Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава IV Строительство «Третьего Рейха»

Гитлер уничтожает республику

Формально Гитлер был лишь пятнадцатым канцлером республики, «легально» получившим мандат от президента как руководитель самой крупной партии в стране. Обыватель мог тешить себя тем, что таких смен канцлеров было едва ли не больше, чем сама Веймарская республика насчитывала лет.

Однако после 30 января 1933 года нацисты фактически совершили государственный переворот. Правящие классы Германии, вручив ключ от государства фашистскому фюреру, санкционировали избиения, поджоги, погромы, массовые убийства, которыми ознаменовалось наступление «эры Гитлера».

Недолго «выдержала» германская реакция демократический режим в стране. Всего-навсего 14 лет — с 1919 по 1933 год — просуществовала Веймарская республика — единственная парламентская республика в истории Германии до 1949 года.

Нацистский фюрер до конца использовал мандат на «легальность», выданный ему верхами Германии. С помощью этого мандата он за несколько недель сокрушил парламентский строй в стране, расправился с сотнями тысяч людей, уничтожил все завоевания демократии. Вот как это происходило.

В понедельник, 30 января 1933 года, в пять часов вечера открылось первое заседание кабинета Гитлера. Это был еще коалиционный кабинет; кроме членов нацистской партии в него входили представители Немецкой национальной партии, в том числе руководитель этой партии Гугенберг. Обе партии располагали в рейхстаге 247 голосами из 608, т.е. не имели /174/ абсолютного большинства. Для того чтобы править на парламентской основе, им нужно было договориться с третьей крупной буржуазной партией — «Центром», располагавшим в парламенте 70 мандатами.

Это обстоятельство Гитлер и использовал, чтобы взорвать коалиционный кабинет и избавиться от своих партнеров. Но прежде всего он лицемерно заявил, что будет придерживаться парламентских законов и договорится с «Центром». Одновременно Гитлер дал совсем иные инструкции Герингу, которому было поручено вести переговоры с «Центром». Согласно этим инструкциям, Геринг не должен был допустить вовлечения «Центра» в коалицию. Геринг весьма просто справился с этой задачей: он сразу же объявил все условия «Центра» неприемлемыми.

На следующем заседании кабинета Гитлер заявил, что переговоры с «Центром» кончились неудачей. Придется, мол, просить президента назначить новые выборы в рейхстаг. Встревоженного Гугенберга, понявшего, что он попал в ловушку, Гитлер успокоил тем, что дал торжественное обещание независимо от исхода выборов ничего не менять в составе кабинета. Это была очередная ложная клятва, дабы расчистить дорогу нацистам. Рейхстаг был распущен, и новые выборы назначены на 5 марта 1933 года.

Прежде чем сделать следующий шаг — окончательно ликвидировать парламентский режим, Гитлер решил снова заручиться поддержкой германских монополий. 20 февраля в резиденцию президента рейхстага, т. е. Геринга, была приглашена группа промышленных и финансовых тузов Германии: «пушечный король» Крупп, один из королей германской металлургии Феглер, руководитель крупнейшего в Европе электротехнического концерна Бош, член «Совета богов», директор «ИГ Фарбениндустри» Шницлер и другие. Председательствовал на этой встрече виднейший представитель банковского капитала Яльмар Шахт. Из показаний на Нюрнбергском процессе над главными немецкими военными преступниками, а также из документов, обнаруженных в гитлеровских архивах после войны, стало известно, что происходило за плотно закрытыми дверями дворца имперской канцелярии.

В отличие от предыдущих встреч с промышленниками, на которых Гитлер выступал еще в роли /175/ просителя, фюрер появился на этом вечере в ореоле власти, придававшем его обещаниям особый вес. Новая встреча имела огромное значение: если в 1932 году речь шла о том, чтобы, по существу, получить санкцию на занятие поста канцлера, то теперь нужно было договориться о завершении планов государственного переворота — установлении неограниченной фашисткой диктатуры в стране. Поэтому Гитлер прежде всего стремился убедить собравшихся, что без такой диктатуры капиталистическому строю в Германии грозит катастрофа. «Частнособственническое хозяйство, — заявил он, — не может сохраниться в век демократии, оно мыслимо лишь при том условии, что народ станет сторонником идеи авторитета сильной личности». Затем он обещал своим слушателям выполнить две главные задачи новой власти — уничтожить марксизм и воссоздать вермахт. «Жребий брошен, сказал он.— Если выборы не принесут желаемого результата, мы добьемся своих целей другими средствами».

По свидетельству Шахта, промышленники были в восторге. Крупп вскочил с места, пожал руку фюреру и от имени всех присутствующих выразил ему благодарность за «исключительно ясно изложение взглядов». Затем Шахт начал обходить гостей — он собирал пожертвования в партийную кассу фашистов.

Итак, санкция промышленников была получена, и касса нацисткой партии пополнилась новыми миллионами марок. Однако, перед «решающими действиями» необходимо было договориться не только с финансовыми и промышленными тузами, но и генералами рейхсвера. Тогда еще было далеко до того положения, когда фюрер сам мог диктовать условия руководителям армии. Выступление рейсхвера против антиконституционных действий фашистов, в защиту республики обрекло бы на неудачу все гитлеровские планы. Решающая встреча с наиболее реакционной частью немецкого генералитета состоялась 3 февраля. Документ, повествующий об этой встрече, был найден через много лет после Нюрнбергского процесса. Как явствует из записи выступления Гитлера, фюрер был исключительно откровенен с генералами. Он заявил, что намерен раз и навсегда расправиться с парламентским строем и приступить к подготовке войны во имя /176/ завоевания «жизненного пространства». «Самое жесткое авторитарное руководство государством. Уничтожение раковой болезни демократии» — так передает документ слова Гитлера о его планах в области внутренней политики. Далее следуют рассуждения о роли вермахта и о военных намерениях фашистского режима, рассуждения, которые поистине должны были звучать райской музыкой в ушах генералов. «Создание вермахта, — говорил Гитлер, — является важнейшей предпосылкой достижения нашей цели: возрождения политической мощи». «Вермахт, — продолжал он, — самая важная и самая социалистическая (!) часть государства. Он останется надпартийным учреждением, стоящим вне политики... Никакого слияния армии и СА не произойдет».

Наконец, на этой же встрече Гитлер изложил и свои внешнеполитические планы. Он заявил, что намерен использовать политическую мощь для «завоевания жизненного пространства на Востоке и беспощадной его германизации». «Самым опасным периодом, — сказал он, — будет время воссоздания вермахта. Тогда и станет ясно, есть ли во Франции настоящие государственные деятели. Если да, они не дадут нам передышки и нападут на нас...»

Мы так подробно остановились на этом раннем документе (цитированные слова Гитлера были произнесены через четыре дня после захвата власти!) потому, что в нем в наиболее полном виде были изложены почти все истинные планы Гитлера. В открытых же официальных выступлениях Гитлер продолжал в это время клясться в верности легальности и конституции и, разумеется, болтать о мире. Прошло еще целых три года, прежде чем фашистский фюрер публично отрекся от условий Версальского договора. Но правящая верхушка Германии — часть промышленников и генералов была прекрасно информирована о подлинных намерениях Гитлера. Они знали, на что идут, и тогда, когда вручали ему власть, и тогда, когда санкционировали уничтожение республики.

К концу февраля Гитлер полностью развязал себе руки для бесцеремонной расправы со всеми демократическими принципами Веймарской республики.

Начал Гитлер расправу с самых ненавистных противников нацизма — немецких коммунистов. 24 /177/ февраля он приказал отрядам штурмовиков разгромить штаб Коммунистической партии Германии — Дом имени Либкнехта. Нацистские налетчики выбили все окна в здании, часть мебели выбросили на улицу, остальную превратили в щепки, избили и арестовали всех присутствовавших в Доме. Штурмовикам активно помогала полиция. Она произвела в здании обыск, но — как и следовало ожидать — ничего «крамольного» не обнаружила. Уверения Геринга, назначенного Гитлером начальником прусской полиции, будто брошюры и некоторые другие пропагандистские материалы, «найденные в подвале здания», доказывают, что КПГ готовила «государственный переворот», были встречены с явным недоверием даже в консервативных кругах, а преступные методы расправы с оппозицией вызвали отвращение у широких слоев населения. Чтобы добиться успеха и создать необходимую психологическую атмосферу перед выборами, необходимо было изобрести нечто более «эффектное» и «сенсационное». Так возник план поджога рейхстага.

Вечер 27 февраля Гитлер провел в квартире Геббельса. В своем дневнике Геббельс нарисовал идиллическую картину происходившего: пили чай, беседовали, слушали пластинки (разумеется, музыку Вагнера); Геббельс явно хотел создать впечатление, будто известие о пожаре рейхстага было полной неожиданностью для него и для Гитлера. Известие это передал по телефону «Путци» Ханфштенгль. «Я счел это явным вымыслом, — лицемерно пишет Геббельс в своем тщательно препарированном перед опубликованием дневнике, — и отказался сообщить об этом фюреру».

В действительности события разыгрывались совсем иначе. Геббельс, как показали материалы Нюрнбергского процесса, ждал сообщения о поджоге. Он тут же передал его Гитлеру, и они на машине помчались к горящему зданию. Там уже были Геринг и шеф прусского гестапо Дильс. Последний рассказал в своей книге, изданной после войны, что Геринг, прибыв к рейхстагу, сразу же воскликнул: «Это начало коммунистического восстания!» Гитлер был вне себя. «Его лицо было багрово-красным не то от возбуждения, не то от жары. Он кричал так неистово, что казалось, вот-вот лопнет от натуги». Выкрикивал Гитлер следующее: /178/ «Теперь не может быть никакой пощады! Кто станет нам поперек дороги, будет уничтожен! Каждый коммунистический функционер должен быть расстрелян, где бы он ни находился. Не будет пощады и для социал-демократов!»

В 21 час 17 минут к месту пожара прибыли первые полицейские машины. Полиция проникла в рейхстаг и арестовала человека, который бродил по огромному зданию полуголый, потный, со спутанными волосами. Это был голландский подданный Маринус ван дер Люббе.

Дежурный комиссар полиции Вальтер Цирпис уже через несколько минут произвел первый допрос: без запинки ван дер Люббе продиктовал около 60 страниц и каждую страницу скрепил своей подписью. Полицейский чиновник изготовил восемь экземпляров показаний ван дер Люббе, но все эти экземпляры загадочным образом исчезли, не уцелел ни один!

Обербранддиректор Вальтер Гемп (высший чин в управлении пожарной охраны) произвел первое расследование на месте. Он обратил внимание на то, что по распоряжению Геринга (президента рейхстага) именно в этот вечер из здания была удалена вся охрана: после 8 часов вечера никто не должен был находиться в помещении. Вальтер Гемп был вскоре уволен; кончил он трагически: его задушили «неизвестные лица». Депутат рейхстага от Немецкой национальной партии Эрнст Оберфорен, который решил заняться выяснением обстоятельств поджога и написал об этом подробный отчет (не сохранившийся после войны), был застрелен у своего письменного стола. «Неизвестные лица» не пощадили даже «прорицателя» Эрика Гануссена, пользовавшегося популярностью у некоторых руководящих деятелей «третьего рейха». Дело в том, что за два дня до поджога Гануссен сообщил довольно большому кругу людей о своем «видении»: по его словам, он узрел огромное здание, охваченное огнем. Это не могло не показаться подозрительным организаторам поджога. Гануссена нашли застреленным в аристократическом берлинском районе Груневальд, где он был частым гостем. Поплатился жизнью и его друг, инженер Георг Боль, который, как полагали, передавал «прорицателю» секретную информацию, которую тот использовал в своей «работе». В Австрии, /179/ куда он бежал, Боля настиг штандартенфюрер СА Уль и уложил шестью выстрелами из пистолета. Сам Уль, в свою очередь, был уничтожен 30 июня 1934 года во время расправы с штурмовиками.

На Нюрнбергском процессе два свидетеля подтвердили причастность гитлеровцев к поджогу рейхстага. Один из них — бывший начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер. «Во время обеда по случаю дня рождения фюрера в 1942 году, — показал он, — в ближайшем окружении фюрера речь зашла о здании рейхстага и его художественных достоинствах. Я собственными ушами слышал, как Геринг, вмешавшись в беседу, воскликнул: «Единственный, кто действительно знает рейхстаг, — это я. Ведь я его поджег». При этом он ударил себя ладонью по ляжке». К этому показанию Гальдер добавил: «Я сидел поблизости от Гитлера, по правую сторону от него. Я мог ясно и точно различить каждое слово».

Другой свидетель, бывший служащий гестапо, а затем абвера (военной разведки) Гизевиус утверждал, что автором идеи поджога рейхстага был Геббельс. Он показал в Нюрнберге под присягой: «Геббельс вместе с руководителем бригады СА в Берлине Карлом Эрнстом разработал детали поджога... Чтобы проникнуть в рейхстаг, воспользовались подземным ходом, который вел из дворца президента рейхстага (т. е. Геринга. — Авт.) в рейхстаг. Был образован специальный отряд из десяти надежных штурмовиков, и лишь после этого Геббельс посвятил Геринга во все детали плана... с самого начала было договорено, что вина за поджог будет возложена на коммунистов».

Американский обвинитель Джексон спросил свидетеля: «Какова судьба десяти штурмовиков, которые подожгли рейхстаг?» Гизевиус ответил: «Насколько мне известно, никто из них не остался в живых».

Один из штурмовиков, некий Пауль Вашински, по всей вероятности, непосредственно руководивший действиями ван дер Люббе, был ликвидирован еще в 1934 году. Другой, капитан Рербейн, который как-то проболтался, что принимал участие в поджоге, был тут же расстрелян; предводителя отряда Карла Эрнста убрали после того, как в письме к своему начальнику, обергруппенфюреру СА Хейнесу, он намекнул на обстоятельства поджога. Еще один штурмовик — Райль, /180/ угодивший за решетку зато, что то ли из чувства мести, то ли по глупости направил отчет о пожаре рейхстага начальнику тюрьмы. Отчет был перехвачен служащим тюрьмы штурмовиком Рейнекингом и отослан в гестапо. Гестаповцы извлекли Райля из тюрьмы, отвезли на машине за город и убили. После этого самого Рейнекинга посадили в концлагерь Дахау и там в конце 1934 года умертвили.

Причастность нацистов к поджогу рейхстага доказана сотнями документов, огромным количеством свидетельских показаний.

Тем не менее в начале шестидесятых годов была опубликована книга Фрица Тобиаса «Пожар рейхстага. Легенда и действительность», в которой автор собрал и, мы бы сказали, препарировал огромный материал с целью доказать... недоказуемое, а именно, что один человек — полубезумный ван дер Люббе, был в состоянии проделать в течение считанных минут титаническую работу по подготовке поджога огромного здания, работу, которая в действительности требовала усилий многих, специально обученных людей. В последние годы всплывают все новые и новые факты, подтверждающие, что поджог был заранее спланированной провокацией. И в подготовке его было замешано немало людей, специально подобранных нацистскими инициаторами этой, не имеющей прецедентов в историческом прошлом провокации.

