Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава VIII

В тот день на протяжении всего перехода я размышлял о партизанском лагере. Шел и припоминал все, что нам рассказывали о горах. Ведь для горожан горы были мифом, были, как я уже говорил раньше, символом. Я представлял себе лагерь, представлял Модесто, ну, какой он из себя, и гадал, был ли я с ним до того знаком. Словом, хотелось поскорее добраться до лагеря и все себе уяснить. Именно уяснить. Причем раз и навсегда. Познать изнутри все то, во имя чего работал почти шесть лет, не зная ни сна, ни отдыха. Так вот, если посреди этого ада, усталый и весь в грязи, при отсутствии элементарных удобств и с ноющим от боли телом я и был счастлив, то лишь от того, что наконец-то на своих двоих я добрался сюда и вот-вот лично увижу партизан, этих знаменитых людей, людей, подобных Че. Какие у них бороды? Как они готовят себе пищу? Как прошли бои, как они работают с крестьянами? Скоро я должен был попасть туда, где находилось все наиболее тщательно укрываемое и засекреченное, наиболее цельное и нетронутое, чем располагал СФНО, в его святая святых. Это было самое сердце Сандинистского фронта, фронта Карлоса Фонсеки и т.д. Карлоса, которого я так никогда и не видел. Вот что питало мою волю. Уж не знаю, что это было, проявление мачизма[1] или внутренняя необходимость подавать пример. Впрочем, полагаю, что более всего здесь проявилось глубокое чувство стыда, которое овладевало всеми нами и подстегивало меня, когда выматываясь на маршрутах, приходишь к выводу, что ты (поскольку физически слаб, и до гор выпивал да курил, /81/ а не занимался физзарядкой, а здесь взялся за сугубо мужской, лишь крестьянину по силам, труд) стал всем обузой. Я сознавал свою непригодность. И это после того, как я уже привык ходить во главе студенческих маршей и пешком добирался до Манагуа. Эдакий, понимаешь ли, герой в глазах девушек, а тут вдруг стал жалким ничтожеством. Хотя в глубинах души своей ты понимал, что должен превозмочь все. Лишь в иные моменты, когда на ногах начали появляться первые волдыри, а потом и раны, я, опускаясь на самое дно бессилия, считал, что ничего не выйдет. А тут еще эти синяки. Что ни шаг – то синяк. Во время перехода наступает такая минута, когда тело и одежда – словом, все, что ты несешь на себе, начинает жить как бы в одном ритме. Сердце бьется в том же ритме, что и патроны – те, что в заднем кармане брюк, и те, что привешены в платке сбоку к ремню, трут тебе ягодицу. Также в унисон пистолет шлепает по определенному месту. В общем, начинаешь понимать, что синяк от пистолета и синяк на ноге, как и стертые ягодицы и волдыри на ногах причиняют боль пульсирующую в унисон с биением сердца. Ты идешь — и всем телом, всем организмом ощущаешь (и на коже, и под кожей) болевые толчки. Измочаленный и усталый, ты так напряженно стараешься не поскользнуться, что буквально впиваешься глазами в то место, куда собираешься поставить ногу. То есть зрение, слух и биение сердца, ноющие синяки, боль в ноге, поставленной на землю, и боль от неудобно прилаженного пистолета и царапающих патронов – все это сливается воедино, в один приступ боли от каждого движения идущего человека. Тогда-то, в перерыве между приступами боли, распадающимися на все эти небольшие болезненные толчки, о которых я рассказываю, вновь и вновь вспоминаешь образы тех, кого покинул, и представляешь себе, какова же она, эта тайна, в которую ты проникаешь. Ты чувствуешь, что и это дается лишь преодолением еще одного приступа боли. Боли в сердце, боли в легких (дыхание выравнивается по приступам боли). Хотя внешне все это выглядит, словно человек просто идет. Меня ужасало, что вдруг кто-нибудь разглядит мое внутреннее состояние, и потому лез из себя, чтобы поэлегантнее сносить эти приступы боли. Сносить их как воин и партизан. Сносить по-рыцарски, мужественно и с доблестью. Таким образом, на это испытание /82/ я отвечал подчеркнутым самоутверждением своего мужского «я», опираясь при этом на привычку подавать пример, хотя здесь меня никто и не видел. Плюс к этому мне очень хотелось скорее встретиться с настоящими партизанами. Это служило мне поддержкой. Все