за нацистский список. В действительности все происходило гораздо сложнее. Правда, катастрофическое разорение среднего сословия дало нацистам большие резервы и способствовало возвышению Гитлера. В 1929 году, т.е. в начале экономического кризиса, число членов НСДАП резко подскочило.[46] Так же стремительно увеличилось и число штурмовиков. И не в последнюю очередь потому, что деклассированным, потерявшим средства к существованию и опору в жизни мелким буржуа нацистские организации давали много /129/ и материальных и моральных привилегий, начиная c бесплатной еды, пива, «служебных» командировок и кончая безнаказанностью за совершенные преступления. Лавочник, лишившийся своих доходов, охотнее, чем прежде, вступал в СА. Вместо того чтобы сидеть в нетопленой квартире и слушать причитания жены, он надевал коричневую форменную рубаху, влезал на «казенный» нацистский грузовик и отправлялся в чужой город, чтобы разгонять рабочую демонстрацию или охранять нацистские собрания, т.е. как бы облекался властью.

Кроме того, как метко заметил один из историков, нигде так приятно «не ненавиделось», как в фашистской партии. Издерганный, озлобленный обыватель, искавший, на ком бы выместить свои обиды, получал в этой партии множество объектов для ненависти. В своих речах Гитлер выдавал бюргеру полный набор «виновников» тех тягот, которые этот бюргер терпел. В несчастьях Германии виноваты были, по словам фюрера, союзные державы, прежде всего Франция, которая хотела «поработить» немецкий народ. Виноваты были веймарские чиновники и министры. Виноваты были богачи, оптовые торговцы и хозяева универсальных магазинов. Виноваты были евреи. Ну и, конечно, виноваты были марксисты и вообще красные, разжигавшие классовую борьбу и разделявшие немцев.

Однако речи Гитлера были, так сказать, ширпотребом нацистского предприятия. И не надо преувеличивать их значения. Несмотря на большой рост, нацистская партия была далеко не самой сильной и влиятельной в стране. Да и мелкие обыватели, которым было «приятно ненавидеть» в коричневых шеренгах, не составляли большинства немецкого народа. Конечно, нацисты были очень ловкими политиканами, демагогами и психологами, а их фюрер в 1930 году научился виртуозно «играть на струнах мещанских сердец», разжигая в них шовинизм, милитаризм и крайний национализм. И все же... партия Гитлера никогда не получила бы абсолютного большинства в рейхстаге. И все же... нацистам никогда не удалось бы прийти к власти только благодаря голосам избирателей. Не немецкий народ избрал себе диктатора и нацистский режим, а правящие классы Германии навязали гитлеризм семидесяти миллионам немцев. /130/

С начала экономического кризиса произошло резкое поправение всех власть имущих в Германии. Это был первый итог экономических потрясений на берегах Шпрее, Эльбы и Рейна.

В октябре 1929 года умер Штреземан. В конце марта 1930 года рейхсканцлером Германии стал Брюнинг. Если предыдущие канцлеры опирались в рейхстаге на так называемые веймарские партии — социал-демократов, «Центр» и демократов, то Брюнинг занял свой пост в результате сговора между президентом, т.е. монархистом Гинденбургом, и руководством рейхсвера. Симптоматично, что в начале недолгого правления Брюнинга Гинденбург называл его «самым сильным канцлером после Бисмарка». Вообще словечко «сильный» пошло в ход у политиков начала тридцатых годов. И Гинденбургу, и генералу Тренеру, первому в истории Веймарской республики военному, ставшему военным министром (до этого военными министрами были штатские), и крупным промышленникам хотелось в этот период «сильной власти», «сильного канцлера». Кризис пугал их прежде всего тем, что он должен был привести к радикализации, к полевению масс.

Однако дела у «сильного канцлера» шли плохо. Уже первое его крупное начинание — антинародная финансовая программа — потерпело поражение в рейхстаге и сделало его крайне непопулярным в Германии (Брюнинга называли «канцлером голода»). В июле 1930 года большинством голосов в рейхстаге часть программы была отклонена. И тогда Брюнинг пошел по пути явно антидемократических мер. Он сразу же избрал, если можно так выразиться, самый антидемократический вариант из всех, какие предлагала ему веймарская конституция, а именно: объявил чрезвычайное положение и, заручившись подписью Гинденбурга, провел свой законопроект через голову парламента. Рейхстаг счел это нарушением законности и потребовал отмены чрезвычайного положения. Тогда Брюнинг распустил рейхстаг и объявил новые выборы. Это был сильный удар по престижу Веймарской республики, и нанес его не нацист Гитлер, а стоявший на платформе парламентаризма Брюнинг.

Западные исследователи много писали о том, что, если бы Брюнинг смог предположить, к каким /131/ последствиям приведет роспуск рейхстага в июле 1930 года, он бы никогда не сделал этого шага. Весьма возможно. Уже через три года стало понятно, что все ведущие немецкие политики были как бы поражены полной слепотой. Словно сговорившись, они рыли яму сами себе и устраивали зеленую улицу Адольфу Гитлеру. Можно подумать, что на хитрых и ловких государственных деятелей Германии нашло наваждение. Но наваждение это было отнюдь не психологического характера. Страх перед революцией, перед коммунизмом ослеплял и оглуплял немецких политиков, так же как впоследствии, в дни Мюнхена, он ослеплял и оглуплял английских и французских министров.

Ближайшим результатом поправения верхов было для Гитлера то, что он стал равноправным партнером реакционных деятелей в той политической борьбе, которую они тогда вели. А это уже было немало.

Политика верхов принесла нацистам на сентябрьских выборах 1930 года крупнейший успех. Гитлер получил почти шесть с половиной миллионов голосов из тридцати миллионов. Таким образом, у него оказалось 107 мандатов в рейхстаге. С девятого места НСДАП по числу депутатов перебралась на второе.

Английская «Дейли мейл» прокомментировала этот успех как «укрепление позиций против большевизма» в Германии. Что касается самого фюрера, то он заявил, что победа на выборах – «новое оружие» НСДАП и что для нацистов места в парламенте – не самоцель, а всего лишь средство для «освобождения немецкого народа».

Руководителем нацисткой фракции в рейхстаге Гитлер назначил Фрика, своего бывшего агента в баварском министерстве юстиции. Брюнинг остался у власти, но его правительство, не имевшее прочного большинства в парламенте (в кабинет Брюнинга входили люди из семи различных партий), оказался еще более зависимым от президента и рейхсвера.

В 1930—1931 годах кризис в Германии углубился. В июне 1931 года лопнул один из крупнейших немецких банков – Дармштадтский национальный банк (Данат), что в свою очередь, повлекло за собой углубление финансового кризиса. Мероприятия Брюнинга – увеличение налогов, уменьшение жалованья служащим и заработной платы рабочим, а также пособий /132/ по безработице – никак не могли остановить кризис, они только увеличивали непопулярность правительства во всех слоях населения. Вместо того чтобы предпринять действенные шаги против обнищания масс, антидемократические веймарские правители пытались переложить на их плечи все последствия экономической катастрофы.

На президентских выборах в марте 1932 года Гитлер, выставивший свою кандидатуру после долгих колебаний и сомнений (он боялся конкурировать с Гинденбургом), получил почти 11,5 миллиона голосов. Сама по себе цифра внушительная. Но Гинденбург получил на семь с лишним миллионов голосов больше, что тоже не составило абсолютного большинства, предусмотренного по конституции. Во втором туре за Гитлера проголосовали 13 миллионов 418 тысяч избирателей, а за Гинденбурга 19 миллионов 400 тысяч. Больших успехов добились нацисты и на выборах в ландтаги. Особо важными были при этом итоги голосования на выборах в прусский ландтаг, состоявшихся 24 апреля: нацисты, имевшие до этого всего 9 депутатов, провели в ландтаг 162 своих сторонника. Они стали самой сильной фракцией в парламенте Пруссии. Таким образом, Пруссия впоследствии превратилась в их основную опору в борьбе за власть.

Но самой внушительной победой нацистов были выборы в июле 1932 года в рейхстаг. На них НСДАП получила 13 миллионов 745 тысяч голосов и 230 мандатов (за социал-демократов голосовали 8 миллионов человек).

Однако даже в этот «кульминационный момент» НСДАП не имела возможностей прийти к власти легальным путем по той простой причине, что не смогла завоевать абсолютного большинства в рейхстаге. Более того, на выборах добилась ощутимого успеха КПГ. За КПГ голосовали 5,4 миллиона избирателей. Уже в 1932 году самим нацистам стало ясно, что решающей победы на выборах им не одержать. Геббельс записал в своем дневнике: «Теперь должно случиться что-то непредвиденное. Мы должны прийти к власти в обозримый период времени. Иначе мы напобеждаемся на выборах до собственной гибели».

Начиная с ноября 1932 года «звезда» нацистов /133/ начала закатываться. На выборах в рейхстаг 5 ноября гитлеровцы впервые после 1930 года потеряли голоса — два миллиона из тринадцати с лишним. Число их мандатов в рейхстаге уменьшилось с 230 до 196 (всего в рейхстаге было свыше шестисот мест). Коммунисты вновь значительно увеличили число голосов. За них проголосовали почти шесть миллионов избирателей. Примерно в это время в разговоре с Раушнингом фюрер осведомился, существует ли между Германией и Данцигом соглашение о выдаче политических беженцев. У Раушнинга создалось совершенно определенное впечатление о том, что Гитлер заранее заботился о безопасном убежище для себя — его положение в Германии казалось ему чрезвычайно шатким. В дневнике Геббельса буквально накануне 30 января 1933 года, дня, когда Гитлер стал канцлером Германии, есть такая знаменательная запись: «Фюрер часами меряет большими шагами комнату отеля... Потом вдруг останавливается и говорит мне: «Если партия распадется, то я через три месяца пущу себе пулю в лоб». Когда в январе 1933 года Шушниг — австрийский министр иностранных дел, а впоследствии последний австрийский канцлер, смещенный Гитлером, посетил последнего нефашистского рейхсканцлера Германии Шлейхера, тот сказал ему: «Господин Гитлер — уже не проблема, вопрос о нём решен, его движение не является больше политической опасностью. Эта забота принадлежит ныне вчерашнему дню». В конце 1932 года Геббельс записал в своем дневнике: «...будущее темно и мрачно. Все предположения и надежды полностью исчезли».

И действительно, популярность Гитлера среди широких слоев населения неудержимо падала. И если на предыдущем этапе он не мог добиться абсолютного большинства голосов, то теперь эта надежда полностью исчезла. На выборах в небольшом округе Липпе, куда Геббельс бросил весь свой штат пропагандистов и где на всем протяжении выборной кампании сидели Гитлер и Геббельс, нацистам удалось, правда, добиться 36,7% голосов. Но в округе Липпе было всего девяносто тысяч избирателей, и как бы ни бахвалились своей победой нацисты — даже ребенку было ясно, что это чистый блеф. «Обработать», запугать и подкупить всю Германию так, как нацисты сделали это с жителями Липпе, Гитлеру никогда не удалось бы. /134/

Итак, факты говорят, что Гитлер не «завоевал» немецкого избирателя.

Политические интриги на самых верхах

В этой книге нет возможности, да и надобности перечислять все перипетии борьбы верхов за канцлерское кресло в 1932—1933 годах. Расскажем об этом лишь бегло, в той степени, в какой это касалось непосредственно самого Гитлера...

Уже антидемократическая политика Брюнинга привела к тому, что немецкое правительство стало, как говорили тогда в Германии, «правительством при президенте». Практически всеми делами в стране управляла небольшая кучка людей из непосредственного окружения Гинденбурга — сам президент, Отто Мейснер — начальник его канцелярии, а затем фон Папен. Все эти политики были крайне правого толка и пытались договориться с Гитлером, видя в нем возможного защитника от «бунта» и «хаоса».