Останавливаясь на версии Тобиаса о том, что ван дер Люббе действовал один, даже буржуазный историк Фест замечает: «На самом деле остается все же сомнительным, смог ли ван дер Люббе сам в течение нескольких минут создать столь многочисленные и, как оказалось впоследствии, столь эффективные очаги пожара».

Чтобы осуществить поджог огромного здания рейхстага, требовалось много времени и тщательная подготовка, и никто, кроме гитлеровцев, уже находившихся у власти, не мог, разумеется, справиться с такой задачей. Ясно также, что нацисты были заинтересованы в том, чтобы сразу же обезвредить подставное лицо — ван дер Люббе. Мы уже упомянули, что гестапо изъяло все экземпляры первого допроса ван дер Люббе. А затем и самого ван дер Люббе «взяли в работу». Между /181/ арестом главного обвиняемого и началом процесса по делу поджога рейхстага прошло семь месяцев. За это время опытные следователи из ведомства Гиммлера соответствующим образом обработали своего «подопечного».

Процесс по делу поджога рейхстага начался 21 сентября 1933 года в Лейпциге. Обвиняемый ван дер Люббе превратился к этому времени в полную развалину. На протяжении всех трех месяцев процесса он сидел на скамье подсудимых совершенно безучастный, скорчившись, с опущенной головой. На вопросы отвечал односложно: «да» или «нет» и только дважды, как бы просыпаясь, поднял голову и пролепетал: «Другие... другие...»

Таково было состояние ван дер Люббе: на нем гестапо впервые испытало, видимо, те методы, которые не раз использовало в дальнейшем, чтобы парализовать волю своих жертв.

Но Лейпцигский процесс не оправдал надежд его организаторов. На нем прозвучал голос человека, имя которого стало символом несгибаемой воли к сопротивлению, мужества и веры в победу над фашизмом,— голос Георгия Димитрова. Гитлеровцы арестовали его вместе с одним немецким и двумя болгарскими коммунистами, для того чтобы превратить суд в Лейпциге в процесс над коммунистической партией. И здесь они потерпели такое позорное фиаско, что Гитлер вспоминал о нем с бешенством до конца своих дней. Георгий Димитров стал истинным обвинителем на процессе, он загнал в тупик и хитроумного министра пропаганды Геббельса и грубого солдафона Геринга, вызванного на процесс в качестве свидетеля. Перед всем миром Димитров разоблачил фактических виновников поджога рейхстага — германских нацистов.[56] /182/

Лейпцигскпй процесс еще раз показал руководителям «третьего рейха», что даже жалкие остатки формальной демократии могут превратиться в угрозу для их господства. Процесс состоялся в то время, когда нацистский режим еще не вполне сложился. Система тeppopa не пронизала всю государственную и общественную жизнь: как бы горячо ни стремились судьи услужить фюреру, сама процедура судопроизводства, необходимость доказывать вину обвиняемых и приводить приговор в соответствие с кодексом законов не давали им возможности полностью выполнить гитлеровскую волю. Да и само фашистское руководство также не отдавало себе в ту пору ясного отчета в том, что, пока существует гласный суд, гитлеровская система террора будет недостаточно «совершенной».

Одним словом, с точки зрения гитлеровцев, Лейпцигский процесс оказался явно преждевременным. И надо сказать, что нацистское руководство извлекло свои уроки из провала суда. Это был последний гласный политический процесс в нацистской Германии. Что же касается самого Гитлера, то он на всю жизнь сохранил ненависть к суду и к юристам как носителям «вредных идей».

Вспоминая в узком кругу приближенных времена Леипцигского процесса, Гитлер заявил в 1942 году в «застольной беседе», что полиция действовала, мол, недостаточно быстро. Так, например, ван дер Люббе «надо было повесить максимум через три дня после пожара». Все дело испортили юристы. «Они, — сказал Гитлер, — составляют как бы международную клику, как и преступники, но действуют они гораздо более ловко. Поэтому процесс затянулся на много недель и результаты его были смехотворны». «Я заявляю сегодня открыто и ясно,— сообщил Гитлер в том же году,— что каждый юрист для меня дефективный, а если он еще не стал таким, то со временем обязательно станет». Наконец, фюрер следующим образом сформулировал свое отношение к праву и свободе: «Мы покончили с тем представлением, будто государственно-политическая свобода состоит в том, что каждый может высказывать все, что его душе угодно».

Однако в начале 1933 года такие формулы еще нельзя было произносить вслух. Для этого Германии пришлось пройти немалый путь. /183/

Пожар рейхстага Гитлер использовал для достижения двух целей: во-первых, чтобы добиться от рейхспрезидента Гинденбурга полномочий для отмены законов Веймарской республики о свободе партий и неприкосновенности личности граждан; во-вторых, для развертывания предвыборного террора под флагом «борьбы против коммунизма».

На следующее же утро после пожара Гитлер направился к Гинденбургу. В портфеле у него был проект указа об «охране народа и государства». Указ упразднял важнейшие статьи Веймарской конституции, гарантировавшие демократические свободы граждан. Престарелому президенту Гитлер нарисовал страшную картину «коммунистических козней». Поджог здания парламента он изобразил как последнее звено разветвленного коммунистического заговора, как сигнал к перевороту. Перепуганный генерал-фельдмаршал, уже давно мечтавший о военной диктатуре, без особого сопротивления подписал указ. Статья первая указа давала право правительству вводить любые меры «по ограничению свободы личности и свободы мнений». Правительству разрешалось также ограничивать свободу печати, нарушать тайну переписки и телефонных разговоров, отдавать распоряжения об обысках и конфискации имущества и т. д. и т. п. Фашистский террор был, таким образом, официально узаконен президентом республики, и Гитлер не преминул этим воспользоваться.

Периоду между 28 февраля и 5 марта 1933 года (днем выборов) нацисты присвоили пышное наименование «недели пробудившегося народа». В эту злосчастную неделю хозяевами улицы стали СА и СС. Полиция, по сути дела, была превращена в подсобную организацию нацистской партии и штурмовых отрядов. В Пруссии указом Геринга была образована «вспомогательная полиция» в составе 56 тысяч человек. Из них 25 тысяч являлись штурмовиками и 15 тысяч — эсэсовцами.

«Неделя пробудившегося народа» стала неделей зверских расправ; полицейские и штурмовики врывались в квартиры, убивали прямо на улице, избивали всех, кто был известен как противник фюрера.

Свой главный удар гитлеровские банды направили /184/ против коммунистов. В общей сложности из 300 тысяч членов Коммунистической партии Германии 150 тысяч были либо убиты, либо арестованы, либо вынуждены покинуть Германию, скрываясь от фашистских палачей.

Нацистским ищейкам удалось напасть на след вождя КПГ Эрнста Тельмана, который вынужден был перейти на нелегальное положение в первые же дни фашистского господства. Тельмана арестовали, бросили в тюрьму и незадолго до крушения фашистского режима, по приказу Гитлера и Гиммлера, умертвили в концлагере Бухенвальд.

Благодаря энергичному и самоотверженному труду юристов ГДР ныне это преступление полностью раскрыто. В распоряжении Объединения юристов находится документ, с неопровержимой ясностью обличающий фашистских палачей: доклад Гиммлера, представленный Гитлеру 14 августа 1944 года. В конце листа была обнаружена собственноручная резолюция Гиммлера: «Тельмана казнить».

В статье «Документы обвиняют» (1980 г.) специальный корреспондент «Правды» В. Меньшиков приводит свидетельские показания бывшего узника Бухенвальда Мариана Цгады, включенного гитлеровцами в «команду при крематории».

«В ту ночь (с 17 на 18 августа 1944 года. — Авт.) вопреки строжайшему запрету эсэсовцев М. Цгада пробрался из барака по вентиляционной шахте во двор крематория. В протоколе его допроса, проведенного 6 ноября 1949 года в Мюнхене, зафиксированы следующие показания: «...я пролежал за грудой шлака до 9 часов вечера и увидел, как один за другим в крематорий вошли следующие лица: Отто, Ховшульте, Варнштедт, Столпе, адъютант Шмидт, Шидловски и Бергер. Эти люди явно ожидали какой-то транспорт. В 00 часов 10 минут 18 августа Варнштедт и Стоппе вышли из крематория и открыли ворота, чтобы впустить большой легковой автомобиль. Из машины вышли трое в штатском, из которых двое вели посредине третьего. Узника я смог увидеть лишь со спины. Он был высокого роста, широкоплечий, с лысиной. Я это заметил, ибо он был без шапки. Тем временем эсэсовцы Бергер, Отто и Ховшульте вышли из крематория и собрались у двери, выходящей во двор. Штатские /185/ пропустили узника вперед. И в то момент, когда он переступил порог, прогремели три выстрела. Вслед за этим эсэсовцы, стоявшие снаружи, и оба штатских направились в крематорий и закрыли за собой дверь. Примерно три минуты спустя прогремел четвертый выстрел.

Через 20—25 минут Ховшульте и Отто вышли из крематория. Остальные — чуть позже. Я слышал, как Ховшульте сказал Отто: «А ты знаешь, кто это был?». На что Отто ответил: «Это был вождь коммунистов — Тельман».

Юристы ГДР выяснили также дальнейшую судьбу эсэсовских преступников Отто и Бергера. После 1945 года бывший шарфюрер СС В. Отто был школьным учителем, снял себе уютный домик в Нижнерейнском городке Гельден. А бывший обершарфюрер СС А. Бергер после войны руководил депозитной кассой «Ландесцентральбанк Вюртенберг» в Ротвайле. И это несмотря на то, что по указанию генерального прокурора ГДР документы о совершенных Отто и Бергером преступлениях были давно представлены органам западногерманской юстиции.

В первые после прихода гитлеровцев к власти дни возникла целая сеть концентрационных лагерей и «диких», нигде не зарегистрированных тюрем (нацисты с кощунественной иронией называли их «подвалами героев», так как обычно они помещались в подвалах), где штурмовики уничтожали ни в чем не повинных людей. Сами нацисты потеряли счет этим местам пыток и казней. Начальник прусского гестапо Дильс описал в своих показаниях в Нюрнберге «дикие» тюрьмы СА, которые были созданы в феврале 1933 года. Вот какую картину наблюдал он в одной из таких тюрем на Гедеминштрассе в Берлине, принадлежавшей берлинскому управлению СА. «Люди, которых мы там увидели, были близки к смерти. До этого их запирали на несколько дней в шкафы, чтобы вырвать у них признания. Что касается допросов, то они начинались с избиений и кончались избиениями: десяток штурмовиков избивали свои жертвы в течение многих часов железными палками, резиновыми дубинками и кнутами... Когда мы вошли в камеру, эти живые скелеты лежали рядами на гнилой соломе, покрытые гнойными ранами. Мы не видели ни одного заключенного, тело которого не /186/ было бы с ног до головы испещрено кровоподтеками и ссадинами, свидетельствовавшими о нечеловеческих избиениях».[57]

Так выглядела... предвыборная кампания нацистов в начале 1933 года.

Однако Гитлер воздействовал на избирателя не только террором, но и зрелищами и обещаниями.

Берлин и другие немецкие города стали ареной гигантских парадов нацистской партии и ее военизированных отрядов, факельных шествий, в которых принимали участие десятки тысяч нацистов, демонстраций сторонников Гитлера, собраний и митингов, где выступали главные руководители и пропагандисты нацистской партии — Гитлер и Геринг, Геббельс и Бальдур фон Ширах, Розенберг и Роберт Лей, вождь «Трудового фронта» (нацистских «профсоюзов»).

Гитлер распорядился, чтобы день выборов был объявлен всегерманским праздником, днем «пробудившейся нации». Улицы были увешаны нацистскими флагами. Каждое выступление канцлера сопровождалось восторженным (заранее организованным) ревом толпы, нескончаемыми выкриками в честь фюрера и нацистской партии (по заранее заготовленным шпаргалкам). Миллионы фотографий Гитлера распространялись в виде открыток, плакатов, листовок. Популярность вождя нацистской партии, казалось, не знала границ.

И все же выборы не дали ожидаемых результатов. Ни террор, ни пропаганда не смогли обеспечить гитлеровцам в ту пору большинства голосов. Пока Германия еще не была полностью отрезана от остального мира и лишена всех источников сколько-нибудь правдивой информации, пока отголоски возмущенного мирового общественного мнения еще проникали в страну, пока еще не были окончательно подавлены разум и самостоятельность мышления граждан, Гитлер не мог стать властителем дум миллионов немцев, не мог /187/ превратить большинство нации в бессловесных и бездумных исполнителей своей воли.[58]

Даже по официальным данным (т. е. учитывая все фальсификации и подтасовки), Гитлер получил на выборах 5 марта 1933 года 17,3 миллиона голосов — примерно на 3 миллиона меньше, чем требовалось, чтобы иметь в рейхстаге абсолютное большинство. Он не набрал даже 50% голосов. Поэтому все разговоры о том, что фашисты «легально» захватили единоличную власть в Германии, — сплошная фикция. Ведь на выборах в марте 1933 года даже растерзанная фашистами коммунистическая партия, руководители которой истекали кровью в концлагерях, получила почти пять миллионов голосов, а социал-демократическая партия увеличила число голосов (за нее проголосовало около 7,2 миллиона избирателей) и сохранила свое положение второй партии в государстве. Увеличила число голосов и католическая партия «Центр». Чтобы стать диктатором, Гитлер должен был полностью отбросить легальные средства, уничтожить парламент, ликвидировать демократический режим. Для этой цели нацисты представили на утверждение нового парламента так называемый «закон о ликвидации бедственного положения народа и государства».

Но прежде чем провести этот закон через рейхстаг, Гитлер еще раз продемонстрировал свои верноподданнические чувства по отношению к крупным промышленникам и военной касте.

21 марта 1933 года он открыл заседание нового рейхстага не в Берлине, а в старой резиденции прусских королей, традиционном центре германского милитаризма — Потсдаме. Рейхстаг собрался в бывшей гарнизонной церкви, где был похоронен Фридрих II. Дата его созыва также была символической: именно в день 21 марта был открыт в 1871 году первый рейхстаг в объединенной «железным канцлером» Бисмарком Германии. И место и дата созыва /188/ первого рейхстага при нацистах должны были подействовать успокоительно на милитаристов всех мастей, внушить «столпам» Германии доверие к Гитлеру. Фюрер хорошо понимал, что он может как хочет издеваться над республиканским строем, топтать парламентские законы, расправляться со сторонниками демократии, но ни в коем случае не должен терять поддержку и доверие тех, кто фактически привел его к власти. Спектакль в Потсдаме, во время которого Гитлер держался относительно скромно, предоставив главную роль Гинденбургу, был ловким маневром диктатора. «Я сижу недалеко от Гинденбурга, — записывает Геббельс в свой дневник,— и вижу, что на глазах у него слезы. Все присутствующие встают и торжественно приветствуют престарелого президента и молодого канцлера... Затем раздаются звуки фанфар. Рейхспрезидент стоит на трибуне, в руках у него фельдмаршальский жезл. Он приветствует рейхсвер, отряды СА, СС и «Стального шлема», которые проходят перед ним церемониальным маршем».