здесь заключало в себе тайну, все было внове. Я внимательно наблюдал за крестьянами, за тем, как они все делают, чтобы потом так же делать самому. Вот кто-то сказал: «Давайте готовить пищу». А как и где? Ведь я думал, что следует разбить лагерь, а уж потом заботиться о пище. И где достать то, из чего ее готовить? И в чем? Где, к примеру, кастрюли? Или печь, ну ладно, хоть какой-никакой очажок. Какое наконец блюдо мы будем готовить?.. А надо заметить, что когда мы были в пути на марше, то до нас долетали какие-то рыкающие звуки. И мы подумали, что это ягуары. Я даже быстренько подсчитал, что их было не меньше трех и что их можно прикончить из пистолета пятью патронами. Ружье это, забитое грязью, – к черту! – думал я, а вот из револьвера я бы их – пам, пам – и точно шлепну. Уж крестьянин-то должен знать, что делать, когда сталкиваешься даже с пятью ягуарами. Но крестьянин-проводник сказал, дескать, ничего подобного. Это вовсе не ягуары, а обезьяны. Да, да, обязьяны, эти чертовы обезьяны-конго. Противные и смердящие, и мясо у них жесткое. К тому же оно страшно воняет! Но с голодухи кажется вкуснейшим. О, этот суп из обезьяны! Не суп, а супище. Его варят четыре часа. В общем, наш крестьянин сказал: «Подстрелим-ка обезьянку. Дайте мне ружье. Эухенио, вы, Эухенио, пошли со мной». О, как прекрасно было идти не по грязи и ничего не нести. Оставил я и забитое грязью ружье. Выложил из заднего кармана патроны. Правда, и руки, и ноги мои были абсолютно разбиты и делать дополнительные переходы я, что называется, не жаждал. Но дабы не показать свою усталость и также желая посмотреть, как все это делается, я все же пошел. Тогда-то я и увидел обезьян, их стаю, целую тучку обезьян, скакавших по кронам высоких-превысоких, метров в сто, сто с лишком, деревьев. Они сидели на ветках, перепрыгивали с кроны на крону. Да они просто бегали по веткам деревьев. А ведь обезьяна похожа на человека. Так-то. А теперь я расскажу об одном очень тяжелом воспоминании, связанном с обезьяной. Итак, /83/ ружье нацелено, и – паф, как я и говорил, невдалеке упала одна обезьяна. Знаешь, эдакий крупный экземпляр до полуметра, а то и до метра длиной. До этого я никогда не ел обезьян. Но брезгливым я тоже никогда не был, а в партизаны уходил и вовсе готовый есть все, что угодно. Но голода в тот момент я не испытывал. Мы вообще есть не хотели; первоначально в горах нам почему-то было больно глотать. К тому же я обнаружил, что обезьяны так же разглядывают людей, как и люди их. Так вот, крестьянин выстрелил в обезьяну, она ойкнула и упала. А ее сородичи запрыгали, ломая под собой ветви; ведь весят обезьяны до 35 килограммов, а иногда и более. А надо сказать, что впервые в жизни я увидел обезьяну вблизи в детстве, когда бывал у бабушки. Это была маленькая обезьянка, приближаться к которой тогда я боялся. Теперь же я разглядывал обезьяну вплотную и обнаружил, что у нее старушечье личико. Черт побери, именно старушечье. И при этом тельце ребенка. Ну, мы донесли ее до нашей стоянки. А теперь-то что с ней делать и как избавиться от шерсти? Где и как это сделать? И какая приправа здесь подойдет! Но понемногу всему научишься. Приволокли мы обезьянку на пяти сложенных вместе листьях платанильи, напоминающей чагуите[2] (срезал их я). Я рассчитывал, что теперь-то мы, натянув тенты, отоспимся. Все: и трава, и лес – было мокрым. Тут я обратил внимание, что наш крестьянин начал мачете вырубать в зарослях пятачок размером примерно в квадратный метр и... снимать верхний, пропитанный влагой слой почвы, докапываясь до сухой земли. «Эй, парень, сходи-ка поищи мне несколько камней. Их полно в ущелье». Ну, ребята сходили и принесли камни. «Нет, эти не подходят; несите еще». Но поскольку это была наша первая ночь «в партизанах» и к тому же мы встречали ее на привале, а не в пути, то наступили радостные мгновения. Все мы ощущали себя мужчинами и партизанами. Конечно, я совершал походы в бойскаутах с Хуаном Хосе Кесадой. Но то было совсем другое. Ныне присутствовал «фактор» гвардии, и если бы она появилась, то мы должны были вступить с ней в бой. Нет, только представь себе? /84/ Ведь никто из нас не выбрался