10 октября 1931 года Гитлер по ходатайству Брюнинга впервые встретился с Гинденбургом и потребовал у него своей доли государственного пирога. По свидетельству очевидцев, президенту фюрер не понравился. Длинная речь Гитлера на тему о том, что его миссия — спасение Германии, произвела на Гинденбурга отталкивающее впечатление. Такого фиглярства аристократ Гинденбург не терпел. После ухода Гитлера старик ворчливо сказал будущему канцлеру и своему любимцу, генералу Шлейхеру, что он не сделал бы этого «богемского ефрейтора» даже «министром почты».

Через три дня после встречи Гинденбурга с Гитлером Брюнинг представил президенту новый кабинет министров без участия нацистов. Сделка Брюнинг — Гитлер — Гинденбург не состоялась.

Однако теперь с Гитлером начал сговариваться генерал Шлейхер. Французский военный атташе писал в донесении своему правительству: «Шлейхер считает, что, «учитывая силы, которыми он (Гитлер. — Авт.) обладает, возможна только одна политика — /135/ использовать его и перетянуть на свою сторону». Однако французский атташе еще не мог знать в то время, что Гитлер для Шлейхера был козырем в его интриге против Брюнинга, которого он официально поддерживал. В январе 1932 года перед Брюнингом встала большая проблема — истекал срок полномочий президента Гинденбурга. Брюнинг решил продлить этот срок на два года без выборов, боясь, что на выборах Гинденбург потерпит поражение, а вместе с тем полетит и вся хитроумно построенная комбинация с «президентским правительством», не имевшим прочного большинства в рейхстаге. При этом Брюнинг ссылался на то, что Гинденбург слишком стар, чтобы перенести все треволнения новых выборов и предвыборной кампании. Однако для отмены выборов Брюнингу нужна была поддержка всех правых сил, в том числе и НСДАП. Брюнинг вновь обратился к Гитлеру. Когда фюрер получил телеграмму Брюнинга, он находился в редакции «Фелькишер беобахтер» с Гессом и Розенбергом. Прочтя телеграмму, Гитлер исполнил нечто вроде танца дикарей и закричал: «Теперь они у меня в кармане. Они признали меня как партнера для переговоров». Брюнинг предложил нацистскому фюреру поддержать его требование о продлении президентского срока на один-два года. Гитлер отклонил просьбу Брюнинга, ибо его цель была — ослабить позиции канцлера. Предложение Брюнинга провалилось. Президентские выборы состоялись — даже в два тура. Гинденбург вновь стал президентом. Казалось бы, положение Брюнинга от этого должно было укрепиться. На самом деле все произошло наоборот. С тех самых пор, как дамоклов меч новых президентских выборов перестал висеть над правыми политиками, сгруппировавшимися вокруг Гинденбурга, они перестали нуждаться в Брюнинге. Ведь в их представлении президент был настолько силен, что мог назначать канцлеров по собственной воле. Стало быть, все дело было в том, чтобы завоевать симпатии «старого господина». Президентское правительство Брюнинга пало жертвой... интриг вокруг президента. Главной пружиной этих интриг стал Шлейхер. До какого-то времени Шлейхер представлял интересы верхушки рейхсвера. Однако после новых президентских выборов Шлейхер начал в гораздо большей степени представлять свои собственные интересы. /136/

Честолюбивый светский генерал считался среди ничего не смыслящих в политике прусских офицеров «великим политиком», а среди рейнско-рурских промышленников — «великим генералом». В действительности Шлейхер был чем-то вроде немецкого Талейрана. Однако если тот не стремился играть первые роли, то про Шлейхера этого сказать нельзя. В свое время французский писатель Мерсье заметил, что существует два вида честолюбия — честолюбие стрелки часов, которая всегда на виду, и честолюбие маленького колесика, которое двигает эту стрелку. До известного времени Шлейхер довольствовался честолюбием «колесика», потом он задумал стать «часовой стрелкой». В 1932 году Шлейхер пожертвовал ради своих планов военным министром и своим бывшим шефом Тренером, а потом и Брюнингом, которого он сам в 1930 году предложил Гинденбургу в качестве канцлера. В конце апреля и в начале мая произошли две встречи Шлейхера с Гитлером. Шлейхер хотел заручиться согласием фюрера на «дворцовый переворот». Эти переговоры Шлейхер вел, разумеется, за спиной Брюнинга. За спиной Брюнинга он договорился и с президентом, заявив от имени рейхсвера, что Германии нужен более сильный канцлер.

30 мая 1932 года рейхспрезидент потребовал отставки Брюнинга. Новым фаворитом Гинденбурга и новым рейхсканцлером Германии стал фон Папен. Однако перед тем как назначить нового главу правительства, Гинденбург вызвал к себе Гитлера и коротко сообщил ему, что он намерен сделать Папена канцлером. Далее он сказал, что, по его сведениям, Гитлер с этим согласен. Правда ли это? Гитлер коротко ответил: «Да». На этом аудиенция закончилась. Папен устраивал Гитлера только потому, что он был известен как человек, явно симпатизировавший нацистам.

Папен был связан и с кругами дворянства, и с кругами промышленников (через жену), но ни те, ни другие не принимали его всерьез. Выдвигая Папена на пост главы правительства, Шлейхер, очевидно, действовал по принципу Клемансо, который как-то сказал: «Выбирайте глупейшего!» Таким образом, Папен должен был служить лишь переходной фигурой к более жесткому правителю.

Кабинет Папена сразу же окрестили в Германии /137/ «кабинетом баронов» — семь папеновских министров были крупными помещиками; министр труда Шефер — директором концерна Круппа; министр юстиции Гюртнер — крупнейшим реакционером.

К этому времени экономический кризис в Германии достиг кульминационного момента.

«Кабинет баронов» начал свою деятельность с того, что объявил о мерах по дальнейшему сокращению пособий по безработице (предельный срок выплаты этих пособий был сокращен до 6 недель, т. е. более чем в четыре раза) и увеличению налогов. Обстановка в Германии резко обострилась.

В политической области правительство Папена пошло прежде всего на далеко идущие уступки нацистам: 4 июня был распущен рейхстаг, вслед за этим отменен запрет СА.

Но наиболее важное значение имели меры, проведенные Папеном в Пруссии: здесь был подготовлен и проведен в жизнь государственный переворот, сыгравший решающую роль в расчистке дороги Гитлеру.

В Пруссии тогда существовало социал-демократическое правительство во главе с Зеверингом. Для крайней реакции, стоявшей за спиной ультраправых, было важно свергнуть это правительство, чтобы в главной германской земле обеспечить полную поддержку своим планам. Однако добиться этого конституционными методами оказалось невозможно, несмотря на большой прирост голосов, поданных за нацистов. Поэтому Папен решил действовать неконституционным путем. В обход конституции он назначил нового премьер-министра Пруссии (этот пост занял ставленник Круппа Франц Брахт), который явился в сопровождении также вновь испеченного полицай-президента в резиденцию Зеверинга и приказал тому «очистить помещение». Вместо того чтобы оказать отпор этим наглым действиям Папена, Зеверинг пролепетал, что он «уступает лишь силе»... и покинул свой пост. Так социал-демократы без сопротивления отдали крайней реакции власть в ключевом пункте — в Пруссии. Это произошло 20 июля 1932 года. Оценивая последствия капитуляции социал-демократа Зеверинга, Эрнст Тельман тогда же сказал: «С 20 июля Германия вступила в полосу непосредственной борьбы нацистов за власть». /139/

К сожалению, прогрессивные силы Германии не были едины: коммунисты враждовали с социал-демократами. Раскол рабочего класса, упорное нежелание двух партий (кстати, получавших вместе на всех выборах больше голосов, чем НСДАП) предпринимать совместные действия, да и всем известные ошибки Сталина и руководства Коминтерна, которым он помыкал, также сыграли свою зловещую роль. До самого прихода к власти Гитлера коммунисты в Германии по указке «сверху» вели борьбу против социал-демократов, называя их «социал-предателями» и «социал-фашистами», что ослабило рабочее и демократическое движение в роковую в истории Германии минуту, когда над страной нависла смертельная угроза фашизма. (Кстати, не стоит следовать моде и сваливать на одного только Сталина догматическую и нетерпимую позицию советских и немецких коммунистов по отношению к крупнейшей партии немецких трудящихся, социал-демократической партии. И Г.Зиновьев, и Н.Бухарин, и Бела Кун, увы, также клеймили социал-демократов. Именно им принадлежит сомнительная честь «переименования» социал-демократов в «социал-фашистов». И это в конце 20-х годов, когда истинные фашисты, как безумные, рвались к власти и когда только союз всех трудящихся, всех антинацистских сил мог предотвратить приход Гитлера к власти.)

Нельзя забывать и о «народобоязни» немецких верхов — именно она привела к тому, что перед лицом фашизма они оказались совершенно бессильны, то пытаясь умилостивить Гитлера, сговориться с ним, то предаваясь бесплодным словопрениям на тему: нацисты и рейхсвер. Верхи тешили себя надеждой на то, что, если гитлеровцы решатся на путч, рейхсвер этот путч подавит. Образец таких домыслов Брюнинг приводит в одном из писем, опубликованных уже через два года после окончания войны: «Между Шлейхером, Хаммерштейном (один из руководителей рейхсвера. — Авт.) и мною существовало полное единство в отношении того, что, если наци захотят повторить марш Муссолини из Неаполя в Рим, рейхсвер покончит с ними...»

Но ведь и слепому было ясно в то время, что Гитлер вовсе не собирался подражать Муссолини, он хотел, чтобы ему преподнесли власть «легально» с одобрения /139/ рейхсвера, промышленников, президента... Разговоры о путче, «революции» и т. д. были с его стороны просто шантажом!

31 июля состоялись выборы в рейхстаг — четвертые выборы за пять месяцев 1932 года. Как мы уже сказали выше, это были самые результативные выборы для нацистов. Да и нацистская партия насчитывала в то время свыше миллиона человек, не считая четырехсот тысяч штурмовиков и эсэсовцев. Тем не менее Гитлер не сумел обеспечить себе парламентское большинство. Тогда фюрер, что называется, перестал стесняться. Отмена запрета СА стала сигналом к усилению нацистского террора. Банды штурмовиков с неслыханной жестокостью расправлялись с коммунистами и рабочими. Чтобы облегчить нацистам их кровавую «работу», Папен ввел чрезвычайное положение в Пруссии, где население пыталось дать отпор коричневорубашечникам.

Террор нацистов усиливался буквально с каждым днем. 4 августа пять штурмовиков совершили неслыханное по своей жестокости убийство коммуниста Питрцуха. Они затоптали его насмерть на глазах у старухи матери. Это зверское убийство получило название «случай в Потемпа» по имени маленькой деревушки в Шлезвиге, где разыгралась кровавая драма. 22 августа пять садистов были приговорены к смерти. Тогда Гитлер совершил поразительный по наглости шаг: он послал убийцам телеграмму, в которой назвал их своими «товарищами» и заверил в «безоговорочной преданности». Телеграмма кончалась так: «Ваше освобождение — дело нашей чести. Наш долг — бороться против правительства, которое допустило такой приговор». Рем посетил убийц в тюрьме и обещал им отмену смертной казни.

Действительно, через несколько дней после телеграммы Гитлера казнь была заменена пожизненным заключением. Так нацистский фюрер еще раз продемонстрировал свою программу террора против рабочего класса и коммунистов, а Папен свою капитуляцию перед Гитлером, ибо отмена приговора была не таким уж легким делом для рейхсканцлера.