С этого дня рейхстаг потерял всякое значение, перестал быть законодательным собранием, в котором в рабочем порядке обсуждались важные государственные проблемы. Правда, Веймарская конституция не была отменена (формально она оставалась в силе до 1945 года) и парламент не был ликвидирован, но и конституция и парламент превратились в чистейшую фикцию. Рейхстаг стал местом парадных манифестаций фашистской партии, его заседания проходили в обстановке показной приподнятости и были призваны демонстрировать единодушие «представителей народа» с политикой Гитлера, одним словом, это были уже не деловые собрания, а зрелищные мероприятия и относились они не к ведомству президента и канцлера, а к ведомству министра пропаганды Геббельса.

Первая парламентская комедия была разыграна Гитлером 23 марта, через два дня после потсдамской церемонии, когда рейхстаг собрался, чтобы утвердить «закон о ликвидации бедственного положения народа и государства». Этот день также был объявлен днем всегерманского праздника. Улицы были увешаны флагами, на площадях играли оркестры и орали громкоговорители. Вечером должен был состояться грандиозный фейерверк, а ночью — факельное шествие. На /189/ площади перед оперой Кролля (ввиду того, что здание рейхстага сгорело, парламент заседал там) собралась огромная толпа — нацистские районные организации направили к зданию оперы наиболее надежных членов партии, штурмовиков и эсэсовцев. Каждый депутат, прежде чем попасть в здание, должен был пройти через узкий коридор, проложенный в толпе: нацистских депутатов встречали приветственными выкриками, оппозиционных — руганью и угрозами. Коммунистов вообще не допустили на заседание. По циничной версии гитлеровцев, их «не удалось найти». В действительности нацистские правители хорошо знали, где находятся коммунисты — почти все депутаты рейхстага от КПГ были брошены в концлагеря. Туда же посадили многих социал-демократических депутатов.

В такой обстановке был поставлен на голосование «закон о ликвидации бедственного положения народа и государства». Голосами одних нацистов этот закон не мог быть утвержден — они не имели, как мы уже говорили, большинства в парламенте. Кроме того, для принятия закона, отменявшего важнейшие статьи конституции, требовалось «квалифицированное большинство», т. е. две трети голосов депутатов рейхстага. Оставалось лишь одно — запугать депутатов, воздействовать на них методом открытого террора. В течение всего заседания в зале был отчетливо слышен рев штурмовиков, скандировавших: «Даешь закон — иначе смерть и кровь!»

И террор оказал свое действие. Никто из депутатов буржуазных партий не осмелился проголосовать против Гитлера. Лишь председатель социал-демократической партии Отто Вельс заявил, что депутаты СДПГ будут голосовать против закона. Его выступление прервали истерические выкрики Гитлера: «Звезда Германии восходит, а ваша звезда закатилась! Ваш последний час пробил, я больше не нуждаюсь в ваших голосах!». Нацистские депутаты вскочили с мест, устроили овацию фюреру, и последние слова Вельса потонули в общем вое нацистов. Закон был принят 441 голосом против 94 (голоса социал-демократов).

Вскоре после заседания рейхстага Гитлер сказал тогдашнему гаулейтеру Данцига Раушнингу, что нацисты имели перед своим противником одно главное преимущество: они действовали быстрее его и /190/ отбросили прочь все «буржуазные предрассудки» насчет совести и закона. «Они считают меня неотесанным и называют варваром,— продолжал он.— Да, мы действительно варвары. Мы хотим быть варварами. Мы считаем это почетным званием». Так сам Гитлер охарактеризовал методы, с помощью которых он захватил власть в Германии.

«Закон о ликвидации бедственного положения народа и государства» содержал всего пять статей. Краткое содержание их можно свести к фактической отмене Веймарской конституции, к провозглашению почти безграничной власти канцлера, т. е. Гитлера. За правительством было окончательно закреплено право принимать законы без санкции парламента (ст. 1). При этом было специально оговорено, что законы, принимаемые правительством, могут не соответствовать конституции (ст. 2). Канцлер получил полномочия сам разрабатывать и вносить в правительство такого рода законы, и они вступали в силу на следующий день после их утверждения (ст. 3). Договоры с иностранными государствами не подлежали более ратификации парламентом (ст. 4). Устанавливался и срок действия нового закона, он был введен якобы на четыре года, до 1 апреля 1937 года (ст. 5).

Но и согласно этому «закону», решения фюрера все же нуждались в подтверждении кабинета министров и рейхспрезидента. Поэтому Гитлер прежде всего должен был уничтожить права этих двух инстанций. Нормальная процедура предусматривала, что каждый указ канцлера принимался в кабинете большинством голосов. Однако Гитлер полностью упразднил эту практику — он попросту не ставил на голосование свои указы. А в дальнейшем вообще перестал созывать кабинет министров. Уже 23 апреля 1933 года Геббельс записал в своем дневнике: «В кабинете авторитет фюрера стал непререкаем. Голосование отменено. Фюрер решает все сам. Все произошло гораздо быстрее, чем мы ожидали».

Прерогативы рейхспрезидента также фактически были сведены на нет. Гинденбург дышал на ладан, ни о каком его активном вмешательстве в дела нацистов не могло быть и речи. Оставалась лишь теоретическая возможность апеллировать к нему. Но вскоре и это последнее препятствие на пути неограниченного /191/ господства Гитлера отпало: 2 августа 1934 года Гинденбурга не стало. Уже через час после его смерти нацистское правительство издало указ о слиянии постов президента и канцлера. Гитлер, который в одном лице олицетворял ныне два высших поста в государстве, принял на себя тем самым и другую важнейшую функцию: он стал главнокомандующим вооруженными силами Германии (раньше эту функцию исполнял президент). Тотчас же бывший ефрейтор отдал приказ, чтобы весь личный состав армии принес ему присягу. Текст присяги был изменен — отныне каждый солдат и офицер должен был клясться в верности лично Гитлеру. Уже в день смерти Гинденбурга, 2 августа, армия была приведена к присяге. После того как был устроен референдум по поводу слияния постов президента и канцлера, который, разумеется, принес подавляющее большинство голосов нацистам (хотя и на этот раз было официально признано, что четыре с четвертью миллиона человек проголосовало против), Гитлер получил официальный титул «фюрера и канцлера германской империи».

ПОЛИТИКА УНИФИКАЦИИ

Как же строилось гитлеровское государство, на чем оно базировалось?

Основными «принципами» нацистского режима в Германии были безраздельное господство гитлеровской партии, полное подчинение государства и всех его учреждений (местное самоуправление, суд, армия и т. д.) нацистам; изощренная система пропаганды и социальной демагогии, монополизация средств пропаганды и изоляция масс от всех источников информации, из которых они могли бы почерпнуть правдивые сведения о внутреннем и внешнем положении страны; разветвленный аппарат насилия и террора, создание огромной сети осведомителей, обеспечивавшей жесткий контроль над каждым гражданином, учреждение концлагерей, в которых исчезали десятки тысяч оппозиционно настроенных немцев, введение пыток для расправы с инакомыслящими и запугивания противников режима.

Передача всей полноты власти в руки нацистской /192/ партии происходила в процессе так называемой «унификации политической жизни империи». Лозунг фашистской пропаганды гласил: «одна партия — один рейх — один фюрер». Фактически это означало, что Германия была отдана во власть нацистской партии, а нацистская партия во власть Гитлера.

Однако установление неограниченного господства Гитлера, установление нацистской тирании отнюдь не значило, что Гитлер и его сообщники проводили некую надгосударственную и надклассовую политику, как это утверждала их пропаганда. «Одна партия» и «один фюрер» были партией и фюрером, осуществлявшими диктатуру самых реакционных элементов германского общества, в первую очередь немецких монополистов.

Об этом было убедительно и ясно сказано на VII конгрессе Коммунистического Интернационала, который состоялся в Москве в 1935 году. Г. Димитров в своем докладе на конгрессе «Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма» вскрыл связь между фашизмом и монополистическим капиталом в нацистской Германии. Димитров отметил, что фашизм, безусловно, стал орудием наиболее реакционных, шовинистических и агрессивных элементов немецкого общества. Он также отметил, что германский национал-социализм представляет собой наиболее реакционную разновидность фашизма, будущего поджигателя мировой войны.

Для установления неограниченной фашистской диктатуры надо было прежде всего распустить все ненацистские партии. В Веймарской республике существовало шесть крупных партий (кроме НСДАП): КПГ, СДПГ, католическая партия «Центр», Немецкая национальная партия, Немецкая народная партия (либералы) и Немецкая государственная партия. Всего же (считая и мелкие группировки) их насчитывалось свыше тридцати.

Коммунистическая партия была объявлена вне закона еще в первые недели господства Гитлера. После нее настала очередь социал-демократов. 10 мая было конфисковано все имущество партии. Руководство СДПГ сделало робкую попытку спасти партию на последнем заседании рейхстага 19 мая, на котором разыгралось унизительное и печальное зрелище: /193/ социал-демократические депутаты отдали свои голоса Гитлеру, поддержав его внешнеполитический курс. Через месяц последовал еще один капитулянтский шаг: верхушка СДПГ объявила, что она осуждает антинацистские заявления своих эмигрировавших за границу функционеров, и образовала новый руководящий орган в составе четырех человек. Еще раньше социал-демократические профсоюзы объявили, что они «готовы сотрудничать с новым государством». Но все эти жесты и демонстрации, призванные «умиротворить» нацистов, не имели успеха. 22 июня Гитлер объявил о роспуске социал-демократической партии и ее юношеской организации «Соколы». Дом СДПГ был занят полицией и штурмовиками; многих функционеров, еще остававшихся на свободе, бросили в тюрьмы.

Вскоре были ликвидированы еще две партии. После запрещения СДПГ полиция заняла помещения, принадлежавшие Немецкой национальной партии — партнера НСДАП по правительственной коалиции. Все ее местные организации были закрыты, имущество конфисковано. Лидеры ННП поняли «намек»: 27 июня они сообщили о «самороспуске». На следующий день их примеру последовали руководители Немецкой государственной партии.

В начале июля эпидемия «самороспусков» распространилась на все остальные буржуазные партии — при молчаливом одобрении магнатов монополистического капитала. Сошли со сцены сначала Немецкая народная партия и ее филиал — Баварская народная партия, затем партия «Центр», а после них другие более мелкие партии и организации. Гитлер добился своей цели: НСДАП стала единственной политической партией в Германии.

Теперь оставалось расправиться только с профсоюзами — мощной организацией рабочего класса, которая была большой политической силой в веймарской Германии. Нацистская акция против профсоюзов была подготовлена еще 21 апреля 1933 года. Для ее проведения Гитлер образовал «комитет действия» во главе с Робертом Леем. «В основном, — говорилось в циркулярном письме, разосланном в этой связи всем земельным организациям нацистской партии, — акция направлена против Всеобщего немецкого объединения профсоюзов (ВНОП) и Всеобщего свободного /194/ объединения служащих. Вопрос о том, какие другие объединения следует причислить к зависимым от ВНОП организациям, имеет право решать в каждой отдельной земле гаулейтер».

Далее в письме перечислялись профсоюзные центры, которые собирались занять нацисты. «Предлагаем взять под стражу, — говорилось в циркуляре, — всех представителей отраслевых профсоюзов, всех руководителей окружных организаций, всех руководителей филиалов Банка рабочих и служащих (т. е. банка профсоюзов. — Авт.)». Наконец, были определены и исполнители акции: «Для захвата профсоюзных помещений и ареста перечисленных лиц должны быть использованы отряды СА и СС».

Но прежде чем приступить к выполнению этой акции, Гитлер устроил грандиозный отвлекающий маневр: по его указанию с небывалой помпой был отпразднован день 1 Мая. Более того, фюрер провозгласил 1 Мая «Днем немецкого труда». Со всех концов страны в Берлин прибыли делегации. Улицы были украшены лозунгами; нацисты клялись в своей солидарности с рабочим классом и обещали ему избавление от эксплуатации. На огромном поле в Темпельгофе состоялась демонстрация, которая превзошла по своим масштабам все массовые манифестации, организованные когда-либо ранее нацистами. Накануне первомайских торжеств Гитлер принял делегацию рабочих и заявил им: «Вы сами увидите, как несправедливо утверждение, будто наша революция направлена против рабочих. Совсем наоборот!» Гитлер выступил и на демонстрации. Это была одна из Самых его лживых и демагогических речей. Он объявил труд в фашистской Германии почетным делом, льстил рабочим, давал им обещания повысить их роль в государстве, сделать рабочего «самым почетным» гражданином империи.

На следующий день, когда еще не прошел праздничный Угар, в ушах сотен тысяч рабочих — участников демонстрации звучали слова и обещания Гитлера, была проведена заключительная акция против профсоюзов. За несколько часов одно из самых важных завоеваний пролетариата — профессиональные объединения рабочих для защиты их прав и интересов были ликвидированы. На месте независимых профсоюзов нацисты создали так называемый «Германский /195/ трудовой фронт». Фактически это была нацистская организация, подчинявшаяся партии: согласно уставу «Трудового фронта», утвержденному Гитлером в 1934 году, его глава и все функционеры назначались фюрером и канцлером империи. Руководящие посты, говорилось в уставе, должны по преимуществу занимать члены нацистской партии, члены СА и СС. «Германский трудовой фронт», — указывалось в уставе далее, — является одной из организаций национал-социалистской партии».

Фюрер заявил, что главной задачей новых профсоюзов является не защита индивидуума, а «воспитание народа в нацистском духе». «Трудовой фронт» фашисты рассматривали как важнейший «канал» для связи с массами, как своего рода «педагогическое заведение», где трудящимся вдалбливалась гитлеровская идеология. У профсоюзов было отнято их главное оружие в борьбе с предпринимателями — право забастовки. Гитлер издал указ, согласно которому учреждался специальный институт «уполномоченных по труду» (назначаемых фюрером), которые должны были «регулировать условия коллективных договоров» и были ответственны за поддержание «трудового мира» на предприятиях. Роберт Лей обратился к предпринимателям с речью, в которой заверил их, что естественному руководителю предприятия, т. е. предпринимателю, будет возвращено «абсолютное господство в своем доме». Промышленники могли быть довольны фюрером! Тот факт, что нацистская партия фактически подчинила себе профсоюзы, усилил их власть.

И наконец, построение «государства фюрера» было завершено упразднением демократических самоуправлений в землях и созданием института «имперских наместников», подчиненных Гитлеру. На должность «имперских наместников» назначались гаулейтеры нацистской партии. Таким образом, государственная и партийная власть слились: в империи и в землях вершителями судеб стали гитлеровские функционеры.

Естественно, что все большие и малые нацистские фюреры назначали на подведомственные им должности себе подобных. У каждого из них были либо родня, либо круг закадычных друзей, собутыльников и единомышленников, жаждавших реального дохода от национал-социалистской «революции». Да и интересы /196/ самого фюрера повелевали ему освобождаться от «бесхребетных», «изнеженных» и часто «расово неполноценных» чиновников. С апреля по июнь 1933 года Гитлер обнародовал три специальных закона о «чистке чиновничества». Увольнению подлежали чиновники еврейского происхождения, а также все, кто симпатизировал «левым партиям» или был известен как «верный республиканец». Под последнюю категорию можно было подвести, по сути дела, любого служащего. Нацистские партийные организации, полиция и гестапо были завалены доносами. На каждого, кто был неугоден нацистам или от кого просто хотел избавиться тот или иной фашистский бонза, чтобы освободить «теплое местечко» для своего протеже, легко можно было найти «компрометирующий материал».

