Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Битва под Москвой

Враг у ворот столицы

Первыми назвали «решающей» битву за Москву сами нацисты. Гитлер дважды употребил это слово: в директиве от 6 сентября о подготовке наступления и в день начала штурма в воззвании к войскам[1].

Поначалу все обещало немцам новую блистательную победу. Им удалось создать на данном участке фронта превосходство в силах над противником; их козырем продолжали быть танковые клинья, поддержанные крупными силами авиации. Благодаря большой мобильности своих войск германским генералам еще раз удалось прорвать советскую оборону. Танки Гудериана проникли в глубину расположения советских войск. Одна немецкая моторизованная колонна захватила Орел, причем настолько неожиданно для защитников, что в момент появления наступающих по улицам города еще ездили трамваи[2]. Другая группировка повернула фронтом на Брянск и окружила две советские армии, находившиеся под командованием генерала Еременко. Еще более тяжелая ситуация сложилась на северном участке наступления немцев. Здесь две другие их танковые колонны под командованием генералов Гота и Гёпнера взяли в клещи Вязьму и замкнули в мешке большую часть четырех других советских армий. Один немецкий генерал назвал всю эту операцию «хрестоматийной»[3].

После киевской катастрофы еще одно подобное поражение грозило стать роковым для Советского Союза. Начались, как их после определят советские историки, «самые мрачные и грозные дни в истории нашей Родины»[4], Гитлер также был убежден, что игра выиграна: его пропаганда возвестила, что противник на востоке уничтожен; он лично отдал приказ о формировании специальной команды, которой предстояло стереть Кремль с лица земли[5].

Сила, инициатива и технический опыт были тогда целиком на стороне немцев, чем и объяснялся их успех. Но определенная и немалая часть ответственности лежала и на советском командовании, которое еще раз оказалось захваченным врасплох. Позже кто было признано советскими военачальниками в ходе скрытой полемики по поводу того, на ком именно лежала вина за главные из совершенных ошибок[6]. Приказ о сосредоточении самого серьезного внимания на организации глубоко эшелонированной обороны был отдан слишком поздно[7]. Вплоть до самого последнего момента и указаниях войскам оборонительные задачи переплетались с задачами наступательными. Намерения нацистов не были вовремя разгаданы. В довершение всего советские войска были неудачно сгруппированы: немецкий удар обрушился на три группы армий, находившиеся /39/ под разным командованием (Западный фронт — под командованием Конева, Резервный фронт — Буденного, Брянский фронт — Еременко) и плохо скоординированные между собой. Попытки отступления были предприняты с опозданием и не дали результата из-за быстрого маневрирования вражеских войск[8].

Как и в момент начала войны, возникло положение, когда больше не было сплошной линии советской обороны; но на этот раз дело происходило не на дальних западных границах, а в немногих сотнях километров от Москвы. Столица внезапно оказалась без защиты. Трое из правительственных деятелей самого высокого ранга — Молотов, Ворошилов и Василевский — срочно выехали на места, чтобы лично установить, что же происходит[9]. Сталин был простужен, лежал с температурой. 5 октября, после того как не смог даже получить точной картины военной обстановки, он вызвал из Ленинграда Жукова[I], куда тот был направлен месяцем раньше с задачей остановить наступление немцев. Но и Жукову, отправившемуся в район боевых действий, пришлось немало потрудиться, прежде чем он отыскал штабы командующих фронтами[10]. Генерал Рокоссовский, которого Конев отозвал с передовой, с тем чтобы он принял командование над дивизиями второго эшелона, способными предотвратить прорыв врага в глубь советской обороны, оказался в Вязьме без войск в тот момент, когда в город уже ворвались немецкие танки, и чуть не попал в плен[11].