Весь август 1932 года Шлейхер, Папен и Гинденбург продолжали договариваться с Гитлером. 5 августа Шлейхер встретился с фюрером в Фюрстенберге недалеко от Берлина и предложил ему помочь /140/ сформировать двухпартийное правительство — НСДАП — «Центр». Но Гитлер потребовал для себя пост канцлера, а для других нацистов посты президента прусского ландтага и министра внутренних дел Германии и Пруссии; иначе говоря, он хотел захватить ключевые позиции в стране. Шлейхер не стал спорить с Гитлером, он обещал ему все, что тот хотел. Гитлер остался очень доволен беседой со Шлейхером и даже предложил установить мемориальную доску на здании, где они совещались.

После этого окрыленный успехом фюрер настоял на встрече с Папеном и Гинденбургом. 12 августа он явился в Берлин. Но Папен предложил Гитлеру всего лишь пост вице-канцлера. Что касается Гинденбурга, то тот вновь облил «богемского ефрейтора» ушатом холодной воды. Он принял Гитлера стоя, опираясь на палку, и с подчеркнутой невозмутимостью заявил, что не собирается вручать власть партии, которая не имеет за собой парламентского большинства и к тому же является столь «нетерпеливой, шумной и недисциплинированной». Далее, как было сказано в официальном коммюнике, президент упрекнул господина Гитлера в том, что тот ведет оппозиционную борьбу против Папена «не по-рыцарски». Как ни комично звучали упреки престарелого монархиста по адресу штурмовиков и эсэсовцев в нерыцарском поведении, Гитлер получил весьма чувствительный удар. Он явился в президентский дворец за властью, а вместо этого должен был стоя выслушать нотацию Гинденбурга!

Взбешенный Гитлер предпринял контрманевр — он обратился непосредственно к партии «Центр», в свою очередь интриговавшей против президентского правительства Папена. Геббельс записал в своем дневнике, что это оказалось «очень эффективным средством нажима» на Шлейхера, Папена, Гинденбурга. Кроме того, маневр принес Гитлеру вполне реальную выгоду — голосами нацистов, «Центра» и Немецкой национальной партии Геринг был избран председателем рейхстага.

12 сентября, в первый день, когда рейхстаг вновь собрался после летнего перерыва, Папен явился в зал, держа в портфеле подписанный президентом указ о роспуске рейхстага. Были назначены новые выборы — пятые по счету в этом злосчастном 1932 году. /141/

5 ноября, после выборов, выяснилось, что нацисты потерпели поражение и что они находятся на спаде. Это не помешало Папену направить 13 ноября официальное послание Гитлеру, в котором он предлагал забыть старые разногласия и войти в новое правительство. Гитлер ответил на это весьма вызывающе и поставил такие условия, после которых дальнейшие переговоры стали невозможными. Одновременно он выпустил воззвание, в котором обвинял Папена в росте голосов, поданных за КПГ.

Папен решил вновь распустить рейхстаг и объявить еще одни выборы. Однако этому воспротивился Шлейхер. Правительственный кризис углублялся, что было явно на руку Гитлеру. 17 ноября Папен подал в отставку. На следующий день Гитлер с большой помпой явился в Берлин, а вслед затем и во дворец рейхспрезидента. На сей раз Гинденбург принял его куда более почтительно. Аудиенция продолжалась более часа. Гинденбург предложил Гитлеру сформировать правительство, опирающееся на большинство в рейхстаге. Но как раз этого-то Гитлер и не мог сделать. Встреча Гинденбурга с Гитлером вновь окончилась ничем. Но и все другие попытки президента сколотить коалицию правых сил также ни к чему не привели. После длительного торга, в котором решающую роль сыграл рейхсвер, Гинденбург назначил 2 декабря 1932 года рейхсканцлером Германии генерала Шлейхера.

Однако победа Шлейхера была пирровой победой. Многочисленные интриги и предательства генерала, жертвами которых были канцлер Брюнинг, Тренер и, наконец, Папен, только расчищали дорогу Гитлеру, ибо активная деятельность хитроумного Шлейхера привела к тому, что он окончательно расшатал парламентскую систему в Германии. Таков был первый просчет Шлейхера. Второй его просчет заключался в том, что он решил обойти Гитлера и сговориться за его спиной с верхушкой НСДАП. При этом Шлейхер исходил из своего опыта сделок с обычными буржуазными партиями, где всегда можно было отстранить одного лидера и сторговаться с другим. Однако нацистская партия, как мы уже видели, была построена на принципе фюрерства, на безусловном послушании и казарменной дисциплине. И довольно скоро Шлейхеру это пришлось понять. /142/

29 ноября, т. е. еще до того, как Шлейхер стал канцлером, он вызвал к себе Грегора Штрассера и предложил ему войти в коалиционное правительство, которое он возглавит. 3 декабря Шлейхер возобновил переговоры со Штрассером. Он обещал Штрассеру пост вице-канцлера и министра-президента Пруссии. При этом Шлейхер рекомендовал Штрассеру действовать без согласования с фюрером.

Надо отдать должное Шлейхеру: он сумел выбрать чрезвычайно благоприятный момент для переговоров со Штрассером — 3 декабря нацисты потерпели ощутимое поражение в Тюрингии: на выборах в ландтаг они потеряли около 40% голосов. Было ясно, что вот-вот они снова станут второстепенной партией правых экстремистов. Да и экономический кризис, на котором так спекулировали нацисты в своей пропаганде, явно шел на убыль. В этой обстановке, казалось, можно было надеяться на успех задуманной Шлейхером интриги.

Однако его расчеты не оправдались, Гитлер действовал более решительно, чем его соперники. Прежде всего он собрал свое непосредственное окружение и запретил Штрассеру вести переговоры со Шлейхером. Вместо него к канцлеру решили послать либо Геринга и Фрика, либо Геринга и Рема. 7 декабря в отеле «Кайзергоф» в Берлине произошел решительный разговор между Гитлером и Штрассером. Гитлер был в такой неописуемой ярости и закатил такую истерику, что даже ко всему привычный Геринг, как рассказывали очевидцы, был поражен. Один из них писал: «Фюрер бился в конвульсиях и кусал ковер, выкрикивая бессвязные ругательства в адрес «предателя» Штрассера». Вполне возможно, что на сей раз его бешенство было непритворным. Он обвинял Штрассера в том, что тот хочет захватить руководство в партии, поколебать «единство», расколоть партию. Своим публичным скандалом Гитлер поставил Штрассера перед необходимостью каких-то действий. Либо Штрассер должен был оказать сопротивление, опираясь на своих сторонников, либо уйти в отставку. И то и другое было на руку Гитлеру — к 1933 году никакая серьезная оппозиция руководству фюрера в НСДАП была невозможна, ибо Гитлер буквально «пронизал» партийный аппарат своими людьми и подорвал влияние Штрассера. /143/

Следовательно, спровоцировав Штрассера на открытое выступление, Гитлер получил возможность быстро расправиться с ним.

Видимо, Штрассер это понял. Придя к себе в отель, он написал Гитлеру письмо, в котором просил освободить его от всех постов. После этого он уехал из Берлина в Мюнхен, а оттуда в Италию. Он считал, что гнев фюрера поостынет и тогда ему снова удастся занять свое место в партии. Но Гитлер отнюдь не собирался отказываться от первоначального сценария «дела Штрассера». Во-первых, перспектива сговора Штрассера со Шлейхером напугала его не на шутку. Во-вторых, перед лицом поражений нацистов на выборах ему нужен был какой-то козел отпущения — «враг единства», «оппозиционер», на которого можно было свалить вину за все. И Штрассер стал этим козлом отпущения. «Предательство! Предательство! Предательство!» — записал Геббельс в своем дневнике. На следующий день после отъезда Штрассера организационный отдел НСДАП, которым руководил Штрассер, был расчленен, и функции Штрассера переданы Лею, Геббельсу и Дарре. 9 декабря Гитлер созвал совещание нацистских гаулейтеров и предложил им подписать специальный документ, предававший Штрассера анафеме. Когда Федер заколебался, ему сказали, что он либо подпишет, либо будет изгнан из НСДАП. Федер подписал. После этого каждый из нацистских бонз в отдельности заверил Гитлера в своей преданности. Предательский акт Гитлера по отношению к Штрассеру был не только истолкован как предательство Штрассера по отношению к нацистской партии, но и изображен как огромная победа Гитлера и его курса. В дневнике «От «Кайзергофа» до имперской канцелярии», в котором Геббельс излагал версию прихода Гитлера к власти, ставшую после 1933 года, так сказать, официальной, говорилось: «Вся партия сплотила свои ряды вокруг фюрера с еще невиданной преданностью».

Уже 15 декабря Гитлер подкрепил свой триумф новым организационным мероприятием: в НСДАП был создан «партийный комитет» для контроля и координации работы всех низовых нацистских организаций. Во главе комитета стал Гесс, начальник канцелярии Гитлера, «коричневая мышь» или, точнее, «коричневая тень» /144/ фюрера. После этого все крупные нацистские функционеры разъехались по городам и селам Германии, где на специально созванных митингах разоблачали Штрассера и разъясняли, какой новой победы добился фюрер, задушив крамолу и сплотив НСДАП.

Однако если внутрипартийные дела нацистов были урегулированы быстро и решительно, то их политические перспективы с каждым днем ухудшались. В это время громадное большинство нацистов полагало, что только чудо может спасти НСДАП от окончательного поражения. И это «чудо» совершилось без всяких на то усилий со стороны Гитлера. «Устроителями» его были те силы, которые стояли за спиной нацистской партии.

15 декабря новый канцлер Шлейхер обратился по радио к населению Германии с программой, которая мало чем отличалась от программы Брюнинга. Тяжесть экономических трудностей Шлейхер пытался переложить на плечи трудящихся. В то же время самый факт обращения к народу не понравился промышленникам. Кроме того, низвергнутый Папен решил объединить силы против Шлейхера и поступить с новым канцлером так же, как незадолго до этого Шлейхер поступил с ним.

Политику Папена называли в Германии «политикой с черного хода», т. е. мелким политиканством. В январе 1933 года проводить ее было легче, чем когда бы то ни было. Ибо президент, вокруг которого плелись интриги, боялся разоблачений в связи с аферой «восточная помощь». Кратко говоря, афера заключалась в том, что огромные ассигнования различных кабинетов для помощи разорившимся помещикам Восточной Германии были прикарманены кучкой политиканов, группировавшихся вокруг президента. Сведущие люди утверждали, что и самому Гинденбургу и его сыну Оскару фон Гинденбургу перепали крупные куши.[47] Поэтому президент был покладист как никогда.

Одновременно Папен продолжал переговоры и с Гитлером. 17 января он устроил встречу Гитлера с Гугенбергом, главой Немецкой национальной партии. /145/

22 января произошла еще одна встреча, в которой принимали участие Гитлер, Геринг, Фрик, Папен, Мейснер (начальник канцелярии Гинденбурга) и сын президента Оскар фон Гинденбург. На этой встрече Гитлер выложил свой козырь перед Оскаром Гинденбургом — он пригрозил ему разоблачениями в связи с «восточной помощью». «На обратном пути,— писал Мейснер,— Оскар фон Гинденбург был непривычно тих. Он произнес всего несколько слов: «Теперь нам уже ничто не поможет. Нацистов придется взять в правительство». 27 января Гитлер встретился с Гугенбергом. А в последующие три дня интриги вокруг канцлерского кресла вступили в свою последнюю фазу. Запутавшиеся в собственных хитростях, ослепленные алчностью и соперничеством немецкие буржуазные политики пошли на роковой шаг — вручили власть Гитлеру.

В этот роковой час коммунисты обратились к социал-демократам, призвав их мобилизовать рабочий класс на отпор нацистам. В воззвании ЦК КПГ указывалось: «Новый кабинет (Гитлера. — Авт.) является кабинетом открытой фашистской диктатуры, а создание его представляет собой грубое и циничное объявление войны трудящимся, немецкому рабочему классу». Однако было уже поздно. Время оказалось упущенным.