Гитлер сам объявил о целях этой кадровой политики. В речи 14 июня 1933 года он сказал, что нацисты должны позаботиться о том, чтобы создать новый слой руководителей, новый «господствующий класс».

Но привести к власти «новый слой фюреров» было еще мало, надо было выработать достаточно надежную форму управления разношерстной массой новоиспеченных бонз, обеспечить их беспрекословное повиновение. Для этого Гитлер ввел сложнейшую иерархию привилегий, которые получил весь руководящий слой нацистского общества, а также небольшая часть рабочего класса, крестьянства, интеллигенции.

Различные круги нацистских верхов пользовались строго дифференцированными привилегиями: так, член нацистской партии имел определенные преимущества по сравнению с беспартийным немцем (при занятии должностей, при поступлении в учебные заведения и т. д.); штурмовик, в свою очередь, был на ступеньку выше простого члена партии — он получал казенный мундир, мог претендовать на более высокие посты в партии, получал вознаграждение за участие в различных акциях СА, у него были свои особые клубы и т. д.; над штурмовиком стоял эсэсовец, он олицетворял собой «высшую расу» среди массы немцев, одевался и питался, как правило, за казенный счет, был «солдатом партии». Такого же рода градацию благ Гитлер установил и среди партийных руководителей различного ранга: блоклейтеров (нацистская партия, как писалось выше, строилась по территориальному /197/ признаку: блоклейтер был руководителем местной организации — квартала), ортсгруппенлейтеров, крейслейтеров, гаулейтеров. Каждая из этих должностей была связана с определенными, часто весьма немаловажными привилегиями.

Перемещение из одной привилегированной касты в другую было связано либо с ощутимым улучшением материального положения, либо с чувствительными потерями. «Фюрер дал, фюрер может отнять» — этот тезис упорно вдалбливался в головы членов партии, членов примыкавших к ней организаций и чиновников. Важную роль в политике НСДАП играли расизм и антисемитизм. Расизм создавал чувство превосходства, ощущение своего «особого» положения в обществе у всех, кто был им заражен (а заражены им были в годы нацизма миллионы немцев). Нацистская пропаганда сумела внушить обывателю, что уже одна принадлежность к «арийской» расе возвышает его над представителями всех других наций. Чистый «ариец» имел существенные привилегии по сравнению с «неарийцем». Он имел право учиться в университетах, посещать театры и кафе и даже (в дальнейшем) покупать товары, которые были дефицитными и считались «предметами роскоши» (во время войны в эту рубрику входил и кофе). Наконец, «арийцам» обещали в будущем власть над всей Европой, над всеми народами мира.

Сразу же после прихода фашистов к власти они стали в государственном порядке насаждать антисемитизм. 1 апреля 1933 года был организован сверху в общегерманском масштабе еврейский погром: нацисты объявили бойкот владельцам магазинов, предпринимателям, врачам и адвокатам еврейского происхождения. Бойкот сопровождался уничтожением магазинов, контор и врачебных кабинетов, избиениями и убийствами. В 1935 году антисемитские мероприятия были «кодифицированы». Нюрнбергский съезд нацистской партии (он был официально назван «съездом победителей») принял пресловутые «расовые законы», которые были утверждены рейхстагом 15 и 16 сентября. Законы установили различие между «государственной принадлежностью» и «гражданством». Гражданином Германии мог стать только «ариец». Ему выдавалось специальное удостоверение — «имперская /198/ грамота о гражданстве», подтверждавшая его принадлежность к «высшей расе». Браки между «арийцами» и «неарийцами» были строжайше запрещены. А внебрачное сожительство между представителями «высшей» и «низшей расы» каралось заключением в концлагерь. К этому прибавлялся еще ряд мелких, унизительных предписаний, которые должны были растоптать человеческое достоинство и честь немалой части населения Германии.

Но даже позорные «расовые законы» меркли перед варварской расисткой политикой, которую нацисты проводили начиная с 1933 года. Конечная цель Гитлера заключалась в окончательном истреблении «низших рас». И миллионы немцев должны были стать соучастниками этого чудовищного преступления. Каждое антисемитское выступление, бесчестный, трусливый или подлый поступок по отношению к соседу или товарищу по работе, а тем более любое косвенное или прямое участие в погромах, избиениях и в истреблении миллионов собственных граждан и многих миллионов жителей других стран в печах Освенцима, Майданека,

Треблинки связывало немцев с фашистским режимом железными путами общей вины и, следовательно, общей ответственности. А это прямо входило в расчеты Гитлера.

Вчерне процесс создания государственной системы фашизма, системы «третьего рейха» был закончен к июлю 1933 года. С этого времени особенно остро встал вопрос о перестройке нацисткой партии, о приспособлении ее к тому положению, когда она из оппозиционной превратилась в господствующую. Как показали события, эта перестройка не прошла безболезненно.

С 1 по 3 июля 1933 года в маленьком курортном городе Бад-Рейхенхалль проходило совещание высших руководителей СА и СС. На нем Гитлер впервые объявил, что нацистская «революция» в Германии закончена и теперь следует заняться «мирной» работой. Кончилось время, когда штурмовики и эсэсовцы были орудием борьбы против старой власти. Ныне они сами являются властью. Более подробно на эту же тему фюрер высказался на совещании имперских наместников в Берлине 6 июля. «Революция, — сказал он, — не является /199/ перманентным процессом, ее нельзя превратить в постоянное состояние. Надо перевести свободный поток революции в надежное русло эволюции». Гитлер выступил против тех, кто «все время ищет повода, чтобы продлить революцию», и провозгласил главной задачей нацистской партии обеспечение и укрепление тех позиций, которые уже завоеваны. «Партия, — воскликнул он, — теперь стала государством!»

Тождество партии и государства — иными словами, партийного аппарата нацистов и государственных органов — таков был один из главных принципов нацистского учения. Дополнением к этому принципу служила и другая догма: «партия — это фюрер». Таким образом, партийный аппарат НСДАП даже чисто теоретически получал право вмешиваться в управление государством, а Гитлер приобрел неограниченную власть над немецким народом.

Новые задачи нацистской партии были наиболее полно определены фюрером на совещании гаулейтеров в Берлине 2 февраля 1934 года. Став единоличным правителем страны, Гитлер, как уже говорилось выше, задумал перестроить партию по-новому, ведь она уже не была больше единственным орудием его власти. В распоряжении Гитлера теперь оказалось множество средств, при помощи которых он осуществлял свою диктатуру. Каждому из них следовало отвести определенную роль, разделить их функции.

Фактически партия стала для фюрера орудием воздействия и давления на народ, во-первых, и резервуаром, из которого он черпал кадры для гигантски разросшегося государственного аппарата и различных паразитически-бюрократических «общественных» организаций, без которых была невозможна нацистская диктатура, во-вторых.

С этой точки зрения Гитлер и начал целеустремленно проводить в жизнь задуманную им реконструкцию НСДАП, которая свелась к еще большему «завинчиванию гаек», а также к запугиванию рядовых членов — словом, к искоренению «крамолы» и к новому насаждению принципа фюрерства.[59] Очередная чистка /200/ нацистской партии в новых условиях была неизбежна. Но на этот раз она прошла в весьма своеобразной форме — в виде резни, устроенной Гитлером в июне 1934 года.

30 ИЮНЯ 1934 ГОДА

В литературе о Гитлере до сих пор еще дебатируется вопрос: существовала ли вообще в конце июня 1934 года угроза путча штурмовиков, действительно ли оппозиция намеревалась сместить Гитлера и даже, как утверждали нацисты, убить его?

Исследование документов, опубликованных после войны, не оставляет, на наш взгляд, сомнений в том, что ни о каком путче руководители штурмовиков не помышляли и никаких планов убийства Гитлера не имели. Это, конечно, не означает, что не было реальных разногласий между различными группировками в гитлеровской партии, представлявшими нередко разные социальные прослойки или группы населения. Как будет показано ниже, подобного рода противоречия существовали и между штурмовиками — выходцами из разорившихся средних слоев населения, настроенных антимонополистически (включая и значительную часть руководящего состава СА), и официальной нацистской бюрократией, ориентировавшейся на союз с монополистами. Однако организованной попытки свергнуть Гитлера с их стороны не было и быть не могло.

Гизевиус, работая в министерстве внутренних дел, был свидетелем подготовки к расправе над штурмовиками. В своих показаниях на Нюрнбергском процессе он говорил: «Я должен прежде всего сказать, что ремовского путча никогда не существовало... Так называемый «путч» 1934 года состоял в том, что отряды СА в тот день вообще не собирались, а так называемые «государственные изменники» — Рем и Хейнес спали мертвым сном после пьяной оргии в часе езды от Мюнхена; они даже не подозревали, что, по утверждению Гитлера и Геринга, за несколько часов до этого организовали путч». Это описание, безусловно, соответствует фактам. Можно добавить к нему, что /201/ некоторые руководители «путча», намеревавшиеся якобы убить Гитлера, умерли от пуль эсэсовцев с возгласом: «Да здравствует фюрер!».

Акция против штурмовиков была хладнокровно подготовлена и проведена Гитлером, Гиммлером, Герингом и Геббельсом как чисто «превентивная мера», преследовавшая одновременно несколько целей.

Во-первых, она должна была сплотить нацистскую партию вокруг фюрера на новом этапе развития гитлеровского государства, «преподать урок» недовольным, всем тем элементам, которые ждали от прихода к власти фюрера чего-то большего, нежели он мог и намерен был дать.

Во-вторых, расправа над «путчистами» должна была успокоить те могущественные закулисные силы, от которых, в конечном счете, как это хорошо понимал Гитлер, в то время зависела судьба нацистской диктатуры и самого диктатора,— немецкие монополии.

В-третьих, эта расправа призвана была обеспечить Гитлеру полную поддержку рейхсвера, который оставался главной опорой милитаристов и к тому времени обладал еще некоторой независимостью. Огромная армия штурмовиков была просто-таки «противопоказана» кадровым военным, видевшим в ней соперника. Ведь в СА оказалось свыше двух миллионов человек, а это было в двадцать раз больше, чем насчитывал в то время рейхсвер.

И, в-четвертых, Гитлер избавлялся от Рема, который был одним из немногих нацистских главарей, «законно» претендовавших на первые роли в государстве и партии. В своих честолюбивых претензиях Рем опирался на мощь штурмовых отрядов. Он был по-настоящему опасен Гитлеру. К тому же в рядах штурмовиков особой популярностью пользовалась социальная демагогия нацистов, которая была явно не к месту после того, как они пришли к власти. А штурмовики этого еще не уразумели, в организациях СА преобладали выходцы из средних слоев, мелкие буржуа, которые, как известно, были главной массовой опорой нацистского движения. И это обстоятельство отразилось на позиции и взглядах руководителей штурмовиков и самого Рема.

О позиции СА в тот период можно судить по /202/ двум важнейшим документам: по статье Рема, опубликованной в «теоретическом» органе нацистов «Национал-социалистише монатсхефте» в июне 1933 года, и по его речи перед представителями дипломатического корпуса и иностранными журналистами 18 апреля 1 934 года.

В первом из названных документов Рем прямо говорит об особом положении СА в нацистском государстве. «СА и СС (в то время эсэсовские отряды формально еще входили в состав СА. — Авт.) являются краеугольным камнем грядущего национал-социалистического государства. Это их государство, за которое они боролись и которое они будут отстаивать». Здесь же главарь штурмовиков сформулировал ставшее впоследствии известным выражение о «второй революции». «СА и СС не потерпят, — писал он, — чтобы германская революция заснула на полдороге».

В речи перед дипломатическим корпусом Рем сделал особый упор на якобы «социалистические» требования СА. «Мы совершили не просто национальную революцию,— воскликнул он, — а национал-социалистическую, причем мы придаем особый вес слову «социалистическую».

«Социализм» Рема был пережитком старых времен, тех времен, когда псевдосоциалистическая фразеология нужна была Гитлеру, Штрассеру, Рему и К0 для привлечения широких масс. Что представлял собой этот «социализм»? Смесь казармы, боевого устава и мелкобуржуазной уравниловки, сдобренной звонкими фразами о борьбе с плутократией, и ничего больше. Не случайно Гитлер назвал наиболее «социалистическим» учреждением рейха армию. Со своей стороны немецкие коммунисты метко окрестили проповедуемое нацистами псевдосоциалистическое учение «социализмом военного мундира».

То была идеология разоряющейся мелкой буржуазии, которая видела в лице рабочего класса своего главного врага, смертельно боялась «пролетаризации» и вместе с тем, сознавая свою неспособность подняться до уровня власть имущих, т. е. до уровня крупного капитала, была исполнена глухой ненависти к «плутократам» — владельцам больших универсальных магазинов, процветающих банков, гигантских концернов и /203/ трестов. Мелкобуржуазно-реакционный «социализм военного мундира», социализм Штрассера и Рема предполагал превращение всей Германии в колоссальный концлагерь, в котором представители среднего сословия имели бы «равные шансы» на то, чтобы стать надсмотрщиками и палачами, прорваться в «высшие сферы» и обогатиться за счет серой и безликой массы простолюдинов, за счет «презренных пролетариев».

Но и эта архиреакционная идеология могла стать опасной для правящих классов. Крупп, Феглер, Флик и другие магнаты капитала мирились с ней лишь до поры до времени. И когда «горячие головы» в нацистской партии стали проводить меры, направленные на то, чтобы удовлетворить ожидания определенных кругов мелкой буржуазии, капиталисты встревожились.

Да и как им было не тревожиться, если некоторые нацистские партийные руководители начали активно вмешиваться в дела бизнеса. Так, Отто Вагенер, заведующий экономическим отделом нацистской партии, пытался диктовать «Объединению немецких работодателей», в котором участвовали представители главных промышленных концернов Германии, неугодные крупному капиталу законы. Руководитель нацистского «Боевого союза среднего сословия» Адриан фон Рентельн стал президентом «Объединения торговых палат» и начал кампанию против крупных универсальных магазинов. Министр сельского хозяйства Вальтер Дар-ре объявил, что намерен снизить проценты на ссуды, выдаваемые банками, до 2% в год, чем немало напугал крупных банкиров. Активизировался также Готфрид Федер — автор нацистской программы, содержавшей ряд демагогических требований, направленных против власть имущих.

Гитлер поспешил успокоить промышленников и банкиров. В конце июня 1933 года он призвал в свой кабинет в качестве министра экономики (на место Гугенберга) директора крупнейшего страхового общества Германии «Альянс» доктора Шмитта, надежного человека монополий; Вагнер был уволен и на его место назначен Кепплер, противник Федера и доверенное лицо Круппа. Кепплер был утвержден на посту президента «Имперской промышленной палаты». «Боевой союз среднего сословия» Гитлер вообще /204/ распустил. Специальным распоряжением Гесса было запрещено участие членов партии в акциях, направленных против крупных торговцев. Всякие разговоры о снижении процентов на ссуды прекратились. Одновременно Гитлер решительно выступил против лозунга о «второй революции». 11 июля 1933 года министр внутренних дел Фрик разослал циркулярное письмо имперским наместникам,[60] в котором указывалось: «В своих последних выступлениях перед руководителями СА и имперскими наместниками фюрер ясно указал, что немецкая революция закончена... Важнейшей задачей имперского правительства является теперь укрепить в идеологическом и экономическом отношениях объединенную тотальную власть. Выполнение этой задачи ставится, однако, под величайшую угрозу дальнейшими разговорами о продолжении революции или о второй революции. Тот, кто ведет эти разговоры, должен ясно осознать, что он восстает против фюрера и что с ним соответствующим образом поступят».