Заблаговременно готовилась оборонительная линия на уровне Можайска, но работы по ее сооружению были выполнены лишь на 40%[12]. Главная же трудность заключалась в поисках и сосредоточении военных сил, которые могли бы удерживать ее. Разрозненные части, еще годные для защиты столицы, были объединены в едином Западном фронте, командовать которым был назначен Жуков. Он принял на себя задачу отстоять Москву в обстоятельствах, которые почти исключали всякую надежду. Противник продолжал наступать: 12 октября немцы захватили Калугу, 14-го — Калинин. Еще один рывок — и они будут в Москве. Но именно теперь, когда они приближались к самой желанной из целей, они с горьким недоумением вынуждены были констатировать, что боеспособность и морально-политический дух Красной Армии еще не были сломлены.

Оказавшаяся во фронтовом тылу Москва переживала тем временем драму, причем дальнейшая судьба войны зависела от ее исхода не меньше, чем от результатов борьбы на поле боя. Дороги, ведущие к городу, были забиты беженцами из районов, оставленных во время отступления. Немало генералов вспоминают, что в те дни им приходилось не раз слышать горькие упреки от простых людей. Командующему армией Лелюшенко пожилая крестьянка сурово сказала: /40/ «Вы, видать, большой начальник... Смотри!.. Народ не простит, если Москву сдадите!» Еще резче выразился старый, прикованный с постели крестьянин, упрекнувший Рокоссовского: «Сами вы уходите, и нас бросаете. Нас оставляете врагу, ведь мы для Красной Армии отдавали все и последнюю рубашку не пожалели бы... Если бы не эта проклятая болезнь, ушел бы защищать Россию»[13]. Почти полмиллиона жителей Москвы и окрестных районов, мобилизованные на сооружение оборонительных рубежей, днем и ночью рыли окопы и возводили другие оборонительные объекты. Три четверти из них были женщины. Жуков в своих воспоминаниях отдал дань уважения их нечеловеческому труду, тому героическому упорству, с каким они перетаскивали в те дни своими слабыми руками тысячи тонн грунта, вязкого от осенних дождей и оттого еще более тяжелого[14].

Но как ни была сильна воля отстоять столицу, осторожность побудила правительство принять меры на тот случай, если ее все-таки придется оставить. 14 октября было принято решение эвакуировать все, что не было жизненно необходимым для ведения вооруженной борьбы: дипломатический корпус, большую часть аппарата наркоматов, Коминтерн, наиболее ценное оборудование заводов и фабрик. По Москве поползли слухи, что город обречен. Прокатилась волна паники, достигшая максимального размаха 16 октября. Поезда брали штурмом. Множество жителей, в том числе руководящих работников и служащих, пытались (независимо от того, было ли у них на это разрешение) уехать на любом транспорте: автомобилях, телегах — на чем угодно. То был самый критический момент обороны Москвы. Город казался осужденным на гибель: остановились трамваи и весь общественный транспорт, закрылись магазины и даже булочные[15].

Правительство, к счастью, реагировало решительно и энергично. 17 октября Щербаков, один из новых секретарей ЦК партии, выдвинувшийся в самые последние годы перед войной, в выступлении по радио объявил, что Сталин остался в городе. «За Москву, — добавил Щербаков, — будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови»[16]. Было выпущено обращение к рабочим, коммунистам. 19 октября, когда стало ясно, что этой меры недостаточно, было введено осадное положение. Поддержание порядка и непосредственная защита города были доверены войскам НКВД под командованием генерала Артемьева. Нарушители его распоряжений подлежали аресту и немедленному преданию суду военного трибунала. «Провокаторов», сеющих смуту, «шпионов и прочих агентов врага» предписывалось расстреливать на месте[17].