* * *

Так выглядела в самом суммарном и схематичном виде политическая обстановка в Германии, с одной стороны, и интриги, которые велись в самых верхах немецкого общества — в президентском дворце и резиденциях предшественников Гитлера на посту канцлера — Папена и Шлейхера,— с другой.

Поправение верхов, о котором мы говорили выше, помогло нацистскому фюреру договориться с этими самыми верхами Германии, т. е. сделать то, чего он так упорно добивался с начала своей карьеры.

Но для того чтобы стать, как говорят немцы, «годными для салона», т. е. мало-мальски «приличными», и получить мандат на власть от реакционных хозяев немецкого общества, надо было обладать реальной силой и влиянием в стране. /146/

Тактика Гитлера накануне прихода к власти

В многочисленных исследованиях о Гитлере и гитлеризме, вышедших в Западной Германии и за ее пределами, очень большое внимание уделяется массовой пропаганде, которую нацисты вели перед приходом к власти. Иными словами, тому, как они проводили все выборные кампании, которые следовали одна за другой в начале роковых тридцатых годов. Действительно, пропаганда нацистской партии благодаря усилиям самого Гитлера и благодаря невероятной энергии таких людей, как Геббельс, достигла небывалого размаха. Это была уже даже не пропаганда, а разнузданная самореклама, ошеломлявшая своей хвастливостью, въедливостью и вездесущностью. Непрерывная цепь скандалов, «зальных» и уличных побоищ, парадов, митингов, факельных шествий оглушала и терроризировала массы. К тому же гитлеровцы использовали в своей пропаганде приемы, которые были для немецкого избирателя новинкой. Каждый избирательный округ «обрабатывался» специально, вплоть до самого захолустного местечка. Стены домов были обклеены огромными плакатами, «плакатами-обоями», как их называли немцы. Каждая пустяковая деталь этой пропаганды-рекламы продумывалась с небывалой тщательностью. Так, Отто Штрассер вспоминает в своей книге «Гитлер и я», опубликованной в 1948 году, что Геббельс очень долго размышлял над тем, какой цвет ему выбрать для печатания нацистских лозунгов, и в конце концов остановился на багровом, на цвете, который до того использовала немецкая уголовная полиция, объявляя всегерманский розыск особо опасных преступников.

Повсюду демонстрировались специальные пропагандистские фильмы. Избиратели получали по почте патефонные пластинки с речами фюрера. Каждый из нацистских бонз разъезжал по стране и произносил сотни речей. Для Гитлера был нанят даже самолет (опять-таки новинка!). Полеты фюрера были, в свою очередь, разрекламированы Геббельсом и получили громкое название: «Гитлер над Германией».

Никакая другая партия не могла сравниться с нацистами и в беззастенчивости пропагандистских методов. /148/ Некоторые пропагандистские кампании, проводимые в те годы НСДАП, были просто травлей отдельных лиц. Для примера сошлемся на травлю заместителя начальника полиции Берлина доктора Бернгарда Вейса. Вейс был еврей, и потому Геббельс избрал его своей основной мишенью. Кампанию, которую он вел против этого человека, в прошлом офицера, иначе как хулиганской не назовешь. Особенно она усилилась в 1932 году. Еженедельные статьи в «Ангрифе», листовки и даже специальная брошюра «Книга об Исидоре» (так Геббельс прозвал Бернгарда Вейса) были столь грязные, что впоследствии другой нацист — Дарре, враждовавший с Геббельсом, сказал, что Геббельс залил своим «гноем» Вейса. Клевете и оскорблениям подвергались и другие противники Гитлера. А веймарское государство, буквально «прошитое» в эти годы реакцией, не могло и не хотело их защитить. Суды приговаривали Геббельса, Штрейхера и других пропагандистов Гитлера к пустяковым штрафам, и они похвалялись тем, какую великолепную рекламу эти суды создают нацистской партии.

Однако неправильно было бы придавать нацистской пропаганде слишком уж всеобъемлющее значение. Широко распространенное мнение о том, что Гитлер «завоевал» немцев своей пропагандой, в первую очередь пропагандой, призывавшей покончить с Версальским договором,— неправильно. В этом смысле историки на Западе не вполне точно оценивают обстановку. Против несправедливого Версальского договора выступали не только гитлеровцы, но и широкие массы прогрессивно настроенных немцев. Борьба против Версаля отнюдь не была «находкой» нацистов. В 1930, 1931 и 1932 годах пропаганду, основанную на «глупости Версаля» (выражение историка Калова), вели не только нацисты. Как нетрудно догадаться, Гитлер не имел также никакого позитивного плана для прекращения кризиса. Свои рецепты по борьбе с застоем производства были у всех буржуазных партий Германии. «Специфические слабости Веймарской конституции», по определению того же Калова, не могли стать гвоздевым номером предвыборных платформ нацистов. Ведь эту конституцию они формально даже не отменили, когда пришли к власти...

Словом, все не так-то просто. Недаром многие /148/ весьма квалифицированные историки, изучающие документы и речи гитлеровцев начала тридцатых годов, становятся в тупик. Они не могут понять, каковы же были основные линии пропаганды фашистского фюрера. И в этом нет ничего удивительного. Ибо основной линией Гитлера было как раз отсутствие таковой. Это не значит, конечно, что у будущего фашистского диктатора не было общих постоянных лозунгов. Таких лозунгов у него было два — антикоммунизм и борьба против «мирового еврейства». Но эти лозунги не являлись столь уж действенными, как это принято думать сейчас. Для того чтобы привить миллионам немцев крайний шовинизм, патологическую ненависть к другим народам и воинствующий антикоммунизм, Гитлеру понадобилось захватить власть и создать машину тотального «перевоспитания» и террора. В тридцатых годах нужны были и другие лозунги, больше подходившие к тогдашнему умонастроению людей. И эти лозунги нацисты давали строго применительно к той прослойке населения, в которой они в каждый данный момент вели агитацию. Здесь повторилось то же, что было на заре создания национал-социалистской партии во время составления программы. Программа эта была программой «для всех»: каждый мог из нее вычитать то, чего жаждала его душа. Неважно, что выполнить такую программу не сумела бы ни одна политическая партия в мире. Гитлеровская программа заведомо не была рассчитана на выполнение. Так же как не были рассчитаны на выполнение предвыборные обещания НСДАП. Как раз в этом и заключался весь фокус фашистской пропаганды. Как раз в этом и был сознательный и циничный расчет нацистов...

Фактически в тридцатых годах у Гитлера имелась не одна предвыборная платформа, а множество. Для крестьян, для рабочих, для мелких буржуа, для молодежи, для стариков, для крупных капиталистов, для аграриев, для военной касты.

В уже упомянутых воспоминаниях Отто Штрассера есть любопытное наблюдение: он рассказывает об ораторском даре Гитлера. Слушать начало его речи, утверждал Штрассер, было мучением. Он запинался, с трудом выдавливал из себя слова, останавливался на каждом шагу, произносил бессвязные фразы. Но в середине выступления происходил перелом: «...казалось, он впитывает /149/ (в оригинале «всасывает») в себя восприятия и эмоции своих слушателей и сам приходит в экстаз». Умение «всасывать» эмоции различных слоев общества и оформлять их в виде броских политических лозунгов сослужило весьма большую службу нацистам. А то обстоятельство, что партия нацистов была не партией в обычном смысле слова, а военизированной когортой, где не существовало критики, где царило абсолютное повиновение, очень помогало «многопрограммности» НСДАП. Ведь только фюрер понимал «идею»[48] и полностью знал конечную цель борьбы. Рядовой нацист просто не мог спросить, почему в одной аудитории Гитлер говорит одно, а в другой противоположное.

Итак, у нацистов была не одна платформа, а множество.

Программу для крестьян составил Вальтер Дарре. Основной тезис Дарре заключался в том, что «крестьянство является жизненным источником нордической расы». Лесть Дарре по адресу «зажиточного крестьянина», облеченная в наукообразную форму, имела в годы кризиса успех. В программе Дарре — Гитлера (она была написана Дарре, а подписана Гитлером) крестьянам в случае прихода нацистов к власти обещались государственные кредиты, уменьшение налогов, высокие пошлины для импорта продовольствия. (Программа Дарре — Гитлера была обнародована в мае 1930 года.)

Сговор Гитлера с промышленниками, о котором мы расскажем несколько ниже, не мешал его пропаганде среди рабочих, главным образом молодых, которые из-за кризиса так и остались безработными и не вступили ни в профсоюзы, ни в другие организации рабочего класса.

В этом смысле очень характерно, что единственное обращение нацистов по радио до их прихода к власти, рассчитанное на самую широкую аудиторию, было резко антикапиталистическим. Произнес его не Гитлер, /150/ и не Гиммлер, и не Геринг, которые были в это время заняты «большой игрой» — установлением контактов с промышленными магнатами Германии, а Грегор Штрассер, с которым Гитлер, как мы уже знаем, разругался в самый канун прихода к власти. Но средний немец, слушавший эту речь, не знал о сваре внутри НСДАП. Он знал совсем другое: Штрассер был вторым человеком в партии. И Штрассер произнес страстную речь «в защиту трудового люда Германии». 14 июля 1932 года, когда Гитлер уже почти договорился с крупнейшими промышленниками и банкирами Германии, Штрассер кричал по радио: «Народ протестует против экономической системы, которая мыслит лишь в категориях денежных купюр, прибылей, дивидендов и которая забыла думать о работе, о созидании. Важна и значительна у нас в стране огромная антикапиталистическая тяга. Она является естественным протестом против разлагающегося общества, и она требует от государства, чтобы оно отстояло свое право на жизнь и покончило с демонами золота в капиталистической экономике, с материализмом и со всем образом мышления, основанным на статистике экспорта и на векселях Рейхсбанка. Народ добивается от государства, чтобы оно снова обеспечило людям честную оплату за честный труд...»

Наконец, нацисты не забывали и пивного завсегдатая — городскую мелкую буржуазию, доведенную в годы кризиса буквально до отчаяния и готовую на все.

Тогда же они пытались привлечь на свою сторону и часть интеллигенции, а именно те слои, которые не нашли себе места в веймарской Германии и в то же время были заражены шовинизмом и антикоммунизмом. И для интеллигенции у них существовала своя программа — ницшеанская программа «героев» и «толпы». Успехи нацистов среди интеллигенции не следует, впрочем, преувеличивать. Большая часть ее до поры до времени относилась к фашистам сугубо отрицательно. Однако нашлись и такие, как, к примеру, братья Юнгер, которые немало помогли Гитлеру, проповедуя антигуманизм, войну и насилие. В какой-то степени произведения Эрнста Юнгера и служили программой, рассчитанной на деклассированные элементы интеллигенции тридцатых годов в Германии... /151/

Нет сомнения, что тактика Гитлера, его умение приспосабливаться к различным слоям и прослойкам общества, его возведенная в абсолют беспринципность сыграли немалую роль в том, что миллионы людей голосовали за НСДАП. И это надо понять. Надо понять также, что об истинных намерениях немецких фашистов нельзя было судить по их речам и декларациям. Они действовали всегда, а особенно в те годы, когда боролись за избирательные бюллетени, по одному правилу: «Язык дан для того, чтобы скрывать мысли».[49]

Ложь и обман всегда были главным орудием нацистского руководства в борьбе за власть. Ложью было и его утверждение о том, что власть ему передало большинство избирателей. На самом деле нацистской партии никогда не удавалось получить большинства в рейхстаге Веймарской республики.

Заговор промышленников

Исследователь, занимающийся периодом, непосредственно предшествовавшим захвату власти Гитлером, неизбежно наталкивается на ряд «темных мест», на ряд загадок.