бы оттуда живым. В лучшем случае наш проводник, поскольку он-то сумел бы убежать. Так вот, он сказал: «Положите камень сюда». Ну, мы ухватились за тушку обезьяны, а он отложил в сторону листья, которые держал в руке, и мы начали сбривать шерсть под аккомпанемент поливавшего нас дождя. Извлекали мы и водившихся у обезьяны паразитов. Про себя-то мы отметили, что она похожа на ребенка, но не говорили об этом вслух, чтобы нас не приняли за боязливых женщин или не подумали, что нас тошнит. Крестьянин не промыл, а только чуть сполоснул разрубленную на куски обезьянку и бросил их в котелок, куда мы налили воды и добавили щепотку соли. Вода в котелке была прозрачной и в мелких крапинках крови, поскольку мясо-то промыто не было. Теперь дело было за дровами. Как, черт побери, мы будем готовить пищу, если дрова сырые? Но проводник сходил и принес дрова. Понятно, они-то разбираются, какие дрова будут гореть. Он обстругивал мокрую древесину, пока не доходил до остававшейся сухой сердцевины. Благо, кора не была пористой и насквозь все не промокало. А как разжечь огонь? Спичкой? Ерунда, одной спичкой там не обойдешься. И вот мы пристально наблюдаем за всем происходящим. Позднее и мы стали мастерами разжигания огня в горах. Лучше всего это удавалось Давиду Бланко. Он делал это виртуозно и разве что в воде не смог бы развести огонь. Он зажигал огонь в грязи и среди луж. Даже когда все вокруг, в том числе и сам он, промокало насквозь. Это подлинное искусство – развести огонь в горах. Там огонь зажечь труднее, чем даже распалить женщину. Так вот, крестьянин настругал деревянных щепок, превратив их в горку тонюсеньких лучиночек. После этого начался процесс укладывания щепы. В центре – сухая древесная стружка, лучинки. Кстати, еще до начала всех этих манипуляций мы натянули пластиковый тент, чтобы не мешал дождь. Пожалуй, это было самое сухое место на сотни километров вокруг. Щепки обкладывались деревяшками покрупнее и так далее. Затем берется клочок бумаги или кусок подошвенной резины (она хорошо зажигается спичкой). Этот кусок подошвы от старого ботинка, который обычно носишь в своем вещмешке, поджигается. И тогда на сухую стружку падал кусок подожженной резины, поджигая в свою очередь и все щепки. По мере того как разгорается огонь, /85/ пламя возникает и там, где было мокро, охватывая деревяшки покрупнее. Потом и поверить нельзя, что здесь вот мог гореть огонь. Ну, мы поставили на дрова наполненный холодной водой котелок, и скоро она начала кипеть. Тут мы включили радио и стали слушать последние новости. Слышно почти ничего не было, хотя у нас была антенна, которую мы развесили по деревьям. Вот так мы все и сидели у огня, болтая всякую ерунду, и, поскольку сдерживать себя больше уже не могли, расспрашивали нашего крестьянина, сколько человек было в партизанском отряде, какие у них были псевдонимы, какой путь нам еще предстоит. Так мы беседовали часа три и слушали по залепленному грязью приемнику передачи радиостанции «Ла Корпорасьон». (В то время ее передачи не были враждебны делу народа.) А когда мы услышали: «Время – пять часов ноль-ноль минут», то подумали, что когда там станет известно, куда все мы подевались, это вызовет потрясение. Там поймут, кто же возглавлял борьбу... Эх, парень, парень, если бы наши девочки знали... Но они не знали, поскольку им было сказано, что речь идет об учебе за границей. Кто-то, конечно, сказал правду. Впрочем, ладно. Что же до супа, то... у каждого был свой котелок. Голода мы не испытывали, но как же было не есть, если еда стоила таких усилий. И потом, она была горячей, а это пробудило у нас аппетит. Мы начали есть, и блюдо из обезьяны показалось нам просто великолепным... да-да... это я говорю точно... /86/


Примечания

1. Преувеличенное утверждение господства мужчины во всех сферах жизни, мужского начала вообще, характерное для основывающегося на фундаменталистских (религиозных) традициях образа мышления.

2. Платанилья, чагуите – тропические растения, похожие на пальму.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Александр Воронский
За живой и мёртвой водой
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?