Подход дальневосточных дивизий

Еще более тяжелое сражение разворачивалось тем временем на подступах к столице. Осуществленный немцами прорыв давал им, конечно, большое тактическое преимущество, но при всем своем значении /41/ не носил решающего характера. Мобилизовав остатки сил, Красная Армия постепенно сумела восстановить линию обороны. Попавшие в окружение войска продолжали сражаться, сковывая крупные силы противника. Предпринимавшиеся ими попытки прорыва дали несколько лучшие результаты у Брянска, чем у Вязьмы. Но и в том и в другом случаях потери были чрезвычайно велики, и лишь сильно обескровленные части смогли воссоединиться с основными силами. Вышедших из окружения тут же направляли на передовую[18]. Для защиты Москвы войска снимались с других фронтов и даже из-под осажденного Ленинграда. В бой были брошены слабые дивизии ополчения. Навстречу Гудериану были выдвинуты две танковые бригады, укомплектованные танками последней модели: им удалось временно остановить наступающих в районе Мценска. Но и после мобилизации всех этих резервов проходивший через Можайск оборонительный рубеж удерживался в середине октября лишь редкой цепочкой войск, насчитывавших в общей сложности 90 тыс. человек[19].

Здесь-то на помощь Москве и пришли знаменитые дальневосточные части, остававшиеся вплоть до этого момента главным образом на границе с Маньчжурией на случай возможного нападения японцев. У Жукова еще в июле возникала мысль об их частичном использовании[20]. Но, несмотря на подписанный с Японией в апреле договор о нейтралитете, московские руководители продолжали с недоверием относиться к намерениям Токио (и, нужно сказать, не без оснований). Если в октябре они сочли возможным рискнуть, то это было продиктовано не только властной необходимостью отстоять столицу, но и донесениями их тайного агента в Токио Рихарда Зорге. В его радиограммах говорилось о принятом японцами решении предпринять наступление в южной части Тихого океана и о более чем вероятном начале войны с Америкой и одновременно исключалась возможность их нападения на Сибирь в текущем году[21].

Точная численность войск, переброшенных с Дальнего Востока, советскими источниками не сообщается. В одном из них уточняется лишь, что в целом с момента начала войны и до 1 декабря на запад было перемещено 17 дивизий — главным образом во время битвы за Москву[22]. Впрочем, возможно, еще важнее численности было качество этих подкреплений. В силу постоянного состояния скрытой войны на дальневосточных границах СССР войска, дислоцированные в этих далеких районах, всегда отличались лучшей боевой подготовкой по сравнению с войсками западных округов. То были хорошо обученные и оснащенные части, полностью укомплектованные людьми и вооружением, привыкшие смело действовать на поле боя. Их вклад в битву под Москвой был решающим. Среди наиболее отличившихся в этом сражении дивизий многие прибыли с востока: например, прославленная 316-я дивизия генерала Панфилова, укомплектованная преимущественно казахами, которая удерживала Волоколамское шоссе; 32-я дивизия генерала Полосухина, сражавшаяся на историческом /42/ Бородинском поле; 78-я дивизия генерала Белобородова[23].

Этими силами советское командование смогло остановить немецкое наступление. Оно умело использовало также природные условия: леса и многочисленные реки служили естественными преградами для наступающих. Осенние дожди превратили почву в сплошное море грязи, в котором вязли колеса машин, лафеты, повозки вместе с лошадьми. Немцам пришлось сконцентрировать давление своих моторизованных частей вдоль шоссейных и железных дорог, сходящихся к Москве. Советские войска сумели создать на этих дорогах глубоко эшелонированную оборону, на рубежах которой за каждый метр шла яростная борьба. Сооруженные лихорадочным трудом гражданского населения траншеи и оборонительные укрепления, минные поля — все это хорошо помогало обороняющимся. Небольшие городки Кубинка, Наро-Фоминск, Серпухов превратились в опорные пункты новой линии обороны. На юге оплотом сопротивления стал старинный промышленный город Тула, к которому Гудериан подошел вплотную, пробив наконец заслон у Мценска. Немалая заслуга в организации обороны Тулы принадлежит рабочим полкам, которые крепкая местная партийная организация сумела сформировать, вооружить и послать в бой[24].