Первая загадка. Гинденбург отверг Гитлера как канцлера в те месяцы 1932 года, когда его партия достигла наивысших успехов и когда, казалось, она была в силах завоевать абсолютное большинство голосов. Тот же Гинденбург сделал его канцлером, когда нацисты потеряли два миллиона избирателей, когда, по свидетельству очевидцев, барометр общественного мнения предвещал этой партии «бурю», явное падение влияния на массы.

Вторая загадка. Все попытки склонить Гитлера к компромиссам, к занятию министерского или вице-канцлерского поста (не претендуя пока на пост канцлера), чтобы закрепить избирательные победы партии, /152/ наталкивались на решительный отпор. Гитлер тупо повторял: «Все или ничего!» Документы говорят, что многие лица даже в его ближайшем окружении (Г. Штрассер, Геббельс) впадали то в недоумение, то в отчаяние — они не понимали, что случилось с фюрером. На что рассчитывал Гитлер, видя явный спад своего движения?

Третья загадка. Предвыборная пропаганда, которую вел Гитлер, стоила гигантских средств. В дневнике Геббельса этого периода все время встречаются фразы: «Мы на исходе сил», «В кассе нет ни пфеннига». К 1933 году НСДАП, по одним сведениям, задолжала 10—12 миллионов марок, по другим — до 20 миллионов марок. Кто покрыл этот дефицит? Кто вообще субсидировал невиданную по размаху пропаганду нацистов в 1930, 1931 и 1932 годах?

Четвертая загадка не столь, может быть, существенная, но тоже наводящая на размышления. Почему Гитлер после захвата власти так по-разному обошелся со своими конкурентами на канцлерский пост: со Шлейхером и фон Папеном? Шлейхера убил через полтора года после «воцарения», фон Папена держал при себе, давая ему важные и почетные посты.[50]

Разгадать все эти загадки — крупные и мелкие — можно, только анализируя ту большую закулисную игру, которую вел Гитлер в начале тридцатых годов. Игру, не имевшую никакого отношения ни к багровым предвыборным плакатам Геббельса, ни к речам Штрассера, громившего «идолов золота», ни к официальной хронике успехов и поражений нацистов. И здесь мы подошли к наименее освещенной до сих пор главе в истории гитлеризма, к главе, которую мы озаглавили «Заговор промышленников».

Факт поддержки нацистов немецкими монополиями зафиксирован в десятках официальных документов. Широко известно о тесных связях верхушки нацистской партии и лично Гитлера с крупнейшими представителями промышленных кругов Германии. /153/

Теперь остается только показать, что именно сговор немецких монополистов, поддержанный немецкой военщиной и аграриями, привел Гитлера к власти 30 января 1933 года.

Это важно хотя бы потому, что, пожалуй, наиболее распространенной из всех легенд о Гитлере оказалась легенда о том, как он сел в канцлерское кресло. Согласно ей, Гитлер будто бы получил большинство избирательных бюллетеней, так сказать, всенародное признание, после чего «старый господин» Гинденбург вручил ему от имени народа пост рейхсканцлера.

В действительности все происходило совсем не так. Гинденбург был всего лишь выразителем целей могучих закулисных сил, связанных с финансовой олигархией и военщиной.

Американский обвинитель в Нюрнберге Тэйлор сказал 30 августа 1946 года: «Без совместной работы немецких промышленников и нацистской партии Гитлер и нацисты никогда не захватили бы власть в Германии и не упрочили бы ее...»

В заключении комиссии Килгора (Особый комитет сената США) говорилось:

«1. Неправда, что крупные немецкие промышленники только в последнюю минуту и под давлением примкнули к национал-социализму. Они были с самого начала его восторженными покровителями.

2. Поддержка со стороны крупных промышленников и банкиров сделала возможным для национал-социализма захватить власть».

Таков вывод из огромного множества документов. Он основан на протоколах Нюрнбергского процесса главных военных преступников, на протоколах специальных процессов промышленников в том же Нюрнберге, а также на огромном, частью уже опубликованном, частью еще не опубликованном архивном материале, состоящем главным образом из писем отдельных промышленников своим коллегам, Гинденбургу, начальнику его канцелярии Мейснеру и т. д.

Несмотря на это обилие документов, представители промышленного и финансового капитала до сих пор пытаются скрыть свое участие в преступлениях гитлеризма. Характерно, что в последние дни фашистской империи были уничтожены не архивы гестапо, не служебная переписка нацистских руководителей (к /154/ примеру, переписка Кальтенбруннера и Бормана) и даже не личные бумаги гитлеровцев, а приходные книги казначея НСДАП Ксавера Шварца, в которые изо дня в день заносились «пожертвования» немецких монополистов. Сам Шварц просидел в американской тюрьме с 1945 по 1947 год, но протоколы его допросов опубликованы не были.

Характерно также, что по вопросу об абсолютных суммах субсидий НСДАП нацисты давали крайне сбивчивые и неясные показания. Функ, например, говорил на Нюрнбергском процессе, что рейнско-вестфальская группа промышленников в 1931—1932 годах дала Гитлеру около миллиона марок. Когда же Функа спросили, сколько всего промышленники дали Гитлеру, он ответил: «Не более нескольких миллионов». Тиссен в своей книге «Я платил Гитлеру» пишет, что «все суммы, которые тяжелая промышленность дала Гитлеру, исчисляются в два миллиона марок». При этом Тиссен утверждает, что только он один подарил Гитлеру миллион марок. Чтобы понять, насколько преуменьшены эти суммы, сошлемся на историка Хальгартена, подсчитавшего, что затраты нацистской партии на последнем этапе перед ее приходом к власти на пропаганду, на СА, на выборные кампании и т. д. составили от 70 до 90 миллионов марок.

Все это не помешало, однако, почти двадцать лет спустя после разгрома нацизма крупному западногерманскому экономисту Вильгельму Тройе написать, что «лишь немногие большие концерны» поспешили установить контакт с Гитлером и нацистской партией. По мнению Тройе, в конце 1932 года старые промышленные династии Рейна и Рура испытывали даже страх перед «гитлеровским тоталитаризмом». А еще почти через 10 лет после Тройе историк Фест писал, что нацисты получили в течение трех лет, с 1930 по 30 января 1933 года, всего около шести миллионов марок. Самое удивительное в этом утверждении заключается в том, что несколькими страницами ниже Фест, ссылаясь на Конрада Гейдена, пишет, что бюджет нацистов в это время достигал не то 70 миллионов марок, не то 90 миллионов марок. «Ведь они содержали 10 тысяч местных организаций (ортсгруппен), разветвленный аппарат функционеров и почти полумиллионную собственную армию, не говоря уже о /155/ том, что им пришлось провести за один лишь 1932 год множество дорогостоящих предвыборных компаний».

Откуда же взялись эти поистине гигантские суммы у «бедных, как церковные мыши», нацистов?

Ни Тройе, ни Фест ответа на это не дают. А между тем ответ может быть только один: самую экстремистскую партию немецкой реакции субсидировал не кто иной, как немецкий капитал.

Уже к 1930 году вокруг Гитлера собрались влиятельные промышленники, которые не только безоговорочно поддерживали, субсидировали и консультировали верхушку нацистской партии, но и активно вербовали сторонников в своей среде. В этот круг входили: Фриц Тиссен, Эмиль Кирдорф, Гугенберг, Зельдте (руководитель «Стального шлема»). Класс, Вильгельм Кепплер. Именно они подготовили первые результативные выборы нацистов, сентябрьские выборы 1930 года.

Мы ограничимся только одним примером, расскажем об альянсе Гитлер-Гугенберг.

Гугенберг, глава ультрареакционной Немецкой национальной партии, за кулисами которой стояли наиболее правые круги промышленников, заинтересовался Гитлером ещё в 1928 году. Сам он был миллионером, в прошлом занимал пост директора крупповского концерна, потом разбогател на инфляции и создал «империю пропаганды». Под его контролем находились десятки газет и информационных агентств, а также крупнейшая в Германии кинофирма «Уфа». В 1928 году Гугенберг возглавил Немецкую национальную партию. Эта партия, так же как и нацисты, имела свою «приватную» армию, уже упоминавшийся «Стальной шлем», главой которого был Франц Зельдте.

Считается, что Гугенберг пошел на сговор с Гитлером потому, что у него не было опоры в массах, и потому, что он переживал трудности внутри партии. Однако первое свидание Гугенберг-Гитлер в берлинском клубе «Немецкий орден» произошло тогда, когда партии Гитлера еще не снились парламентские успехи тридцатых годов. В мае 1928 года НСДАП получила из 31 миллиона голосов всего 810000 и соответственно — 12 мандатов из 608 в рейхстаге. А у понесшей большие потери Немецкой национальной партии было как-никак 73 мандата. Тем не менее Гугенберг изо всех /156/ сил стремился к встрече с Гитлером, а Гитлер делал вид, что он в этой встрече не так уж заинтересован. Чем объясняется столь странный психологический «сдвиг» у Гугенберга, сдвиг, который произошел затем и у десятков крупнейших немецких монополистов?

И тут хочется привести один небольшой эпизод, который, на наш взгляд, проливает свет не только на союз Гугенберга с Гитлером, но и на союзы Гитлера со всеми остальными немецкими промышленниками. В 1929 году Рудольф Гесс, заместитель Гитлера, разъезжал по Германии для сбора средств у промышленных магнатов. На встрече с ними в Гамбурге Гесс молча вынул из портфеля две пачки фотографий. В одной была серия фотографий с демонстрациями трудящихся, в другой — фотографии на тему: «СА маршируют». Гесс роздал фотографии и сказал буквально следующее: «Вы видели, господа, силы разрушения, которые угрожают уничтожить ваши конторы, фабрики, все ваше богатство. Я показал вам также, как создается власть порядка. Мы фанатично стремимся искоренить дух бунта. К сожалению, одного стремления мало, необходимы еще материальные предпосылки. СА — бедны, нацисты — бедны, вся организация — бедна. Откуда придут сапоги, форма, флаги, барабаны — словом, все снаряжение, которое необходимо для сегодняшнего политического стиля, если нет денег? Их должны дать те, кто ими владеет, чтобы в конце концов не потерять того, чем они владеют».

Формула — «Мы даем вам власть порядка, а вы нам деньги, а затем и посты в кабинете министров, а затем и абсолютную власть» — была отнюдь не только ловкой пропагандистской формулой. Как мы уже видели, к началу жестоких потрясений, которые пережила Германия в годы кризиса, у Гитлера действительно была в руках мощная организация, «государство в государстве», готовое в любой момент на тотальную расправу с революционным движением, с «духом бунта...».

Гугенберг сел за стол переговоров с Гитлером, движимый страхом перед коммунизмом и перед всеми левыми силами. Совместная платформа Гитлера — Гугенберга призывала к борьбе с планом Юнга[51] и с /157/ политикой правительства. А единственное условие Гитлера — участие в тех финансовых фондах, которые находились в распоряжении Немецкой национальной партии. Для иезуитской тактики Гитлера характерно, что он назначил своим представителем в этой сделке Грегора Штрассера, считавшегося в НСДАП самым левым. Гитлер заранее обезопасил себя на тот случай, если бы внутри нацистской партии сказали, что фюрер сговаривается с «плутократами». В сентябре 1929 года Гитлер и Гугенберг внесли в рейхстаг проект закона «Против порабощения немецкого народа». В этом проекте Германии предлагалось немедленно отказаться от всех платежей, связанных с репарациями, а также привлечь к ответственности канцлера и кабинет министров за измену родине, если они впредь будут выполнять условия Версальского договора. Проект был отклонен в рейхстаге, и после того как его вынесли на всенародное голосование, он получил 6 миллионов голосов вместо 21 миллиона, необходимого для принятия закона.