Тем не менее разговоры о «второй революции» продолжались. Мероприятия Гитлера, о которых говорилось выше, вызвали озлобление в довольно широких кругах нацистов. Рупором этих кругов и стала верхушка СА во главе с Ремом.

Рем не намеревался складывать оружия. В августе 1933 года он устроил внушительный парад СА на Темпельгофском поле в Берлине и заявил восьмидесяти тысячам штурмовиков: «Тот, кто думает, что задачи СА уже выполнены, должен будет привыкнуть к мысли, что мы еще существуем и намерены остаться на своих постах, чего бы это нам ни стоило». В упомянутом выше выступлении перед дипломатическим корпусом Рем обрушился на «реакционеров», примазавшихся к нацистскому движению, и обещал, что штурмовые отряды выведут их всех на чистую воду. «Боец в коричневой рубашке (т. е. штурмовик. — Авт.), — заявил он, — с первых дней маршировал по дороге революции (т. е. подготовки и проведения нацистского переворота. — Авт.), /205/ и он ни на шаг не сойдет со своего пути, пока не будет достигнута конечная цель...»

Сильно обострились старые противоречия между СА и рейхсвером. Вот что показал по этому вопросу Геринг на Нюрнбергском процессе: «Главные противоречия между нами и Ремом заключались в следующем: Рем хотел идти более революционным путем; после взятия власти он стремился всеми силами получить в свои руки военное министерство. Это категорически отклонил фюрер».

По замыслам Рема, ведущую роль в вооруженных силах нацистской Германии должны были играть штурмовые отряды. Их он намеревался «слить» с рейхсвером. А поскольку в численном отношении штурмовики намного превосходили рейхсверовцев, главенствующее положение в новой армии заняли бы руководители СА. В феврале 1934 года Рем направил кабинету министров письмо, в котором предложил создать «народную армию» из рейхсвера и СА и образовать специальное министерство, которому были бы подведомственны как армия, так и военизированные отряды, объединения фронтовиков и т. д. Ясно было, что на пост военного министра Рем прочит самого себя.

Словом, Рем явно покушался на власть кадровых военных в новом рейхе, и руководство рейхсвером не могло не принять свои контрмеры. Оно апеллировало к Гинденбургу. А в марте 1934 года Бломберг направил письмо Гитлеру, в котором обратил его внимание еще и на другой факт: руководство СА создало специальную службу для охраны своих штабов, которая была вооружена винтовками и пулеметами. Это было нарушением соглашения между Гитлером и генералами, согласно которому рейхсвер должен был оставаться единственной вооруженной силой в стране.

Гитлер решительно встал на сторону рейхсвера. Затея Рема была отклонена. Решающие переговоры об урегулировании возникших проблем происходили между Гитлером и генералами рейхсвера на броненосце «Дойчланд» 11 апреля 1934 года. Фюрер поднялся на борт броненосца в Киле по случаю морских маневров. Его сопровождали генерал Бломберг (военный министр), генерал Фрич (главнокомандующий армией) и адмирал Редер (главнокомандующий флотом). Договаривающимся сторонам было ясно, что дни /206/ Гинденбурга сочтены, и что в связи с этим вскоре встанет вопрос о его преемнике на посту главы государства и на посту главнокомандующего вооруженными силами Германии. Все исследователи истории нацистской Германии сходятся на том, что во время встречи на борту броненосца «Дойчланд» состоялся новый сговор Гитлера с генералами: в обмен на обещание отклонить претензии штурмовых отрядов и обеспечить рейхсверу положение единственной вооруженной силы в стране генералы согласились на то, чтобы наследником Гинденбурга стал Гитлер.

Таким образом, решение о радикальных мерах против штурмовиков было принято Гитлером уже в апреле. Однако проходили недели, а фюрер так и не решался нанести удар. Вместе с тем требования СА становились все громче и настойчивей. Поэтому и промышленники и генералы решили оказать дополнительный нажим на фюрера.

Свое недовольство медлительностью Гитлера и активизацией «радикально настроенных элементов» промышленники выразили устами Папена, причем выразили публично и в довольно резкой форме. Это было серьезным предупреждением Гитлеру со стороны крупного капитала. Имеется в виду известное выступление фон Папена в Марбургском университете 17 июня 1934 года.

Папен начал речь в патетическом тоне. Он заявил, что считает своей обязанностью зорко следить за развитием событий в Германии, так как, по утверждению многих (это было явным намеком на тех, кого он представлял, т. е. на крупных капиталистов), он, Папен, решающим образом содействовал приходу нацистов к власти. Далее Папен указал, что в ходе нацистской «революции» образовалось немало «шлака». «Чуждые духу нацизма силы за рубежом,— сказал Папен,— где с неодобрением относятся к нам, тычут пальцами в этот шлак и рассматривают его как серьезный признак разложения». Папен подчеркнул, что нацистская «революция» может носить лишь консервативный характер. «Руководство (нацистской партии. — Авт.), — довольно угрожающе заявил он, — обязано следить за тем, чтобы в стране не развернулась вновь под иными знаменами классовая борьба».

Далее Папен прямо коснулся разговоров о «второй /206/ революции» и требований огосударствления некоторых отраслей промышленности. «Тот, кто безответственно носится с подобными мыслями, — продолжал он, — должен отдать себе отчет в том, что за «второй волной» легко может последовать третья и что тот, кто угрожает гильотиной, почти наверняка падет ее жертвой... Сейчас много говорят о предстоящей социализации. Но разве мы совершили свою антимарксистскую революцию ради того, чтобы осуществить программу марксизма?»

Наконец, вице-канцлер от имени уполномочивших его монополий поставил Гитлеру определенные условия. «Государство,— сказал он,— должно быть единственной властью в стране... Государство не может длительное время терпеть дуализм власти: от решения вопроса о том, удастся ли преодолеть этот дуализм между партией и государством, зависит будущее нашего народа».

В условиях нацистской диктатуры подобное выступление могло стоить головы «оппозиционеру». Первоначально Гитлер решил, по-видимому, «проучить» Па-пена. Газета «Франкфуртер цайтунг», поместившая речь Папена, была конфискована, распространение брошюры с текстом речи запрещено. Но вскоре Гитлеру стало ясно, что выступление вице-канцлера состоялось не по его инициативе. 20 июня Папен пришел к Гитлеру и энергично потребовал положить конец деятельности «радикальных элементов» в партии. Между Гитлером и Папеном произошло бурное объяснение. Папен угрожал не только собственной отставкой, но и отставкой еще двух консерваторов — фон Нейрата (министра иностранных дел) и фон Крозигка (министра финансов).

Уже на следующий день, когда Гитлер явился к Гинденбургу, он понял, что Папен действует по согласованию не только с промышленниками, но и с президентом и верхушкой рейхсвера. Присутствовавший на этой встрече Бломберг заявил, что если «неясная ситуация» будет продолжаться, президент введет чрезвычайное положение и передаст всю полноту власти рейхсверу. Через несколько дней, 25 июня, главнокомандующий армией Фрич объявил «боевую тревогу» в войсках. Были отменены все отпуска, солдатам приказали оставаться в казармах. Вслед за тем Рема /208/

исключили из «Германского союза офицеров». Это было открытое объявление войны штурмовикам. Фюрер понял, что за Папеном стоят солидные силы и что времени терять нельзя.

Почему же Гитлер в течение двух недель колебался, не проявлял хваленой «тевтонской решительности»?

На наш взгляд, дело заключалось в том, что расправа со штурмовиками была связана с определенным риском, и поэтому ее необходимо было тщательно подготовить. Гитлер лучше, чем кто бы то ни было, знал, что руководство СА на данном этапе не помышляет о государственном перевороте. Но пытаться лишить СА завоеванных позиций, объявить войну штурмовикам было отнюдь не так уж безопасно. Штурмовые отряды являлись единственными вооруженными формированиями партии. На Нюрнбергском процессе Геринг показал, что в подвалах штаб-квартиры СА в Берлине после событий 30 июня 1934 года обнаружили больше пулеметов, чем было у всей прусской полиции. К тому же штурмовики беспрекословно слушались главаря СА Рема. Все это требовало осторожности, секретности, внезапности.

В событиях 30 июня в полной мере проявились коварство и жестокость нацистского диктатора. Резню среди своих сторонников он подготовил с иезуитской хитростью и хладнокровием.

Прежде всего Гитлер усыпил бдительность штурмовиков. Для этой цели он обласкал Рема, сделав вид, будто все разногласия между ними улажены. Еще в феврале 1934 года фюрер направил Рему необычайно теплое письмо, в котором превозносил его заслуги. «Мне хочется, — писал он, — высказать благодарность тебе, мой дорогой Эрнст Рем, за незабываемые услуги, которые ты оказал национал-социалистскому движению... и объяснить тебе, насколько я благодарен судьбе, что могу назвать такого человека, как ты, моим другом и боевым соратником».

В начале июня Гитлер вызвал Рема к себе и имел с ним пятичасовую беседу. Он заверял его, что не собирается предпринимать никаких акций против СА. Кроме того, он посоветовал Рему предоставить месячный отпуск своим штурмовикам — с 1 июля по 1 августа. Одновременно было договорено, что Гитлер примет участие в совещании высших руководителей СА, /209/ которое было намечено созвать 30 июня в Бад-Висзее, близ Мюнхена. Там и предполагалось окончательно уладить все «недоразумения» между фюрером и Ремом. Как мы увидим дальше, они в этот день были действительно «улажены», но весьма своеобразным способом.

В середине июня состоялась секретная встреча Геббельса с Ремом, во время которой министр пропаганды должен был вновь заверить главу штурмовиков в благосклонности фюрера к его персоне и одновременно выведать намерения Рема. Наконец, в это же время Гитлер встретился с Грегором Штрассером, считавшимся до 1933 года вторым человеком в нацистском движении. Неожиданно для Штрассера Гитлер предложил ему пост министра экономики. Официально было заявлено, что Штрассер «признал свои ошибки» и что поэтому фюрер вновь доверил ему важный пост. В действительности Гитлер намеревался уничтожить Штрассера и хотел усыпить его подозрения.

С начала июня Гитлер начал втайне готовить отряды палачей, которые должны были осуществить расправу над его бывшими друзьями. Это чрезвычайно «деликатное» дело было поручено рейхсфюреру СС Гиммлеру. Мы уже говорили, что формально отряды СС в 1934 году входили в состав СА, а это значило, что Гиммлер, имперский руководитель СС, подчинялся Рему. Поэтому от Гиммлера требовались сугубая осторожность и конспирация. Чтобы облегчить Гиммлеру его задачу, фюрер неожиданно для всех непосвященных назначил его руководителем прусского гестапо. Теперь он стал более независимым от Рема и вместе с Герингом (министром-президентом Пруссии и начальником прусской полиции) мог подготавливать акцию. Геринг и Гиммлер составили список карателей из особо доверенных эсэсовцев (большинство этих людей впоследствии было тоже ликвидировано).

Иоахим Фест пишет о последних приготовлениях к расправе над руководителями СА: «Режиссерам, державшимся в тени, не хватало лишь одного — мятежа, против которого все их обширные приготовления якобы и были направлены. В действительности же штурмовые отряды вели себя спокойно, часть штурмовиков уже ушла в отпуск, осведомительная деятельность СС, длившаяся неделями, не дала никаких результатов, /210/ которые могли бы оправдать кровавую расправу... Пришлось Гиммлеру самому разыграть предусмотренный в сценарии «мятеж» СА».

По Берлину был пущен слух, будто штурмовые отряды собираются развязать новую, «вторую» революцию, что руководители СА отказываются, мол, повиноваться фюреру, что они хотят захватить власть и провозгласить фюрером Рема. В столице начали распространяться самые фантастические россказни о предательских намерениях штурмовиков.

Лишь после того, как приготовления были полностью завершены, Гитлер приступил к действиям. 29 июня он отправился в Эссен. Официально было заявлено, что фюрер поехал на свадьбу гаулейтера Эссена Тербовена. Фактически, однако, эта поездка преследовала двоякую цель: Гитлер хотел отвлечь внимание Рема от готовившейся резни, а также считал необходимым встретиться с Круппом и Тиссеном, чтобы проинформировать их о предстоящих событиях и вновь получить их благословение. Еще раз подтвердился тот факт, что ни одна из важных политических акций фюрера, даже такая акция, как уничтожение бывших сообщников, не совершалась без предварительного согласования с представителями крупного капитала.

В Эссене собрались основные актеры подготовляемой кровавой драмы: Гитлер, Геринг, Гиммлер. Роли были распределены. Фюрер взял на себя расправу с Ремом в Бад-Висзее. Геринг и Гиммлер направились в столицу, чтобы руководить расстрелом берлинской верхушки СА. В последнюю минуту к участию в расправе был привлечен и Геббельс — Гитлер не забыл, как решительно и ловко Геббельс в 1926—1927 годах предал Штрассера и переметнулся на его сторону; было бы «несправедливо» не дать ему достойно завершить начатое дело — застрелить бывшего начальника и покровителя.

Ночь с 29 на 30 июня Гитлер провел в Годесберге, недалеко от Эссена. Сюда он вызвал Геббельса, шефа нацистского отдела печати Отто Дитриха и будущего начальника штаба СА (т. е. преемника Рема) Виктора Лютце. В два часа ночи с близлежащего аэродрома «Хангелер» Гитлер вылетел в Мюнхен.

Там акция против СА уже шла полным ходом. Проводила ее группа особо доверенных лиц, куда входили: /211/ жаждавший реабилитировать себя), бывший взломщик Иозеф Бертольд и другие. Руководил ими председатель нацистского партийного суда Бух. Действовать эта группа начала после того, как получила ночью телеграмму Гитлера из Годесберга. По этому сигналу эсэсовцы ворвались в штаб-квартиру руководителей СА, с которыми они только что вместе бражничали, и арестовали их. Когда Гитлер прибыл в Мюнхен, тамошняя верхушка СА во главе с обергруппенфюрером СА Шнейдхубером уже сидела в надежном месте — в помещении министерства внутренних дел Баварии. Гитлер набросился на Шнейдхубера, сорвал с него погоны, плюнул ему в лицо. Вид у фюрера был страшный: глаза вылезали из орбит, на лоб свисала потная прядь, он захлебывался от крика.