Мы подходим здесь к основному фактору, определившему исход битвы за Москву. Решимость отстоять столицу передалась от руководителей к народу, солдатам. Перед лицом наглого вражеского натиска войска требовали более энергичного отпора и хотели, чтобы командование сумело организовать этот отпор. В историю войны вошло немало индивидуальных и групповых подвигов, вписанных в легендарный послужной список Советской Армии. Но наиболее прославленные случаи — это лишь отдельные (хотя, разумеется, достойные навечно остаться в памяти) эпизоды поразительной стойкости всего народа, его коллективного мужества. Кое-кто из немецких генералов после войны задавался вопросом, что произошло бы, если бы Москва пала. И некоторые из них отвечали, что сопротивление все равно продолжалось бы[25]. Понятно, что вопрос чисто гипотетический, но в рамках этой гипотезы ответ, вероятно, правильный. Не следует вместе с тем недооценивать важности Москвы, Она представляла собой не только крупнейший экономический и стратегический центр, поскольку была главным узлом, коммуникаций всей европейской части России: огромно было ее морально-политическое значение центра, воодушевлявшего весь народ на борьбу. Москва не должна была пасть, потому что народ не мог смириться с этой мыслью. Одним из девизов всего сражения сделались поэтому слова: «Дальше отступать некуда». Они означали, что за Москвой для ее защитников не было места. Речь шла, пожалуй, не столько о военном или политическом приказе, сколько о своего рода гражданском императиве[26].

И Москва не пала. После паники в середине октября город приобрел другой облик. Два миллиона жителей были по тем или /43/ иным причинам эвакуированы[27]. Оставшееся, вдвое сократившееся население практически было мобилизовано наравне с военнослужащими. На продолжавших действовать фабриках и заводах рабочие трудились для фронта, выстаивая у станков по 12 и даже по 18 часов в сутки. Изменился внешний вид города: он стал «суровым, воинственным и героическим»[28]. Поперек улиц выстроились ряды «ежей» и противотанковых надолб. В воздухе висели аэростаты противовоздушной обороны. После потерь, понесенных в начале войны, советская авиация только-только начинала оправляться. Почти вся она была сосредоточена у Москвы, что гарантировало городу действенную и надежную защиту с воздуха: лишь 3% вражеских самолетов смогло прорваться к намеченным объектам[29].

Немцы отброшены

К концу октября германское наступление, докатившись до рубежей всего в нескольких десятках километров от столицы, выдохлось в непрерывных фронтальных столкновениях настолько, что немцам пришлось сделать перерыв в наступательных операциях. Москва смогла перевести дыхание. Сталин воспользовался этим для проведения впечатляющего политико-пропагандистского мероприятия. Он спросил у Жукова, может ли тот гарантировать продление передышки на несколько дней, и, получив заверения, решил назначить на 6 и 7 ноября традиционное празднование годовщины революции в Москве[30]. Вечером 6-го состоялось — правда, не в Большом театре, как обычно, а в подземном зале станции метро «Маяковская» — торжественное собрание, на котором.Сталин выступил с речью. Утром следующего дня на Красной площади, припорошенной первым снегом, был проведен военный парад. По площади прошли только что сформированные, полностью снаряженные войска, которые затем отправились прямо на фронт. Сталин обратился к ним с речью. Эти два выступления оказали большое влияние на моральное состояние народа и армии[31]. То было подтверждение, что Сталин действительно остается в Москве, что город, следовательно, способен защищаться, мало того — бросает вызов врагу, находящемуся у его порога. То был жест, способный поразить коллективное воображение и вдохнуть новый запас мужества всему народу.