На этом до поры до времени кончился альянс Гитлера с Гугенбергом. Гитлер сумел извлечь из него большие выгоды — газетная империя Гугенберга распространяла все речи фюрера, Штрассер черпал деньги из гигантских фондов Немецкой национальной партии. И кроме того, Гитлер за спиной Гугенберга сговорился со многими промышленниками. Наконец, резкое изменение курса — сделка с теми самыми «врагами», на которых фюрер нападал в своих публичных выступлениях, прошла совершенно безболезненно внутри партии. А это показало, что сколоченный Гитлером нацистский аппарат готов был беспрекословно следовать за своим фюрером, куда бы он его ни повел.

За год с лишним до захвата власти нацистами Гугенберг еще раз попытался сговориться с Гитлером. В октябре 1931 года в небольшом курортном местечке Бад-Гарцбург состоялась совместная манифестация двух ультрареакционных партий Германии — Немецкой национальной и национал-социалистской. Манифестация эта получила название Гарцбургского фронта. Реакция возлагала на «фронт» немалые надежды. Гугенберг должен был нейтрализовать Гитлера. Однако Гарцбургский фронт, только возникнув, распался. В то время он уже был не нужен Гитлеру, который действовал под лозунгом «все или ничего». /158/

После 1930 года основная задача самого Гитлера и близких к нему промышленников заключалась в том, чтобы завоевать большинство промышленников и банкиров. Очень скоро к группе Кирдорфа-Тиссена примкнули Отто Штейнбринк из концерна Флика, Август Ростерг из концерна «Винтерсхаль», Эрнст и Вальтер Тенгельманы, одновременно связанные с концернами «Гельзенкирхенбергверке АГ» и эссенским концерном «Штейн-Коленбергверке». Тогда же в орбиту Гитлера были втянуты крупнейшие банкиры Георг фон Штраус (член правления Немецкого банка) и Яльмар Шахт. Произошло это на вечере у Геринга, где присутствовал Гитлер. Во время допроса 20 июля 1945 года американскими властями Шахт сказал, что мысли, которые высказывал Гитлер на этом вечере, он «уже высказывал раньше» (видимо, в публичных речах), но «он был полон энергии и огня». И далее: «Я подумал, что это человек, с которым надо вместе работать».[52]

По совету Шахта Гитлер заменил своего прежнего эксперта по экономике Федера Вальтером Функом, бывшим редактором «Берлинер берзенцайтунг», тесно связанным со многими влиятельными промышленниками. Для разъяснения взглядов нацистов на экономику был создан специальный бюллетень «Виртшафтсполитишер информационсдинст». Тогда же Гитлер предпринял специальное турне — серию докладов для избранных, в которых он доказывал, что нацистское господство может обеспечить немецкому бизнесу условия для его процветания. «Летом 1931 года,— пишет в своей книге «С Гитлером — к власти» Отто Дитрих,— фюрер внезапно принял в Мюнхене решение: систематически обрабатывать влиятельных в экономике лиц... В последующие месяцы фюрер на своем лимузине объехал всю Германию. Встречи устраивались повсюду: и в столице и в провинции — в первом случае в отеле «Кайзергоф», во втором — на тихих /159/ лужайках под открытым небом. Необходима была конспирация, чтобы не давать материала прессе...»

На Нюрнбергском процессе Функ рассказал, как проходила обработка «влиятельных в экономике лиц». «В разговорах с промышленниками,— заявил Функ,— фюрер лично подчеркивал все снова и снова, что он является врагом государственной экономики и так называемого планового хозяйства и что он считает абсолютно необходимым свободное предпринимательство и свободное соревнование, чтобы достичь наилучших результатов».

В конце августа 1931 года Кирдорф пригласил 40 промышленников в свое поместье «Штейнгоф», где Гитлер сделал им доклад. Часть приглашенных посетила после этого Гитлера в «Кайзергофе». Среди них были и Фриц Тиссен, и Эрнст Бранд, и Эрнст Пенсген, и Фриц Шпрингорум. После краха банка Даната к Гитлеру примкнули Любберт (генеральный директор «АГ фюр Феркерсвезен), Эдмунд Хильгард (член правления двух крупнейших страховых компаний), Курт Шмитт (генеральный директор Штутгартской страховой фирмы), Фридрих Рейнхард (Коммерческий частный банк АГ), Отто Христиан Фишер (банк «Марк, Финк и Ко»), Эмиль Мейер (Дрезденский банк), Карл Раше (Вестфальский банк в Бохуме, председатель правления — Август Ростерг). Раше был лично связан с южновестфальскими нацистами.

И тут нужно сразу представить себе, что каждая из перечисленных фамилий была «символом» для тогдашней Германии и что за каждой из них стояли огромные состояния, связи, влияние.

В начале 1932 года Кепплер по указанию Гитлера создал так называемый «кружок промышленников» (официально он числился даже не при Гитлере, а при Гиммлере). В кружок вошли Шахт, Тиссен, Феглер, а несколько позже и банкир Курт фон Шредер (из банка Штейна), Ростерг, Рейнхард, Крогман и др.

Вербовке «фюреров немецкой экономики» (так они назывались в Германии после 1933 года) сопутствовало «очищение» рядов НСДАП от наиболее «левых» элементов. Кроме того, при всех удобных случаях Гитлер публично высказывался по вопросам экономики. Ему надо было во что бы то ни стало убедить немецких бизнесменов в своей лояльности по отношению к ним. /160/

Это тем более знаменательно, что раньше он очень не любил разговоров на экономические темы. Даже на прямые вопросы о том, что будет с немецкой экономикой, если нацисты придут к власти в Германии, Гитлер не отвечал. Но в апреле 1930 года довольно неожиданно для его окружения Гитлер высказался совершенно определенно. Поводом для этого послужила позиция Отто Штрассера, который через свою газету в Берлине, а особенно через саксонскую газету «Зексишер беобахтер» поддержал стачку, проводившуюся саксонскими профсоюзами. Узнав об этом, Гитлер пришел в ярость и приказал Мучману, гаулейтеру Саксонии, запретить национал-социалистам участвовать в забастовке, а «Зексишер беобахтер» — печатать статьи в защиту рабочих.

В мае Гитлер явился в Берлин для разговора с Отто Штрассером. Вот что он сказал при первой их беседе: «Нам необходим отбор, необходим слой господ... Раса господ должна знать, что она имеет право повелевать... Не существует никакой экономической, политической и социальной революции — существует только революция расы». На следующий день Гитлер повторил то же, но в гораздо более ясной форме и в присутствии брата Отто — Грегора Штрассера, Макса Амана, Гесса и Хинкеля (одного из сторонников Отто Штрассера). Когда Отто Штрассер сказал, что национал-социалисты должны требовать огосударствления тяжелой промышленности, фюрер закричал: «Это ведь большевизм... Это было бы концом немецкой экономики! Капиталисты выбились наверх благодаря своим способностям, и то, что они этого добились, еще одно доказательство их принадлежности к высшей расе; стало быть, они достойны стоять у руля. А вы хотите поставить на их место бездарные производственные советы или рабочие комитеты... Ни один руководитель экономики этого не потерпит». Когда Штрассер спросил, что Гитлер намерен сделать с заводами Круппа, захватив власть, фюрер, не задумываясь, ответил: «Разумеется, я ничего не трону. Неужели вы считаете, что я сумасшедший, который хочет разрушить немецкую тяжелую промышленность? Только если их деятельность будет противоречить интересам нации, только тогда необходимо будет вмешаться...»

Вскоре после этого разговора Гитлер исключил /161/ Отто Штрассера и его сторонников из партии, что также было демонстративным актом — фюрер показал, что в НСДАП не место людям, желающим «разрушить немецкую тяжелую промышленность».[53]

Примерно через полгода у Гитлера появился еще один повод высказаться публично по вопросам экономики. В октябре 1930 года Грегор Штрассер, Федер и Фрик внесли в рейхстаг законопроект, который требовал снижения процентных ставок, безвозмездной экспроприации имущества банкиров и биржевиков и национализации крупных банков. Гитлер сразу же вмешался и заставил взять законопроект обратно.

Тем не менее в начале 1932 года еще не все промышленные магнаты Германии были целиком на стороне нацистов. Некоторых из них пугал явно милитаристский и диктаторский курс Гитлера, его экстремизм, злобность, необузданность. Но таких было немного. Некоторая часть промышленников до поры до времени выжидала. Вызывалось это, однако, не тем, что нацисты их не устраивали, а тем, что среди самих промышленников шла грызня. Среди выжидавших был и глава концерна «Ферейнигте штальверке» Флик. Он, правда, пожелал в феврале 1932 года встретиться с Гитлером, но после этой встречи принял такое решение — велел субсидировать все реакционные партии, участвовавшие в тот период в предвыборной борьбе, не выделяя особо НСДАП. В ноябре того же года этот концерн дал 100 тысяч марок сторонникам Брюнинга, в июле — 120 тысяч сторонникам Шлейхера и 30 тысяч Гугенбергу, в октябре — 100 тысяч Папену, 100 тысяч — различным центристским партиям и около 50 тысяч НСДАП.

Однако, повторяем, если среди монополистов Германии еще не было к этому времени полного согласия насчет Гитлера (оно наступило только в конце 1932 года), то большая группа хозяев немецких концернов активно поддерживала и субсидировала его уже в этот период. С января 1930 года по инициативе Кирдорфа, который распоряжался фондами Союза горнорудных и стальных предпринимателей, так /162/ называемым «Рурским сокровищем», в пользу НСДАП начали отчисляться по 5 пфеннигов с каждой проданной тонны угля. В год это составляло примерно 6 миллионов марок. Тут надо сказать также, что Гитлера субсидировали не только немецкие монополисты, но и британско-голландский нефтяной король Детердинг (по некоторым сведениям, Детердинг передал нацистам до 1933 года 10 миллионов марок).

Одним из решающих моментов в борьбе Гитлера за власть был его доклад в святая святых промышленных кругов, в Дюссельдорфском индустриальном клубе в «Парк-отеле» 26 января 1932 года. На нем присутствовали триста крупнейших рейнско-рурских магнатов.[54] Речь фюрера длилась два с половиной часа, в ней он подробно ознакомил своих слушателей с программой партии не только по отношению к крупному капиталу, но и по всем вопросам. В общем и целом дюссельдорфская речь Гитлера была построена по тому же образцу, что и обращение Гесса к промышленникам, о котором мы уже упоминали. Но излагал свои планы и претензии фюрер гораздо определеннее. Он начал с нападок на Брюнинга, но уже очень скоро перешел к угрозе «большевизма», который «потрясает весь мир» и «точно так же может полностью все переменить, как некогда христианство». Далее Гитлер изложил «позитивную программу» НСДАП, выдвинув при этом два тезиса. Первый — установление сильной власти в Германии обеспечит небывалый расцвет германской экономики и откроет путь к мировому господству немецкого капитала. Второй — установление сильной власти обезопасит немецких монополистов от коммунистической угрозы. По первому тезису фюрер развил целую наукообразную теорию, очень понравившуюся промышленникам. «Не немецкая экономика завоевала мир, дав возможность в дальнейшем сформироваться сильному государству, — сказал он, — все было наоборот: государство силы создало предпосылки для позднейшего расцвета экономики». Как явствует из стенограммы, эти слова были встречены возгласами: «Очень правильно!»

Перейдя ко второму тезису, фюрер заговорил почти так же, как на обычном нацистском сборище, но и /163/ это пришлось по вкусу его слушателям: «Да, мы приняли непреклонное решение уничтожить марксизм в Германии до последнего корешка... Сегодня мы определяем поворот в судьбе Германии».