Из Мюнхена Гитлер двинулся в сопровождении большого отряда вооруженных эсэсовцев в Бад-Висзее, где находился Рем и «цвет» СА. «Заговорщики», не подозревавшие, что они по версии Гитлера как раз в это время руководят путчем штурмовиков, лежали в постелях в отеле «Гензльбауэр» и спали мертвым сном. Всю ночь они пьянствовали и развратничали и только под утро разошлись по своим комнатам. Вот как описал Розенберг в своем личном дневнике сцену прибытия Гитлера в Бад-Висзее: «В сопровождении отряда СС фюрер отправился в Висзее и тихо постучал в дверь к Рему. «Разрешите доложить о сообщении из Мюнхена»,— сказал он, изменив голос. «Входи! — крикнул Рем, приняв фюрера за своего адъютанта.— Дверь открыта».

Тогда Гитлер распахнул дверь и набросился на лежавшего в постели Рема, схватил его за горло и закричал: «Ты арестован, свинья!»... Сначала Рем не хотел одеваться. Тогда ему бросили в лицо одежду и заставили встать. В соседней комнате Хейнес лежал со своим мальчиком. Хейнес разревелся: «Мой фюрер, я с ним ничего не делал»... В коридоре фюреру попался вертлявый мужчина с нарумяненными щеками: «Кто вы такой?» «Я слуга господина начальника штаба»,— ответил этот приближенный Рема.

...Фюрер приказал собрать «мальчиков» в подвале отеля и всех без исключения перестрелять». /212/

Последние часы гомосексуалиста Рема — «первооткрывателя» Гитлера и его ближайшего сподвижника, всемогущего шефа СА, описал на Нюрнбергском процессе Ганс Франк, баварский министр юстиции, ставший впоследствии «генерал-губернатором» Польши. «В шесть утра, — показал он, — команды СС доставили к нам (в тюрьму Штадельхейм в Мюнхене. — Авт.) около двухсот штурмовиков... Из препроводиловки я узнал, что арестована вся верхушка СА и все начальники отделов центрального штаба СА... За час до полудня привезли и самого Рема, его адъютантов и личную охрану... Я велел открыть его камеру и вошел. Он обрадовался мне и сказал: «Что происходит? Фюрер попал под влияние моих смертельных врагов. Задумал уничтожить СА...» Потом Рем пожал мне руку со словами: «Все революции пожирают своих детей».

Рему передали в камеру пистолет, но он отказался покончить жизнь самоубийством. Тогда два эсэсовца подошли к камере, распахнули дверь и открыли огонь: «Мой фюрер! Мой фюрер!» — крикнул Рем перед смертью».

О событиях в Берлине рассказал Гизевиус — также свидетель на Нюрнбергском процессе: «Я лично мог наблюдать, как произошел «путч» в Берлине. О нем ничего не знали ни полиция, ни СА. Один из мнимых главных путчистов, группенфюрер СА Карл Эрнст, за четыре дня до 30 июня не на шутку встревожился из-за распространившихся в Берлине слухов о путче. Он попросил у министра внутренних дел Фрика аудиенцию и заверил его, что штурмовики не помышляют о мятеже. Я сам устроил эту оригинальную встречу, во время которой один из руководителей СА клялся имперскому министру внутренних дел, что СА не собираются устраивать путч. Затем Эрнст отправился отдыхать на остров Мадейру. Его арестовали на пароходе, который еще не успел отплыть, и самолетом доставили в Берлин на расстрел. Я сам видел, как он прибыл на аэродром «Темпельгоф», и меня это весьма удивило, поскольку за несколько часов до этого я прочел в газетах официальное сообщение о казни Эрнста». Последние слова Эрнста перед расстрелом были: «Да здравствует фюрер!»

В Берлине чисткой занимались Геринг и Гиммлер, которые расправились не только с руководителями СА, /213/ но и с другими лицами, неугодными фюреру. В ночь с 29 на 30 июня и в течение последующего дня вместе со многими штурмовиками были расстреляны также генерал Шлейхер и его жена, друг Шлейхера и бывший его адъютант фон Бредов, руководитель объединения «Католическое действие» Клаузенер, два близких сотрудника Папена Бозе и Юнг (последний считается автором марбургской речи Папена), фон Лоссов, которому Гитлер так и не простил его уничижительной речи на процессе в связи с «пивным путчем», и многие другие. Второй человек в НСДАП Грегор Штрассер был арестован днем 30 июня, препровожден в гестаповскую тюрьму на Принц-Альбрехтштрассе и там казнен.

О последних часах жизни Грегора Штрассера рассказывает в своих воспоминаниях, опубликованных в 1969 году, его брат Отто, который, как мы знаем, порвал с Гитлером еще до 1933 года. При этом Отто Штрассер ссылается на сообщение одного эсэсовца, который, по его словам, служил в штабе СА, а после 1934 года бежал за границу. Имени этого эсэсовца Отто Штрассер не называет. Вот его сообщение:

«Ваш брат был привезен к нам 30 июня и посажен в камеру 16. Все приветствовали его с почтением и нескрываемым удивлением. Никто не знал, за что он был арестован. Грегор держался спокойно и производил впечатление человека, который покончил все счеты с жизнью. Через некоторое время он попросил дать ему кофе и сигареты. И то и другое было принесено. Потом он прилег на койку, которая стояла справа от двери. Примерно в 16 часов 30 минут прибыли два видных эсэсовца, по-моему, это были Гейдрих и Эйке, в сопровождении двух шарфюреров они подошли к камере 16, в которой лежал ваш брат. Вытащили револьверы и начали стрелять через «глазок» в ничего не подозревавшего Штрассера. Раненный, он вскочил и попытался спрятаться в дальнем углу от пуль. Но тут они открыли дверь и прикончили его».

Казни продолжались весь день 1 июля и ночью с 1 на 2 июля. Чтобы отвлечь внимание от вакханалий убийств, Гитлер устроил вечером 1 июля пышный прием в саду имперской канцелярии. Во время приема ему приносили сведения о новых расстрелах. В специальной речи, посвященной событиям 30 июня, /214/ Гитлер сообщил, что всего было казнено 58 человек и убито «случайно» 19 человек. В изданной в 1935 году в Париже «Белой книге» о событиях 30 июня было поименно названо 116 человек, умерщвленных по приказу Гитлера. Общее число жертв, по сведениям «Белой книги», достигало 401 человека, однако и эти данные, по-видимому, приуменьшены.

Мы подробно остановились на событиях 30 июня потому, что они знаменуют важный этап в становлении кровавой диктатуры фюрера и вместе с тем характеризуют механизм власти, созданный Гитлером. Наподобие того, как движение турбины зависит от доступа к ее лопастям мощных потоков воды, так и колеса государственной и партийной машины Гитлера могли вращаться только при беспрерывном и, мы бы сказали, бесперебойном чередовании кровавых событий, катастроф, провокаций, убийств. Поэтому история фашизма и есть история преступлений, а биография Гитлера — биография преступника.

Расправа 30 июня 1934 года была резней среди бандитов, и отнюдь не жалость к жертвам Гитлера, Геринга и Гиммлера — как правило, таким же бандитам — привела в ужас мировую общественность, когда она узнала о событиях «ночи длинных ножей» (этим «романтическим» кодовым названием, взятым из разбойничьего лексикона, нацисты окрестили свои «подвиги» 30 июня). Ее поразили циничное пренебрежение Гитлера всякой законностью, возведение в государственный абсолют практики коварных убийств, открытое возвеличение предательства как добродетели и, наконец, кровожадность нацистского фюрера.

Истребление сотен сторонников Гитлера самим же Гитлером — казалось бы, совершенно бессмысленное — имело свою логику. Оно принесло фюреру весьма ощутимые выгоды.

Акция Гитлера укрепила его позиции в правящем лагере Германии, среди промышленников, банкиров, высшей знати, военных. Многие крупные магнаты, считавшие, что после расправы над штурмовиками кончатся разговоры о «социализации» и «ликвидации процентного рабства», о «второй революции» и т. д., прислали Гитлеру поздравительные телеграммы.

Далее. Гитлер продемонстрировал свое твердое намерение придерживаться соглашения с рейхсвером: /215/ это дало ему двоякий выигрыш — безоговорочную поддержку рейхсвера и уверенность в том, что он станет наследником Гинденбурга. 1 июля Бломберг отменил «боевую тревогу» в армии и издал приказ, в котором говорилось: «Вермахт как вооруженная стража народа... благодарит фюрера и выражает ему чувство глубокого доверия и преданности». По желанию генералов рейхсвера акцию Гитлера поддержал и президент, находившийся на смертном одре. 2 июля Гинденбург послал такую телеграмму Гитлеру: «Вы спасли германский народ от большой опасности. За это я выражаю Вам свою глубокую благодарность и признательность».

Наконец Гитлер «навел порядок» в нацистской партии. Он показал, что никакой оппозиции, никакого инакомыслия терпеть не намерен. В этом смысле расстрел таких деятелей, как Рем и Штрассер, приобрел прямо-таки символическое значение. Ведь оба они являлись самыми старыми соратниками фюрера. Рем и Грегор Штрассер были единственными руководящими деятелями партии нацистов, с которыми Гитлер был на «ты». После событий 30 июня Розенберг записал в своем дневнике: «Таким образом, первый военный советник фюрера и первый его политический советник нашли свою смерть». Беспощадная расправа с такими людьми должна была особо устрашающе подействовать на всю партию.

Итак, к середине 1934 года сложилось вчерне тоталитарное государство фашистов. Оно представляло собой особую форму государственно-монополистического капитализма, в которой наиболее агрессивные и реакционные силы играли ведущую роль. Поэтому рассмотрение взаимоотношений рейхсканцлера Гитлера с промышленниками в «третьем рейхе» имеет важное значение.

Гитлер и промышленники

Вопрос об отношении Гитлера к германским промышленникам, особенно после 1933 года, является /216/ одним из наименее освещенных в литературе о «третьем рейхе» на Западе. Определенным вкладом в исследование этой проблемы можно считать книгу Г. Хальгартена «Гитлер, рейхсвер и промышленность», вышедшую в 1955 году. Однако автор заканчивает свое исследование приходом Гитлера к власти и вне поля его зрения остается весь период нацистского господства. Мысли Хальгартена развивают ряд молодых историков, считающих, что промышленники играли важнейшую роль в финансировании войны, и разделяют с нацизмом вину за агрессию и преступления.

Однако большинство немецких историков стоит на противоположной точке зрения. Одни из них начисто отрицают ответственность германских монополистов за установление власти нацизма и за политику нацистского государства. К таким открытым апологетам промышленников принадлежит Август фон Книрим, бывший член правления и главный юрисконсульт компании «ИГ Фарбениндустри». Еще в 1953 году он выпустил книгу «Нюрнберг. Правовые и моральные проблемы», представляющую собой панегирик промышленным и финансовым тузам Германии. Книрим уверяет, будто ведущие немецкие монополисты вообще ничего общего с политикой Гитлера и с его завоевательскими планами не имели. Примерно ту же точку зрения защищают Вильгельм Тройе и Гюнтер Фреде в книге «Хозяйство и политика. 1933—1945», опубликованной в 1964 году. Эрнст Нольте в известной монографии «Фашизм и его эпоха» утверждает, что политика нацизма определялась «относительно бесклассовым слоем» его руководителей. А Вальтер Лакер прямо указывает, что нет, мол, никаких доказательств, что промышленники и банкиры были в состоянии оказывать сколько-нибудь заметное влияние на политику Гитлера на всех этапах его деятельности. Они, мол, только извлекали выгоду из его пребывания у власти.

Более хитрую позицию по этому вопросу занимает группа историков, которая считает, что отношения между Гитлером и промышленниками на протяжении его господства (причем еще задолго до того, как обозначились контуры поражения нацистского рейха) коренным образом менялись. До 1936 года, признают они, действительно существовал союз между промышленниками и Гитлером. В первые годы господства /217/ Гитлера, когда Шахт еще стоял во главе министерства экономики, промышленники обладали определенной самостоятельностью и силой при решении важнейших хозяйственных и политических вопросов. Тогда существовала ясно обозначившаяся «гармония интересов» между господствующими силами в нацистской империи — нацистской партией, государственной бюрократией, вермахтом и промышленностью. Эти группы и создали нечто вроде «системы организованного капитализма» в Германии. Однако в 1936 году эта гармония была якобы нарушена по вине Гитлера. В частности, согласно этой версии, Гитлер завладел и хозяйственной жизнью страны, в итоге чего промышленники потеряли свое влияние.

Этот краткий экскурс в область литературы по истории нацизма показывает, что вопрос о взаимоотношениях между Гитлером и промышленниками привлекает большое внимание исследователей. Он по сию пору является предметом широкой дискуссии. Поэтому анализ этой проблемы представляет не только большой исторический, но и политический интерес. Кроме того, освещение ее имеет первостепенное значение для выявления движущих пружин действий фашистского диктатора и скрытых истоков его власти.

Конечно, для полного выяснения этого вопроса потребуется еще не одно исследование. Но имеющиеся источники позволяют, как нам кажется, уже теперь сделать ряд важных выводов.

Многие прослойки в Германии могли с полным основанием считать, что они были обмануты нацистами. Их вина состояла в том, что они поддались фашистской демагогии, поверили обещаниям Гитлера, закрывая глаза на те стороны его «учения», которые с самого начала характеризовали нацизм как явление аморальное и преступное. Когда они прозрели (некоторые раньше, другие позже), то положение их оказалось трагическим, хотя вина их от этого не становится менее тяжелой.

Но это не относится к промышленникам. Часть из них знала, на что шла, и получила от Гитлера то; чего хотела. Правда, их не устраивало поражение, и в последние месяцы существования фашистской империи многие из них пытались покинуть тонущий гитлеровский корабль. Но это был уже просчет, а не трагедия /218/ обманутых. Ведь и сам Гитлер не хотел поражения. Теперь же этот просчет большинство адвокатов германских промышленников хотят выдать за трагедию и превратить их из виновников в пострадавших. Всю вину они возлагают на одного Гитлера.

Мерилом выгоды того или иного режима для монополистов является прибыль. Главный вопрос, интересующий богачей, заключается в том, умножил ли тот или иной строй их экономическую мощь или ослабил ее, увеличил ли он ее богатства или уменьшил.

Одного этого критерия достаточно, чтобы определить степень выгодности симбиоза между нацистским аппаратом и промышленниками. До сих пор еще не существует точных подсчетов всей суммы прибылей, полученных немецкими монополиями в годы фашизма. Приходится пользоваться частичными данными и наиболее достоверными оценками. Однако общая картина гигантского обогащения немецких монополистов совершенно ясна. Вот цифры роста доходов, подлежащих налоговому обложению, акционерных обществ (АГ) и обществ с ограниченной ответственностью (ГМБХ) в 1933—1941 годах.

ГодыКоличество акционерных обществ и обществ с ограниченной ответственностьюДоходы в млн. марок
1933 71 406
1938 423 3439
1939 626 6360

Вычисления эти сделаны на основании имперской статистики акционерных обществ, которая публиковалась, к сожалению, лишь до 1941 года. Если же учесть прибыли, полученные в последующие годы, включая прибыли от грабежей оккупированных стран, то получится цифра порядка 100 миллиардов марок. Правда, от 1/4 до 1/3 этой суммы следует отнести к «нормальному» доходу, который использовался в целях расширенного воспроизводства невоенных отраслей промышленности. Но и тогда останется кругленькая сумма в 70 миллиардов марок, которая была прикарманена монополистами.