Сталин еще больше усилил эти факторы в двух произнесенных им по этому поводу речах. Он высмеял ошибочные расчеты гитлеровского правительства, которое задумало уничтожить СССР за какую-нибудь пару месяцев «блицкрига», недооценив прочности советского строя и его вооруженных сил и надеясь — ошибочно надеясь, добавил Сталин, — что оно сможет опереться на молчаливое сочувствие западных держав. Он объяснил советские неудачи тем фактом, что СССР временно сражается в одиночку с вооруженными силами фашистской коалиции, подмявшей под себя всю Европу. Впервые он подверг публичному анализу национал-социалистскую /44/ идеологию, объяснив, что в действительности в ней нет ничего национального и ничего социалистического, а что содержанием ее является империализм: «Партия гитлеровцев есть партия империалистов, притом наиболее хищнических и разбойничьих империалистов среди всех империалистов мира»[II]. В подтверждение своей мысли Сталин привел отрывки из инструкций немецким солдатам. В особенности же он — и в этом состояла суть его речей — усилил свой призыв к специфически русскому патриотизму, русской национальной гордости.

«И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных, — сказал Сталин о нацистах, — имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!..»[32].

«Немецкие захватчики, — добавил он, — хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же... они ее получат. Отныне наша задача... будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей родины в качестве ее оккупантов.

Никакой пощады немецким оккупантам!

Смерть немецким оккупантам!»[33].

Днем позже, обращаясь к солдатам на Красной площади, Сталин повторил:

«На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков... Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»[34].

Так имена революционеров и народных героев, полководцев-князей и царских генералов, художников и ученых разных идейных направлений объединялись вместе в превозношении славы отечества и победоносного сопротивления захватчикам.

Передышка, сделанная немцами, быстро кончилась. 16 ноября они возобновили наступление, пытаясь еще раз взять Москву в клещи с севера и с юга, с тем чтобы сомкнуть их к востоку от столицы. На этот раз советское командование сумело вовремя разгадать их замысел, но допустило еще одну тактическую ошибку.

Сталин потребовал от своих генералов предотвратить наступление врага контрударами, главным образом силами кавалерийских корпусов. Жуков воспротивился этому предложению, считая его малоэффективным /45/ и ведущим к неоправданным потерям. Но Сталин не желал слушать никаких доводов. «Вы там с Жуковым зазнались, — сказал он Булганину, бывшему тогда политическим комиссаром Западного фронта. — Но мы и на вас управу найдем!»[35] Советские контрудары не дали ощутимых результатов. Нового немецкого наступления они не задержали. Мало того, в момент предусмотренной атаки противника Жуков оказался практически без резервов, поскольку они уже были израсходованы ранее в бесполезной попытке упредить немцев[36]. Наступающие поэтому продвинулись еще дальше. Сам Сталин, «стальными нервами» которого в те дни восхищался и Жуков, на какое-то мгновение упал духом. В один из вечеров он спросил у командующего Западным фронтом: «Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас это с болью в душе. Говорите честно...» Жуков обещал, что Москва будет удержана[37].

Главная угроза нависала с севера, где немцы, сосредоточив максимум сил, сумели завладеть Клином, Солнечногорском, Истрой, то есть населенными пунктами непосредственно в пригородной зоне Москвы. Их войскам удалось также форсировать канал Москва—Волга, а один из разведывательных дозоров достиг даже северной окраины города. На юге Гудериан нацелился на Каширу, пытаясь обойти Тулу. Ему удалось перерезать и в течение одного дня удерживать шоссе Тула—Москва. В высших советских командных сферах то были дни острой тревоги и нервозности[38]. Но оборона теперь была лучше организована, и обороняющихся снабжали лучше. Советские войска непрерывно контратаковали противника, которому удавалось продвигаться вперед лишь с огромным трудом и ценою тяжелых потерь. К концу ноября, в условиях рано наступившей суровой зимы, новое германское наступление также, задохнулось, не принеся решающих результатов. Нацистское командование предприняло было последнюю лобовую атаку на столицу в районе Наро-Фоминска, но эта отчаянная попытка была сорвана в самом начале ее осуществления.