Речь Гитлера в Дюссельдорфе имела громадный успех. В книге «С Гитлером — к власти» Отто Дитрих писал: «Речь оказала на промышленников сильное действие, что особенно ясно выявилось во время последующих месяцев борьбы» (имеются в виду президентские выборы 1932 года. — Авт.). Ассигнования на эти выборы сразу же потекли в кассу нацистской партии. 5 января 1932 года, т. е. за двадцать один день до речи в Дюссельдорфе, Геббельс писал в своем дневнике: «Всюду не хватает денег. Раздобыть их трудно, никто не дает нам в кредит». А 8 февраля, т. е. через двенадцать дней после Дюссельдорфа, он пишет: «Финансовое положение изо дня в день исправляется. Финансирование выборной борьбы почти что обеспечено».

Летом — осенью 1932 года борьба промышленников за передачу власти Гитлеру вошла в решающую фазу. «Кружок промышленников» под руководством Кепплера, фактический штаб Гитлера, начал устраивать свои совещания регулярно — в каждую первую пятницу месяца. 20 октября Гитлер встретился с Тиссеном в замке Ландсберг. На этой встрече присутствовали еще несколько крупных промышленников Рура. Ноябрьские выборы 1932 года, столь неудачные для нацистской партии, только подтолкнули немецких промышленных магнатов к решающим действиям — они поняли, что медлить нельзя.

Сохранился полный текст секретного обращения промышленников, банкиров и крупных аграриев, направленного Гинденбургу в ноябре 1932 года. Оно подписано двадцатью фамилиями, среди них Шахт, Шредер, Тиссен, Верман, Оппен, Кастль, Ростерг и другие. В обращении говорилось: «...национальное движение нашего народа (национал-социалистская партия. — Авт.) является залогом своеобразного начала эпохи, которая путем преодоления классовой борьбы создаст необходимые предпосылки для возрождения экономики... И далее: «Передача руководства... кабинету во главе с фюрером крупнейшей национальной партии (опять-таки нацистской партии. — Авт.) уничтожит слабости и ошибки, которые неизбежно /164/ сопутствуют массовому движению, и превратит миллионы людей, которые сейчас стоят в стороне, в позитивную силу». В дополнение к этому обращению 21 ноября 1932 года в канцелярию Гинденбурга прибыло еще два послания с тем же требованием сделать Гитлера рейхсканцлером. Первое послание было подписано Фридрихом Рейнгардом, и в нем говорилось, что с ним солидаризируются еще пять крупных промышленников, в том числе Альберт Феглер и Фриц Шпрингорум. Второе было отправлено Феглером.

Через несколько дней в канцелярию президента пришло еще одно письмо, подписанное Бруно Линднером, в котором говорилось: «Наступила... настоятельная необходимость помочь национал-социалистам прийти сейчас к власти, не то будет слишком поздно, ибо коммунизм[55] уже стучит энергично к нам в дверь».

В эти дни одновременно с обращениями к президенту шли лихорадочные переговоры и переписка между самими промышленниками. Знаменательно, что на частных письмах стоял гриф «Секретно». Вот что писал, например, один из монополистов Шольц другому — Брахту 26 ноября 1932 года: «Почти вся промышленность желает призвать Гитлера, безразлично, на каких условиях. Если еще несколько недель назад они (промышленники. — Авт.) с восторгом поддерживали Папена, то теперь они пришли к заключению, что было бы крупнейшей ошибкой, если бы даже, несмотря на серьезные причины, Гитлеру не поручили сформировать правительство».

Как тут было нацистскому фюреру не повторять: «Все или ничего!», ведь он знал, что большая игра близится к концу и что фаворитом будет именно он.

В последних числах ноября окончательно переметнулся на сторону Гитлера и бывший канцлер Папен, отказавшись от собственных притязаний на канцлерский пост. Теперь интриги, которые он вел, были направлены на скорейшую передачу власти Гитлеру. Учитывая личные связи с Гинденбургом, Папену было поручено выяснить «настроение старого господина и наилучшие способы преодолеть его продолжающееся до /165/ сих пор сопротивление» (из письма Кепплера Шредеру). В том же письме, датированном 19 декабря 1932 года, Кепплер подготовлял встречу Шредера с Гитлером для последних переговоров. «Если Вы будете в своем доме в Кельне, — писал Кепплер, главный тайный импресарио Гитлера, Шредеру, — что было бы желательно, то надо подгадать время встречи таким образом, чтобы фюрер мог прибыть к Вам и отбыть в темноте. Хорошо было бы передать в Мюнхен (в «коричневый дом». — Авт.) подробное описание дороги к Вашему дому, ибо совершенно необходимо, чтобы о встрече не стало известно непосвященным». В конце письма говорилось: «Надо пустить в ход все рычаги, чтобы заставить старого господина принять единственно правильное решение...» И далее: «Господин фон Папен окажет величайшую услугу немецкому народу, если сумеет добиться соответствующего решения старого господина».

Даже тон переписки показывает, что мы имеем дело с самым настоящим заговором реакции — промышленной, финансовой и аграрной верхушки Германии. (Письма к Гинденбургу подписывали также крупнейшие аграрии.)

Встреча Гитлера со Шредером состоялась в доме последнего 14 января 1933 года, т. е. за 16 дней до того, как нацистам передали власть. Гитлер прибыл на виллу Шредера в сопровождении Гесса и Гиммлера. Но пустили в кабинет Шредера только фюрера. Кроме Шредера в переговорах участвовали Папен и Кепплер. На этих переговорах была окончательно решена судьба правительства. Программа Гитлера была одобрена Шредером.

На следующий день Папен объехал ряд крупных промышленников и проинформировал их об итогах встречи. Гитлер встретился с Кирдорфом и Тиссеном. На счет нацистов в банке Штейна в Кельне был переведен один миллион марок, видимо, на «мелкие расходы» перед решающим часом...

Чтобы максимально ускорить события и попугать Гинденбурга, Папен распустил слух о том, что Шлейхер хочет удалить Гинденбурга с помощью рейхсвера (совет пригрозить Гинденбургу удалением был высказан уже в декабрьском письме Кепплера Шредеру). Эта мелкая интрига в сочетании с тем, что, как мы уже говорили выше, президент боялся разоблачений в /166/ связи с так называемой «восточной помощью», окончательно парализовала Гинденбурга.

«Все шло на поразительно примитивном и низком уровне!» — восклицает историк Эберхард Чихон в своей книге «Кто способствовал приходу Гитлера к власти».

30 января крупнейшие представители промышленного и финансового капитала Германии лично явились, чтобы приветствовать своего нового канцлера. Среди них были и Крупп, и Бош, не говоря уже о Шахте, Тиссене, Кепплере.

В 1945 году, находясь в заключении, «пушечный король» Крупп с циничной откровенностью ответил на вопрос корреспондента, почему он и его коллеги поддержали Гитлера в тридцатых годах. «Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии,— сказал Крупп.— В результате борьбы между многими немецкими партиями и силами беспорядка (читай: рабочего движения. — Авт.) не существовало возможности для производительной деятельности. Мы — члены семьи Крупп — не идеалисты, а реалисты... у нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое, здоровое развитие. И он действительно сделал это... Нам было необходимо суровое, крепкое руководство». В комментариях это заявление не нуждается. Его прокомментировала сама история, показав, какое «здоровое развитие» было обеспечено Германии и ее экономике.

Пожалуй, еще более откровенно выразил отношение промышленников к Гитлеру в тридцатых годах Вальтер Функ, будущий фашистский министр экономики. На Нюрнбергском процессе Функ показал: «Мои друзья из промышленности были в те дни (речь идет о начале тридцатых годов. — Авт.) убеждены, что НСДАП в не очень далеком будущем придет к власти, должна будет прийти, чтобы предотвратить коммунизм и гражданскую войну».

Примерно то же показал на допросе в июле 1947 года и кельнский банкир Шредер. «Всеобщее стремление ведущих лиц промышленности заключалось в том, — заявил Шредер, — чтобы к власти в Германии пришел сильный фюрер, который мог бы образовать сильное и стабильное правительство. Когда НСДАП 5 ноября 1932 года потерпела свое первое поражение и стало ясно, что ее звезда начала клониться к закату, /167/ поддержка со стороны промышленников стала особенно настоятельной, все они были связаны страхом перед большевизмом и надеждой на то, что национал-социалисты — коль скоро они придут к власти — установят в Германии прочный политический и экономический фундамент». И далее в показаниях Шредера следуют особенно зловещие фразы: «Надо упомянуть в этой связи, что Гитлер проектировал увеличить немецкий вермахт с 100 000 до 300 000 человек». «Было широко известно, что одним из важнейших программных пунктов Гитлера был разрыв Версальского договора и возрождение сильной Германии как в военном, так и в экономическом отношениях».

...Сегодня, почти через шестьдесят лет после того, как промышленные и финансовые магнаты осуществили заговор против демократии в Германии и против мира во всем мире, и через 45 лет после конца войны господа монополисты далеко не так откровенны, как были откровенны дававшие показания Шахт и Крупп, Функ и Шредер в первые годы после поражения Германии. Теперь они или их наследники уверяют, что не знали программу Гитлера во всем ее объеме, не предполагали, что впереди маячат Освенцим и Треблинка и многолетняя опустошительная война... И тут вспоминается протокол допроса бывшего президента Рейхсбанка Яльмара Шахта от 20 июля 1945 года.

«Вопрос. Думаю, что вы очень внимательно прочли «Майн кампф»?

Ответ. Да».

Пусть представители промышленных и банковских династий в Германии не были ни «ясновидящими», ни футурологами, но они были опытными политиками и хорошо знали Гитлера и его фактическую программу. Они знали, что Гитлер был кровожадным тираном, что он призывал расправиться со всеми инакомыслящими, задушить демократию, физически истребить коммунистов и вооружиться до зубов. Они знали, что Гитлер был патологическим антисемитом, что он и его сатрапы не брезговали ничем, даже явной уголовщиной. Эти респектабельные господа не только приняли к сведению и учли, но и скалькулировали, ввели в свои расчеты и планы все это. Именно потому Гитлер устраивал их больше, чем Брюнинг, которого они свергли, больше даже, чем Папен и Шлейхер, которых они вначале посадили в канцлерское кресло, а потом вышвырнули. /168/

Не предвидели монополисты только одного — того, что многих из них (далеко не всех!) Гитлер приведет на скамью подсудимых и что в летопись истории они будут занесены (все, без исключения!) как прямые виновники огромной катастрофы, в которую был ввергнут мир.

Гитлер и немецкая военная каста

Картина «большой игры», вернее, заговора, в результате которого реакционные круги Германии навязали немецкому народу фашистскую диктатуру, будет неполной, если мы хотя бы бегло не покажем роль военной касты в деле возвышения нацистов и их фюрера.

Гитлер был всегда связан с рейхсвером. Мы уже писали, что его «политическая» карьера началась с того, что он стал осведомителем 2-го баварского пехотного полка. В ядре НСДАП было много профессиональных военных, таких, как Геринг. Выступая на мюнхенском процессе путчистов в 1924 году, Гитлер специально подчеркнул: «Когда я узнал, что в нас стреляла «зеленая полиция», я почувствовал себя счастливым. По крайней мере, это не был рейхсвер».

Однако на разных этапах связи нацистов с руководством армии то усиливались, то ослабевали. В 1920 году, когда во главе рейхсвера стал Сект, эти связи не могли быть сильными. В 1927 году военное министерство запретило брать в армию членов НСДАП, как рядовых, так и офицеров, мотивируя это тем, что нацисты «поставили своей целью свержение конституционного режима в немецкой империи».