Ограничимся этими данными и не будем касаться гигантского роста доходов отдельных фирм, игравших /219/ решающую роль в нацистском государстве: «Фридрих Крупп АГ», «ИГ Фарбениндустри», «Маннесман АГ», «Сименс», АЭГ, фирм Рехлинга, Флика и др. Именно им достался главный куш в соответствии с той экономической и политической ролью, которую они играли в государстве.

Многие западногерманские историки и экономисты хотят создать впечатление, будто чем больше жирели, увеличивали мощь и влияние монополистические спруты в экономической сфере, тем беспомощнее и слабее они становились в области политики. При этом они исходят из той посылки, что концентрация власти в руках фюрера все увеличивалась.

Но главный аргумент сторонников такой схемы заключается в том, что с укреплением нацистской власти усиливалось вмешательство государства в экономику страны вплоть до того, что государство стало управлять концернами, а нацистский чиновник заменил монополиста. 1936 год сыграл в этом якобы решающую роль, поскольку к тому времени Гитлер, введя четырехлетний план и создав специальное ведомство по осуществлению его, чуть ли не подмял под себя хозяев немецкой индустрии.

Для того чтобы проанализировать этот аргумент, придется подробнее рассмотреть форму и суть реорганизации управления промышленностью, которая была произведена в годы нацизма. И здесь мы хотели бы с самого начала оговориться. Реорганизация отнюдь не была плодом творчества Гитлера и его чиновников, ее подготовили в основном сами монополисты. Цель ее заключалась в том, чтобы создать такую систему управления промышленностью, которая лучше всего отвечала бы интересам промышленников и вместе с тем соответствовала бы политическим задачам нацистского режима. Впрочем, косвенно это признают даже те западногерманские авторы, которые защищают тезис о «непричастности» промышленников к злодеяниям фашизма. Грегор Янсен, например, называет систему управления промышленностью «гитлеровским пряником», при помощи которого нацистский диктатор хотел привлечь к себе сердца монополистов. А Вольфганг Биркенфельд утверждает, что эта система представляла собой «остров хотя и ограниченной свободы при диктатуре Гитлера» и даже «последний и /220/ единственный остров терпимости в тоталитарном государстве».

Первая существенная реорганизация управления промышленностью (как и другими областями народного хозяйства Германии) произошла на основании известного «закона о подготовке органического построения народного хозяйства», изданного Гитлером 27 февраля 1934 года. Закон предписывал образовать хозяйственные объединения, которые «должны стать единственными представителями соответствующих отраслей хозяйства». Первое сообщение об осуществлении закона появилось 27 ноября 1934 года.

Вся экономика Германии была разделена на имперские группы. Центральное место заняла имперская группа промышленности, единственная, в подчинении которой были еще так называемые «главные группы». Наряду с ней были созданы имперские группы ремесла, торговли, банков, страхования и энергетики. Параллельно с этим сохранялась и территориальная структура в управлении хозяйством. Были образованы хозяйственные округа, которыми управляли «окружные группы».

Мы теперь располагаем документами, позволяющими проследить ход подготовки этой реорганизации. Из них следует выделить два. Первый — письмо Густава Круппа Гитлеру от 25 апреля 1933 года, т. е. всего через три месяца после захвата власти нацистами. В нем Крупп излагает свои мысли о необходимой, по его мнению, реорганизации как «имперского союза промышленности», так и хозяйственных объединений в целом. Одновременно он передает Гитлеру краткое резюме программных заявлений союза в предыдущие годы, содержащее в принципе те же идеи. Крупп сообщает, что президиум «имперского союза промышленности» на чрезвычайном заседании 6 апреля 1933 года решил поручить ему, как председателю союза, провести реорганизацию. Выражая свою готовность к переговорам с Гитлером на эту тему, Крупп пишет: «Вместе с тем доверительно прошу Вас и имперское правительство оказать мне помощь в деле реорганизации».

В целях реорганизации Крупп сообщает: «...упрощение и рационализация всей системы промышленных объединений... и приведение в соответствие экономических мероприятий, служащих общим интересам /221/ нации, с политической целесообразностью». Далее Крупп заявляет: «Политическое развитие Германии полностью соответствует как моим собственным пожеланиям, так и пожеланиям президиума союза». Он просит Гитлера признать его «единственным уполномоченным «союза промышленности» для ведения переговоров с имперским правительством», а также «единственным уполномоченным для решения всех проблем организационного и особенно персонального характера».

Из письма Круппа неопровержимо явствует, что германские промышленники были не пассивными свидетелями при введении новой системы управления хозяйством, а активными ее организаторами.

Однако действительно ли учитывались пожелания промышленников при окончательном утверждении новой системы? Другой документ говорит о том, что именно их требования легли в основу законов 1934 года. Мы имеем в виду меморандум хозяйственно-политического отдела «имперского сословия германской промышленности» (так после 1933 года именовался «имперский союз промышленности») от 13 февраля 1934 года. В нем сообщается, что, согласно просьбе Круппа, президент «имперского сословия» вместе с имперскими комиссарами (уполномоченными Гитлера по некоторым отраслям хозяйства) «провел в жизнь все мероприятия, которые оказались необходимыми для того, чтобы привести в соответствие организацию в целом с государственно-политическими потребностями».

Как говорится далее в документах, президент занялся затем «предварительной работой по подготовке сословной структуры» управления промышленностью. 24 июля 1933 года «имперский союз» после согласования с нацистским министерством экономики издал инструкцию, предписывающую подготовку реорганизации. При сравнении гитлеровского закона с проектом «имперского сословия» нетрудно установить, что они построены на одних и тех же идеях. Из важнейших положений, содержащихся в проекте и вошедших в закон, упомянем сохранение территориального принципа управления промышленностью, введение «принципа фюрерства» (предполагалось, что фюрер «имперского сословия» будет утверждаться специальным /222/ приказом министра экономики), признание правительством самостоятельной роли и полномочий «имперского сословия» и его групп, создание центрального органа по управлению всей экономикой, который координировал бы работу различных отраслей промышленности, торговли, ремесла.

Итак, фактом является то, что промышленники сами подготовили реорганизацию 1934 года, обеспечив себе ведущую роль в новой системе. Правда, одновременно разрослись и государственные органы управления хозяйством, в том числе и министерство экономики. Если в 1931 году в нем было всего три отдела, то к 1936 году их стало уже восемь. Штат чиновников увеличился во много раз. Но министерство руководило экономикой в основном через «имперское сословие» и группы, согласовывая в каждом отдельном случае свои решения с руководителями этих органов промышленников. Поэтому совершенно неправильно считать, что новая система была навязана Гитлером промышленникам. Напротив, она обеспечивала наиболее эффективный способ защиты интересов капитала и узаконивала его ведущую роль в управлении хозяйством. Нельзя отрицать усиления вмешательства государства в экономику страны в период нацистского господства (что является выражением государственно-монополистического характера его социальной структуры), но в то же время следует отметить и обратное явление: усиление вмешательства промышленников во все государственные дела, касавшиеся экономической политики. Новая система сочетала обе эти стороны.

Вторая крупная реорганизация управления экономикой произошла уже во время войны в 1939—1940 годов. Тогда было образовано имперское министерство вооружений и боеприпасов, которое, в свою очередь, создало новые объединения промышленников (в частности, так называемые «ринги»). Новые объединения существовали параллельно со старыми. И в этом параллелизме также был свой смысл с точки зрения интересов промышленников. Документы говорят, что новая реорганизация была предпринята по прямому требованию промышленников. Деятельность министерства вооружения и боеприпасов протекала — во всяком случае, в первые годы его существования — не только в тесном контакте, но и под /223/ непосредственным воздействием объединений промышленников. Когда во главе министерства стал Шпеер, оно превратилось в мощную опору монополистов, так как получило в нацистской верхушке прямого защитника их интересов. Именно Шпеер спас некоторых видных промышленников от расправы гестапо, когда было раскрыто их участие в заговоре 20 июля 1944 года.

Сохранилось письмо Шпеера представителю Гиммлера в ставке фюрера, группенфюреру СС Фегелейну от 20 августа 1944 года, в котором он решительно выступает против привлечения к ответственности ряда крупных промышленников. Речь идет об известных монополистах Феглере, Бюхере, Раше, Мейере и других, фамилии которых были названы одним из руководителей заговора против Гитлера в 1944 году Герделером. «Генерал-директор Феглер, — пишет, в частности, Шпеер, — ...известен своей активной поддержкой военной промышленности и своими ценными советами, которые он давал до самого последнего времени... Тайный советник Бюхер... с огромной энергией всегда выступал за тотальную мобилизацию электропромышленности на нужды вооружения, является моим близким сотрудником, членом моего совета по вооружению». В результате этого заступничества промышленники оказались единственной прослойкой, которая (за редким исключением)[61] не подверглась суровой каре гестапо.

Требование создать новый центр по руководству военной промышленностью, который опирался бы на объединения промышленников, было сформулировано, между прочим, в меморандуме, составленном членом правления «ИГ Фарбениндустри» Отто Амброзом для Карла Брахта, заместителя руководителя имперского ведомства промышленного строительства. В меморандуме прямо указывалось: «Необходимо образовать ответственный орган, который решал бы вопросы исследования, планирования, финансирования, а также договорно-правовые проблемы и вопросы контроля над исполнением». Для подготовки такой /224/ реорганизации Амброз предложил образовать комиссию, в которую вошли бы ведущие промышленники.

Дальнейшая реорганизация также проходила при активном участии монополистов. Очень важен, с нашей точки зрения, документ, в котором были изложены требования ведущих представителей монополистического капитала на этот счет, а именно протокол совещания, созванного руководителем ведомства военной экономики и вооружения генералом Томасом 18 декабря 1939 года. На совещании присутствовали среди прочих председатель правления концерна «Герман Герингверке» Пауль Плейгер, председатель правления АЭГ Герман Бюхер, член правления компании «Сименс» Рудольф Бинге, Фридрих Флик, Петер Клекнер, Герман Рехлинг, Альфрид Крупп (сын тогдашнего собственника концерна Густава Круппа) и др. Имеется протокольная запись выступлений всех этих ведущих представителей германской промышленности. Главная тема их — категорическое требование образовать новый центральный орган для руководства военной промышленностью.

Вот, например, выдержка из выступления Бюхера: «Необходимо прежде всего создать единое руководство промышленностью. Тогда промышленность, исполненная доброй воли, сможет дать максимальный эффект». Касаясь проблемы экспорта в условиях войны, Бюхер добавил: «Чтобы поощрять экспорт, надо поддерживать инициативу предпринимателей, а не душить ее, как это делается теперь, ненужными регламентациями». Из выступления Бюхера явствует, что промышленники хотели создать на базе нового министерства нечто вроде своего центрального штаба.

Обобщая высказанные на совещании требования промышленников, генерал Томас в заключительном слове заявил: «Подытоживая прения, следует констатировать, что здесь, главным образом, было выражено желание создать четкое и единое руководство, иначе невозможно выполнять требования государства, во всяком случае, выполнять их в срок».

Итак, можно считать установленным, что министерство вооружения и боеприпасов было создано по прямому требованию монополистов. В дальнейшем его функции все больше расширялись. Министерство Шпеера шаг за шагом присваивало себе прерогативы, /225/ которые раньше принадлежали министерству экономики, ведомству военной экономики и вооружения и отчасти также министерству труда. Новое министерство превратилось в главный оплот монополий, через него они осуществляли свою ведущую роль в военной промышленности. Оно опиралось в своей деятельности на имперские объединения промышленников, на главные комитеты, осуществлявшие контроль над отдельными видами военной продукции, и на «ринги», органы, руководившие производственной деятельностью различных отраслей военной промышленности и существовавшие параллельно с имперскими объединениями.

Какую же роль во всей этой системе играло правительственное ведомство по четырехлетнему плану, созданное в 1936 году Гитлером? Оно осуществляло свою деятельность через генеральных уполномоченных, которые в первые годы (1936—1939) следили за переключением промышленности на военные рельсы. Но говорить, что оно выполняло решающие функции по управлению экономикой, не приходится. Поэтому версия о том, что именно в 1936 году Гитлер подчинил себе промышленников не основательна.

Окончательно вся сложная, неповоротливая, бюрократическая система руководства народным хозяйством «третьего рейха» сложилась только к 1943 году. Его и можно считать кульминационным пунктом процесса сращивания государства с монополиями в Германии.

Вот список лиц, которые возглавляли наиболее важные имперские объединения, главные комитеты и «ринги»:

Имперское объединение железа. Председатель Герман Рехлинг (глава концерна), первый заместитель Альфрид Крупп, второй заместитель Вальтер Роланд («Ферейнигте штальверке»).

Имперское объединение угля. Председатель Пауль Плейгер (глава концерна «Герман Герингверке»), первый заместитель Генрих Ниссельман (концерн «Пройсаг»), члены руководства Фридрих Флик, Эрнст Тенгельман, Альфрид Крупп.

Главные комитеты. Вооружения — Артур Тикс («Ферейнигте штальверке»); по военному судостроению — Рудольф Блом (концерн «Блом унд Фосс»); /226/ по оборудованию самолетов — Ганс Гейне (АЭГ); по средствам связи — Вильгельм Цанген.

«Ринги». Железо — Герман Рехлинг; электротехника — Фридрих Люшен («Сименс») и т. д.

Документами доказано, что роль этих и других магнатов промышленности отнюдь не ограничивалась исполнением приказов Гитлера (что, кстати, само по себе делало их соучастниками агрессивных, грабительских актов нацистского государства). Так, например, уже в марте 1935 года концерн «ИГ Фарбениндустри» предложил разработать мобилизационный план для промышленности на случай войны. В меморандуме, адресованном военному министерству, говорилось о необходимости «включить всю промышленность, транспорт, мелкие предприятия и ремесленников, а также сельское хозяйство в рамки всеохватывающей системы военной экономики». Там же говорилось о том, что настало время составить как общий «хозяйственно-мобилизационный» план, так и план для каждого промышленного предприятия.

17 августа 1936 года Рехлинг направил Гитлеру свой известный меморандум, озаглавленный «Предложения для подготовки к войне и их проведение в жизнь». В нем были перечислены конкретные мероприятия, направленные на переключение всего народного хозяйства Германии на военные рельсы.

Интересно сопоставить некоторые мысли, высказанные Рехлингом, с точкой зрения Гитлера, которая была им изложена в меморандуме от 26 августа 1936 года о четырехлетнем плане.

Рехлинг писал: «Вывод из моих соображений таков: война почти неминуема; важен вопрос лишь о том, когда она возникнет... Во всяком случае, мы должны считаться с таким конфликтом и всеми средствами готовиться к нему, ибо война будет борьбой за наше существование».

А вот что писал девять дней спустя Гитлер: «Цель этого меморандума заключается не в том, чтобы заниматься пророчеством относительно срока, когда положение в Европе приведет к открытому кризису. В этих строках я хотел бы выразить свое убеждение в том, что кризиса не миновать, что он наступит и что Германия обязана обеспечить свое существование в катастрофе всеми доступными ей средствами». /227/

Нельзя считать такое совпадение случайностью. Нет сомнения, что многие мысли фюрера, а тем более действия нацистской администрации были инспирированы крупными магнатами. Во всяком случае, в свете приведенных выше документов генезис четырехлетнего плана, представлявший собой план подготовки народного хозяйства к войне, выглядит совсем не так, как он изображается в некоторых послевоенных произведениях немецких авторов.