Оборону Москвы уже в те дни, когда бои шли на подступах к советской столице, сравнивали с другими знаменитыми сражениями на изматывание противника, такими, как битва на Марне. Командующий группой армий «Центр» фон Бок сказал, что победа в этом сражении будет завоевана «последним батальоном»[39]. К первым числам декабря советское командование имело в резерве куда больше, чем один батальон. С самого начала войны в тылу шла безостановочная работа по формированию новых армий. И вот теперь три готовые армии стояли позади столицы. Несмотря на самые настойчивые просьбы своих генералов, Сталин медлил с их использованием, дожидаясь последнего момента, когда будет полная уверенность в том, что войска противника измотаны. Он выжидал, чтобы получить от применения новых частей максимальный ударный эффект (генералы впоследствии признали его правоту)[40]. Первые части были введены в бой лишь тогда, когда немцы подошли настолько близко /46/ к Москве, что могли обстреливать ее из тяжелых орудий. Основные же силы новых армий вступили в дело несколькими днями позже, обеспечив переход советских войск в контрнаступление.

Контрнаступление началось в ночь с 5 на 6 декабря, когда еще продолжались последние вражеские атаки. Удар был совершенно неожиданным для немцев. Жуков сосредоточил усилия против тех самых клиньев, которые противник вбил в советскую оборону к северу и югу от Москвы. Из трех резервных армий две были использованы на первом участке, а одна — на втором. Советская сторона не могла рассчитывать на численное превосходство, но советские войска были недавно сформированы и лучше экипированы для зимних условий. Немецкие войска были изнурены в предыдущих боях и морально подавлены: добыча, которую они, казалось, уже держали в руках, ускользнула. Они пытались оказывать сопротивление, но были опрокинуты. За десять дней боев они были отброшены на исходные порции ноябрьского наступления. Советское наступление продолжалось вплоть до начала 1942 г. Были освобождены Калинин, Клин, Калуга. Тиски, смыкавшиеся вокруг столицы, были разжаты. Немцев отогнали на расстояние от 100 до 300 км. В январе битва за Москву — самое крупное сражение, какое только имело место до этого в ходе второй мировой войны, — была закончена, закончена первым тяжелым поражением гитлеровской армии.

Чтобы лучше уяснить себе вопрос о значении людских и материальных резервов, брошенных Советским Союзом в бой в столь тяжкий момент его истории, следует иметь в виду, что одновременно с контрнаступлением под Москвой советское командование с успехом осуществило две другие операции куда меньшего масштаба, но отнюдь не маловажные. Они были проведены на двух противоположных участках советско-германского фронта. 29 ноября близ берегов Черного моря советские войска сумели вновь освободить от немцев Ростов-на-Дону, утраченный 21-го числа того же месяца (по случаю взятия Ростова Сталин впервые направил частям и их командирам приказ с выражением благодарности). На севере, у берегов Ладожского озера, советские войска отвоевали Тихвин и тем самым смогли держать открытой единственную дорогу, по которой осуществлялась хоть какая-то связь с осажденным Ленинградом (о том, чего стоило поддерживать эту связь, мы поговорим отдельно).

Причины и последствия немецкого поражения

Первые полгода войны завершились, таким образом, не германской победой, как планировалось в Берлине, а неким промежуточным результатом. Мощный натиск по плану «Барбаросса» принес немцам впечатляющие успехи, но не позволил достичь стратегических целей, разбившись о стойкость Москвы. По другую сторону фронта Красная Армия была в какой-то момент на волосок от катастрофы, но сумела выстоять. Ее положение оставалось куда более трагичным, /47/ чем у противника. И все же, если вспомнить, как началась война, у советских людей было больше оснований надеяться, чем у врага.