В конце двадцатых годов Гитлер начал предпринимать решительные шаги для «завоевания» рейхсвера. В мае 1929 года он произнес в Мюнхене речь на тему «Национал-социализм и рейхсвер». Речь эта была направлена на то, чтобы подорвать доктрину Секта о невмешательстве военных в государственные дела. Приведя в пример итальянскую военщину, Гитлер риторически восклицал: «В 1922 году итальянская армия не сказала: «Наша единственная задача заботиться о мире и порядке». Вместо этого она сказала: «Наша задача — обеспечить будущее итальянского народа». Далее шел уже знакомый мотив — Гитлер пугал /169/ руководство рейхсвера коммунизмом. «Если из-за вашей удивительно аполитичной позиции победят левые, тогда вы сможете написать книгу под названием «Конец немецкого рейхсвера».

Речь Гитлера была дословно перепечатана в особом выпуске «Фелькишер беобахтер» для армии. После этого Гитлер написал несколько статей в новый ежемесячник нацистов «Дойчер вергайст», учрежденный специально для рейхсвера. В этих статьях он повторил тезисы речи, дополнив их обещанием сразу же после прихода к власти увеличить рейхсвер и вернуть ему ведущие позиции в государстве. Выступления Гитлера были сигналом для усиления нацистской пропаганды в армии.

В 1930 году в Лейпциге состоялся процесс над тремя офицерами рейхсвера — Шерингером, Лудином и Вендтом, которые были связаны с СА и с нацистской партией. Офицеры обвинялись в том, что они вели нацистскую пропаганду в армии и вербовали сторонников НСДАП. Нацист Ганс Франк, выступавший на этом суде в качестве защитника, вызвал в суд Гитлера для дачи свидетельских показаний. Разумеется, процесс стал для фюрера политической трибуной. Однако — особого рода. Подсудимые, ожидавшие услышать речи в свою защиту, были сильно разочарованы. Фюрер начал и кончил уверениями в своей лояльности к армии. «Я всегда защищал ту точку зрения, что любая попытка разлагать рейхсвер — бессмысленна». Под конец он сказал: «Если мы придем к власти, мы позаботимся о том, чтобы из нынешнего рейхсвера выросла мощная массовая армия».

В начале тридцатых годов немецкая военщина, подобно промышленникам и политикам, пустилась на авантюры. Уже при генерале Тренере, который стал к этому времени и министром внутренних дел, совместив этот пост с постом военного министра, фактически не велось никакой борьбы с нацистским влиянием внутри армии. Однако если Тренер занимал еще позицию выжидания и «невмешательства», то его тогдашний союзник генерал Шлейхер, пользовавшийся громадным влиянием в среде высшего офицерства и в ближайшем окружении Гинденбурга, как мы знаем, открыто взял курс на сговор с нацистами.

В 1931 году Шлейхер начал вести переговоры с /170/ Ремом и Грегором Штрассером. Предпосылкой для этих переговоров послужила отмена запрета брать в армию в качестве рядовых и офицеров членов НСДАП (январь 1931 года). В ответ на это Гитлер официально запретил штурмовикам участвовать в уличных боях (февраль 1931 года), что было, однако, чистейшей фикцией, поскольку отряды СА были воспитаны на лозунге: «Кому принадлежит улица, тому принадлежит власть в Германии».

«Двойная» политика еще раз сослужила Гитлеру хорошую службу — функционеры НСДАП и СА знали, что официальные приказы не всегда следует выполнять. Так они и поступали. И ни для кого это не было секретом.

В 1932 году рейхсвер окончательно стал на сторону Гитлера. Обстоятельства, предшествовавшие этому решению, носили довольно драматический характер, и их непосредственным результатом была отставка Тренера, который, хоть и делал уступки нацистам, все же не переступал известных пределов. После отставки Тренера к руководству рейхсвером пришли наиболее авантюристические элементы во главе с интриганом Шлейхером.

Все дело опять-таки началось с СА. В ноябре 1931 года власти в провинции Гессен обнаружили документы, свидетельствовавшие о том, что в случае образования нацистского правительства СА и НСДАП намерены установить в стране режим террора. Эти документы получили название «боксхеймских документов», поскольку были обнаружены на вилле «Боксхеймергоф». Когда документы опубликовали, Гитлер официально отрекся от них. Аналогичные документы (приказы Рема и соответствующие карты местности) были найдены и в штаб-квартире прусских штурмовиков, а позднее в Померании.

Правительства Пруссии, Баварии и других земель предъявили Тренеру ультиматум — либо он запретит СА, либо они сами начнут действовать. 14 апреля 1932 года был издан приказ о запрещении СА, СС и всех других военных организаций нацистов. В приказе говорилось: «Эти организации представляют собой своего рода частную армию, которая образует государство в государстве и является постоянным источником беспокойства для гражданского населения... Содержать /171/ организованные вооруженные силы является исключительно прерогативой государства».

Приказ Тренера был половинчатым. Как хвастливо заявил Геббельс, штурмовики всего лишь «поменяли рубашки» — коричневые на белые. Никаких фактических репрессий против них не предпринималось. Поскольку НСДАП не распустили, штурмовикам было где «переждать» тяжелые времена. Однако и этот половинчатый запрет не понравился части военщины. Генерал Шлейхер все это время не прекращал переговоров с Ремом и с фюрером СА в Берлине графом Гелльдорфом. После обнародования приказа Тренера Шлейхер за его спиной договорился с Гинденбургом. Участь Тренера была решена. Против него началась негласная кампания в армии, а также в самом военном министерстве. И дирижировал всем этим его старый друг Шлейхер... История Тренер — Шлейхер была первой, но далеко не последней историей того, как один германский политик «сжирал» другого, расчищая фюреру путь к власти. Сам Шлейхер стал жертвой генерала Бломберга, который перед приходом Гитлера к власти помог нацистам свергнуть Шлейхера...

Роковую роль сыграла верхушка рейхсвера и на самом последнем этапе борьбы Гитлера за власть. Перед тем как Гинденбург назначил «богемского ефрейтора» рейхсканцлером, немецкая военщина прямо сказала свое «да». Накануне последней встречи Гитлера с Гинденбургом одного из руководителей рейхсвера — Бломберга спешно вызвали из Женевы в президентский дворец. Бломберг, который уже давно установил контакт с Гитлером через своего начальника штаба Рейхенау и дивизионного священника Мюллера (в третьем рейхе Мюллер за свои «богоугодные дела» стал имперским епископом), заверил восьмидесятишестилетнего президента, что рейхсвер желает видеть на посту канцлера Гитлера. За это Бломберг стал военным министром. (Что, впрочем, как мы увидим дальше, продолжалось недолго. Пришло время, когда Гитлер расправился и с ним.)

В сентябре 1933 года, через 7 месяцев после прихода к власти, Гитлер заявил: «В этот день мы хотим особенно поблагодарить нашу армию, ибо мы точно знаем, что если бы войска не стояли в дни нашей революции (подразумевается захват власти и фашистский террор, последовавший за ним. — Авт.) на нашей стороне, то сегодня мы не стояли бы здесь».

История закулисной борьбы и интриг за передачу власти Гитлеру долго оставалась в глубокой тайне. В 1933 году в нее были посвящены лишь единицы: часть промышленников и часть генералитета. Немецкому народу сообщили только одно — президент Гинденбург сделал канцлером Германии Гитлера... И тут пропагандистская машина нацистов, накачанная деньгами немецких миллионеров, совершила одно из своих «чудес». Волю Гинденбурга и стоявшую за ней волю хозяев Германии она изобразила как волю всех немцев. Для этой цели было инсценировано «народное ликование», всегерманское торжество.

События развивались так. Утром 30 января Гитлер отправился в президентскую канцелярию к Гинденбургу. Стоя у окна отеля «Кайзергоф» — берлинской резиденции Гитлера, Геббельс, Рем, Геринг и другие ждали выхода своего фюрера. Через несколько минут Гитлер появился уже канцлером. Сто метров, которые отделяли дверь президентской канцелярии от дверей отеля, он проехал на машине. Если верить дневнику Геббельса, в глазах у него (Гитлера) стояли слезы.

Теперь дело было за Геббельсом и за другими фюрерами нацистской партии и штурмовиков. И они выполнили свою задачу — согнали тысячи приверженцев из окрестностей Берлина и мобилизовали тысячи людей в самой столице. Весь вечер до глубокой ночи колонны штурмовиков с зажженными факелами шли по улицам Берлина: они появлялись из Тиргартена, проходили через Бранденбургские ворота и, чеканя шаг, двигались по Вильгельмштрассе. Сотни барабанщиков отбивали дробь. Штурмовики орали песню «Хорст Вессель». На тротуарах толпились тысячи людей, издававших вопли восторга. У одного окна президентской канцелярии стоял Гинденбург, у другого — Гитлер. Гитлер ежесекундно выбрасывал руку вперед — приветствовал штурмовиков и толпу «немецким приветствием».

В этот день судьба Германии оказалась в руках кучки авантюристов, представлявших самые агрессивные реакционные круги правящих классов Германии. /173/


Примечания

43. Машине террора посвящена другая книга тех же авторов "Империя смерти". М, 1987.

44. Даже много времени спустя, уже после 1933 года, Гитлер еще не совсем вошел в роль. Описывая первую встречу Гитлера с Муссолини, иностранные корреспонденты уверяли, что истинным фюрером выглядел тогда только дуче и что он смотрел на Гитлера, "как Грета Гарбо смотрела бы на горничную, которая вздумала подражать ее прическе".

45. Эта версия подтверждается многими авторитетными источниками. Однако сами братья Штрассеры ее отвергали. Быть может, потому, что она рисует Штрассеров в не очень выгодном свете.

46. В 1928 году в НСДАП было 108 тысяч членов, в 1929 году - 178 тысяч.

47. В августе 1933 года Гинденбург присоединил к своим владениям 5 тыс. моргенов необлагаемых налогом земель. А в 1934 году Оскар фон Гинденбург был произведен в чин генерал-майора. Так Гитлер расплатился за услуги, оказанные ему семьей Гинденбург.

48. В разговоре с Отто Штрассером Гитлер сказал: "Вы хотите, стало быть, дать право каждому члену партии решать - остался ли фюрер верен так называемой партийной идее или нет? Но ведь это самая дурная демократия! Для нас фюрер - это и есть идея. И каждый член партии должен делать только одно - повиноваться фюреру. Фюрер - воплощение идеи, только он знает цель..."

49. Много лет спустя (5 апреля 1940 года), выступая на секретном совещании представителей немецкой прессы, Геббельс сказал: "До сих пор нам удавалось запутать противника, не раскрывая цели Германии, точно так же, как мы запутали своих политических противников до 1932 года, совершенно не дав заметить им, что наши клятвы в защиту легальности были всего лишь трюком".

50. Для объяснения этой загадки некоторые иностранные журналисты, аккредитованные в 1933 году в Германии, придумали даже весьма сложную романтическую историю, согласно которой Шлейхер был любовником Евы Браун и счастливым соперником фюрера. Однако никаких фактов для подтверждения этой версии они привести не могли.

51. План Юнга - второй репарационный план союзных держав для Германии, принятый в 1929 году. Так же как и план Дауэса (1924 г.), способствовал проникновению американского капитала в Европу.

52. 12 декабря 1932 года Шахт писал Гитлеру: "У меня нет ни малейших сомнений, что ход событий может иметь только один конец - Ваше канцлерство... Куда бы ни привела меня в ближайшее время работа. Вы можете рассчитывать на меня как на самого верного помощника". Письмо кончалось словами: "С немецким приветствием глубоко преданный Вам Шахт".

53. Отто Штрассер и его люди вышли из нацистской партии с кличем "Социалисты уходят из НСДАП", что опять-таки было на руку Гитлеру. Штрассер создал свою организацию "Боевой союз революционных национал-социалистов", которая была потом переименована в "Черный фронт".

54. Первоначально доклад должен был сделать Функ, но ввиду важности аудитории на трибуну вышел сам Гитлер.

55. В оригинале сказано: "гримаса коммунизма". Как видно, автор не очень заботился о стиле: не до того было!

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?