Промышленники действовали заодно с Гитлером. Больше того: после начала войны они во многих случаях брали на себя ведущую роль в освоении оккупированных территорий. Документы, имеющиеся в распоряжении историка на этот счет, необозримы. Возьмем хотя бы протокол заседания большого совета «имперской группы промышленности» 3 октября 1940 года, посвященный вопросам создания «европейского хозяйственного пространства». На заседании выступил нацистский функционер Густав Шлюттерер и сказал о роли промышленников: «Господа! Из моих рассуждений насчет этой проблемы вы должны сделать вывод, что мы представляем себе создание большого европейского экономического пространства в основном как результат инициативы самих промышленников... То, что мы при этом будем помогать вам и направлять развитие событий — само собой разумеется. Но я хотел бы здесь с особой настойчивостью подчеркнуть, что большое европейское экономическое пространство является делом самих промышленников...» Монополист Вильгельм Цанген заявил в ответ: «Если вы считаете, что это управление («экономическими пространствами» Европы. — Авт.) должно осуществляться без вашего вмешательства в решение экономических проблем, как вы только что об этом сказали, вы, как и до сих пор, будете иметь нашу полную поддержку».

Промышленники играли ведущую роль и в присвоении советских промышленных предприятий, и в грабеже собственности Советского Союза. 29 апреля 1941 года состоялось совещание у Гитлера, посвященное «экономическому освоению» советских территорий после нападения на Советский Союз. На нем был создан специальный «экономический штаб Ольденбург» под руководством генерал-лейтенанта Шуберта. Он делился на пять «хозяйственных инспекций», /228/ 23 «хозяйственные команды» и 12 «внешних представительств», которые должны были взять на себя управление экономикой оккупированных советских территорий. Во всех этих «инспекциях», «командах» и «представительствах» хозяйничали крупные монополисты и их уполномоченные. Вот краткая запись итогов заседания статс-секретарей, созванного «экономическим штабом Ольденбург» 2 мая 1941 года: «1. Войну можно будет продолжать лишь в том случае, если на третьем году весь вермахт будет питаться за счет продовольствия из России. 2. Нет сомнения, что при этом миллионы людей в самой России умрут от голода, так как мы выкачаем из страны все, что нам необходимо».

Да, «заслуги» промышленников перед нацистским руководством безмерны. Столь же безмерна их вина перед народами Европы. Что касается «заслуг», то они нашли свое отражение в том, что сам Гитлер и его министры неоднократно отмечали крупных монополистов, публично выражали им свою благодарность, присваивали титул «фюрер имперской промышленности», награждали высокими орденами империи. 5 июня 1943 года Шпеер по поручению Гитлера в берлинском Спортпаласте устроил публичное чествование крупнейших представителей монополистического капитала. «Народ вправе, — сказал он, — знать тех людей, которые совершили огромный трудовой подвиг. Ведущие умы промышленности, такие, как Плейгер, который руководит всей угольной промышленностью, Краху, преобразовавший весь химический сектор в соответствии в нуждами войны, Рехлинг, своей энергией и большим опытом доведший производство железа до рекордного уровня...[62] в тесном согласии и сотрудничестве с вермахтом завершили этот гигантский труд».

Следовало бы специально отметить роль германских банкиров в создании гитлеровской военной машины и осуществлении нацистской агрессии. Приведем лишь отрывок из допроса Курта фон Шредера, совладельца известного банковского дома Штейна, на Нюрнбергском процессе.

Вопрос. Имели ли, по вашему мнению, крупные берлинские банки большое влияние и осуществляли ли /229/ они контроль над экономической жизнью страны и над германским правительством?

Ответ. Имели даже слишком большое!.. Особенно в последние годы влияние крупных банков на германскую промышленность достигло таких размеров, что вряд ли существовала область промышленного производства, которая не находилась бы под их контролем...

Вопрос. Не оказывали ли крупные банки... огромное воздействие на партию, поскольку партия играла в Германии господствующую роль и в решающей степени контролировала правительство?

Ответ. Они оказывали колоссальное воздействие на партию и правительство. Де-факто крупные банки были тогда вторым правительством».

В книге Франца Неймана «Бегемот. Структура и практика национал-социализма. 1933—1944»,[63] изданной в 1977 году во Франкфурте-на-Майне, подробно освещается вопрос о взаимоотношениях Гитлера с промышленниками после прихода нацистов к власти. Как автор книги, так и автор послесловия к ней, западногерманский историк Герт Шефер, указывают, что в нацистской Германии наметилась явная тенденция к слиянию власти финансовой олигархии с нацистской партийной бюрократией. «Маленькая группа могущественных монополистов, — пишет Франц Нейман,— все больше сращивалась с группой партийных руководителей, образуя единый блок, который владел как орудиями производства, так и орудиями власти». Симбиоз этот, по мнению Герта Шефера, привел к «единой системе власти и угнетения» в гитлеровской Германии. Промышленники вместе с нацистскими руководителями навязали свою систему всему германскому народу.

Мы далеки от мысли, что во всех областях и на всех этапах, несмотря на симбиоз, между гитлеровским бюрократическим аппаратом и промышленниками существовали «гармоничные отношения». В правящем /230/ лагере нацистской Германии происходила внутренняя борьба, характерная для любой капиталистической страны в современную эпоху. Созданная система удовлетворяла больше всего представителей самых крупных монополий, членов трехсот семейств, фактически управлявших экономикой Германии. Среди владельцев менее крупных предприятий жесткая регламентация, введенная Гитлером при прямом участии крупных монополий, не пользовалась особыми симпатиями. Были случаи резких столкновений между отдельными промышленниками и руководителями как государственных экономических органов, так и органов самоуправления промышленников. Критику вызывало и то обстоятельство, что в итоге многочисленных реорганизаций возникла гигантская, дорогостоящая, неповоротливая бюрократическая машина, во многих случаях мешавшая производству. В целом эта машина работала с большими издержками. Много времени занимали всякие бюрократические формальности, проверки, писанина, согласование. Но все это отступало на задний план перед задачей создания такой системы, которая подчинила бы всю экономику узкой клике монополистов и нацистских партийных бюрократов и обеспечила бы полную милитаризацию страны.

Прямое несогласие промышленников с Гитлером возникло лишь на последнем этапе войны, когда явственно замаячил призрак разгрома нацизма. А особенно в последние месяцы в связи с так называемым «приказом Нерона» о разрушении всех важных промышленных объектов в районах Германии, откуда вынуждены были отступать германские войска. Приказ этот был издан Гитлером 19 марта 1945 года и прямо покушался на святая святых — собственность крупных монополистов. Осуществить его значило лишить монополии их базы в послевоенное время.

И тут промышленники проявили твердость. Против приказа открыто запротестовал Альберт Шпеер. 29 марта он направил Гитлеру письмо, в котором писал: «Я не могу верить в успех нашего доброго дела, если мы в эти решающие месяцы одновременно будем разрушать основы существования нашего народа... Прошу поэтому, чтобы Вы отказались от этого акта вандализма... Военные удары, обрушившиеся на Германию в последние недели, потрясли ее до основания. Теперь /231/ уже не в нашей власти определить, куда повернется судьба».

Насколько нам известно, это единственный случай, когда крупный нацистский чиновник в письменной форме выразил свое несогласие с фюрером и потребовал от него отмены принятого решения. Такая дерзость могла окончиться лишь одним — смертным приговором. Но министр не был наказан. Гитлер закрыл глаза на его письмо. И Шпеер получил возможность действовать в противовес указанию фюрера, саботируя выполнение его приказа.

Как это делалось? Довольно просто, но ловко. Еще до приказа «Нерон» Шпеер назначил «уполномоченных по делам военной промышленности», которые были наделены чрезвычайными правами. Уполномоченными, например, были назначены в Рейнско-Рурской области Феглер, в Верхней Силезии и так называемом «протекторате Богемия и Моравия» — председатель правления горнорудной компании «Берг унд хюттенверксгезельшафт» и т. д. Район Берлин — Бранденбург Шпеер оставил за собой. В ведение уполномоченных входило, в частности, проведение всех мероприятий по эвакуации и выведению из строя промышленных предприятий. Теперь именно этим уполномоченным Шпеер поручил осуществление приказа Гитлера. В распоряжении министра подчеркивалось: «Полное разрушение самых важных предприятий либо существенных частей их проводится только по моему распоряжению. Эти предприятия будут названы мною в соответствующем документе, который будет передан председателям комиссий или подкомиссий по делам военной промышленности...»

Практически распоряжение Шпеера означало отмену приказа Гитлера, ибо оно передало дело разрушения крупных предприятий в руки самих промышленников — собственников этих предприятий. Приказ Гитлера так и не был выполнен — промышленники «переиграли» своего фюрера.

Сильнее и хитрее фюрера промышленники оказались и в другом важном вопросе — в деле планирования на послевоенное время. В то время как в 1943—1945 годах Гитлер продолжал строить проекты создания европейской и даже мировой фашистской империи, крупные промышленники втихомолку лелеяли /232/ совсем иные планы — они намеревались сохранить свое господство после поражения Германии. Некий штурмбанфюрер СС Бакхауз писал 26 августа 1944 года личному референту Гиммлера штандартенфюреру СС Брандту: «Имперский уполномоченный Беренс позавчера был в гостях у доктора Унгевиттера из «имперской группы химии». Унгевиттер рассказал ему о некоторых практических шагах крупных концернов, которые, по моему мнению, являются прямой изменой родине... В частности, Унгевиттер... утверждал, что крупные промышленные фирмы, пренебрегая задачами военного производства, переключаются на мирную продукцию и что ведущие люди в промышленности выступают против фюрера». Ссылаясь далее на беседу одной «старой национал-социалистки» с руководящим деятелем фирмы «Винтерсхалль» Вертманом, Бакхауз продолжал: «Директор Вертман открыто заявил ей, что... промышленники считают войну проигранной и что нынешнее государство рухнет. Поэтому они стремятся уже теперь завязать связи с заграницей».

Более подробные сведения о работе ведущих монополий в области послевоенного планирования сообщил заместитель председателя «имперской группы сталелитейной промышленности» Шталь группенфюреру СС Олендорфу 13 декабря 1944 года. Он указал, что с согласия Олендорфа «узкий рабочий кружок» в «имперской группе» занялся составлением широкой программы деятельности монополий после войны. Шталь подробно перечислил круг проблем, которыми занимался «рабочий кружок».

В стране, где любое высказывание о возможном поражении каралось смертной казнью, ведущие монополии активно занимались подготовкой программ на случай крушения нацистского рейха, причем органы безопасности были об этом частично информированы. Более того, дело не ограничивалось составлением меморандумов. 10 августа 1944 года в Страсбурге состоялась тайная конференция представителей ведущих монополий, на которой были согласованы послевоенные планы промышленников. На конференции присутствовали представителей фирм Круппа, Рехлинга, «Броун-Бовери», «Рейнметалл-Борзиг», Тиссена, Мессершмитта и др. Ораторы прямо говорили о мерах, вытекавших из неизбежного поражения Германии. А в /233/ это время нацисты гнали на убой сотни тысяч людей и вводили все новые и новые ограничения и террористические меры в тылу, выдвинув очередной лозунг: «Колеса должны вращаться для победы...»

Многие западные исследователи утверждают, что в конце жизни Гитлер мечтал расправиться с промышленниками. В своем логове в Восточной Пруссии он убивался, что не успел национализировать заводы и фабрики, железные дороги и электростанции и передать их Гиммлеру, обладавшему миллионами «рабов» и своими «шарашками».

Ну а сами промышленники? Принесли ли им неслыханные военные дивиденды и рабский труд спокойствие и стабильность, без которых невозможно процветание экономики?

Конечно нет! Часть территории Германии отошла от них навсегда, на другой части почти на 45 лет было огосударствлено все их добро. В целом военно-промышленный комплекс, вовлеченный в орбиту тоталитарного государства, просчитался — игры с дьяволом, с тиранией никогда не приводят к добру.

Кто-то сказал: деньги не пахнут. После войны многим немецким промышленникам пришлось, очевидно, раскаяться в том, что они поверили в эту «мудрость».

Были и процессы, подсудимыми на которых выступали представители самых видных «патрицианских» семей Германии. Деньги немецких промышленников пахли кровью, часть из них шла от «аризации» (присвоения заводов и фабрик еврейских владельцев), огромная часть от захватов на оккупированных территориях, попросту от грабежей, и большая часть от рабского труда сотен и сотен тысяч узников концлагерей, в том числе советских военнопленных, срок жизни которых был 3—4 месяца, если они попадали на военные заводы. И за все это пришлось расплачиваться! /234/


Примечания

56. 15 декабря 1980 года, т. е. через 47 лет после Леипцигского процесса, западноберлинский суд оправдал ван дер Люббе, казненного в 1934 году. В обосновании оправдательного приговора подчеркивается, что ван дер Люббе признан невиновным, поскольку весь процесс был вопиющим "правоизвращением" и "национал-социалистическим фарсом". Характерно, что в обосновании оправдательного приговора западногерманские судьи ссылаются также на Г. Димитрова, который, "несмотря на свою компетентность", "был существенно ущемлен в своих процессуальных правах".

57. В дальнейшем такие места заключения и пыток были ликвидированы, во-первых, потому, что они выполнили свое назначение, во-вторых, потому, что сами гитлеровцы испугались, как бы аппарат насилия не вышел из их повиновения - уж очень много власти получили рядовые бандиты. Еще оставшиеся в живых узники "диких" тюрем были переведены в официальные места заключения.

58. В Германии, пока там существовала многопартийная система, нацистам не удалось добиться большинства голосов избирателей и сформировать правительство на легальных основах. И это несмотря на то, что они монополизировали все средства пропаганды, бросили в концлагеря почти всех активистов коммунистической партии, терроризировали социал-демократическую партию и другие оппозиционные силы, развернули неслыханную по размаху, расходам и пропагандистскому шуму предвыборную кампанию.

59. Уже после прихода к власти Гитлер назвал НСДАП "рыцарским орденом", а Розенберг, подхватив это выражение, заявил, что вся "третья империя" является "немецким орденским государством", наподобие тевтонских рыцарских союзов.

60. Согласно закону от 7 апреля 1933 года так называемые имперские наместники стояли во главе всех земель за исключением Пруссии. Наместникам надлежало следить за соблюдением имперских законов.

61. Из крупных промышленников, замешанных в заговоре 20 июля 1944 года, погиб лишь один - Венцель-Тейченталь, которого нацисты приговорили к смертной казни.

62. Далее следуют многие фамилии: Вольф, Порше, Тикс, Роланд и др.

63. Книга немецкого эмигранта Франца Леопольда Неймана была впервые издана на английском языке в США в 1944 году. Написанная по свежим следам, она получила высокую оценку. Историк Г. Френкель называл ее "энциклопедией национал-социализма". Характерно, что этот труд опубликован лишь в 1977 году.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?