Что касается причин поражения немцев под Москвой, то спор на этот счет занял не один год. Гитлеровские генералы и западные историки, основывавшиеся на их свидетельствах, ставят акцент прежде всего на природных условиях: огромные русские пространства, непроходимая грязь в осеннюю распутицу, жестокие морозы континентальной зимы. Советские военачальники и историки, напротив, делают упор на морально-политические факторы, такие как прочность связей между народом и общественным строем в час смертельной опасности, сознание собственной правоты, и придают естественным факторам второстепенное значение[41].

«Конечно, — пишет Жуков, — и погода, и природа играют свою роль в любых военных действиях». Советское командование принимало это в расчет в своих решениях и планах. «Зима не сулит ему (т.е. противнику. — Авт.) ничего хорошего», — сказал Сталин 6 ноября[42]. Кстати, суровость русской зимы слишком хорошо известна, чтобы делать из этого открытие. В 1941 г. зима к тому же пришла раньше, чем обычно. В своих воспоминаниях немецкие генералы явно преувеличивают жестокость морозов. Некоторые даже утверждают, что на термометре было минус 60° — для Московской области это совершенно невероятная температура. В ноябре температура колебалась в пределах 7—10° ниже нуля, то есть была более холодной, чем в другие годы, но такой, к какой вполне можно было подготовиться. К тому же холод, как и распутица, созывал равные неудобства и давал равный выигрыш обеим сторонам. Правда, советские войска были лучше защищены от холода: в ноябре они уже были одеты и обуты по-зимнему, между тем как у немцев зимнего обмундирования не было. Они крали теплые вещи у местного населения и напяливали их поверх мундиров. Захватчики быстро утратили спесивый вид и впали в жалкое состояние.

Споры о климате подводят нас вместе с тем к истинным причинам поражения. Немцы сражались в природной и человеческой среде, которая была и с каждым днем становилась все более враждебной им. Их коммуникации растягивались на тысячи километров по непривычной, мало знакомой земле, и их уже начинали нарушать партизаны, мощное движение которых станет одной из характерных черт этой войны. Пьянящий эффект начальных успехов постепенно улетучивался перед фактором растущих трудностей на пути к намеченной цели. Упорство, с каким советские солдаты дрались на подступах к столице, явилось для гитлеровцев ударом, от которого они уже так и не оправятся полностью. Захваченные советскими войсками во время наступления письма немецких военнослужащих представляют собой еще одно свидетельство, более красноречивое, нежели послевоенные воспоминания их генералов. Они изобилуют выражениями вроде: «чувствую, что смерть близка», «нервы больше не выдерживают», «больше я не вынесу». «Если бы и существовал /48/ ад, писал жене один унтер-офицер, — то он не мог бы быть ужаснее того, в котором я живу сейчас»[43].

Советские люди сражались на родной земле. О передвижениях противника сообщали разведчики-добровольцы. Будучи крупным транспортным узлом, столица стала мощным перевалочным пунктом между тылом и фронтом, а также между разными участками самого фронта, что позволяло советскому командованию быстро перебрасывать резервы из одного пункта в другой. В этом и крылись причины успеха, а успех этот был для советских людей необходимым условием выживания и имел психологические последствия, не менее важные, чем стратегические. В процессе накопления тех политических и технических ресурсов, которым в конечном счете суждено было решить исход войны, битва под Москвой сделалась поворотным пунктом. Битва под Москвой, записал потом Эренбург, не была военным эпизодом, она многое предрешила.

Советский народ ожесточился в душе, как происходит с народами, задетыми в чем-то самом сокровенном. Это ожесточение усилилось еще больше, когда в ходе первых наступлений взорам солдат стали открываться дотла сожженные деревни, трупы людей, повешенных на деревьях, рвы, заполненные изуродованными телами, — истинная картина нацистской оккупации. В армии намечались позитивные перемены: некоторые соединения демонстрировали уже не только отвагу на поле боя, но и владение тактическими и организационными принципами, соответствующими требованиям современной войны. Лучшим частям стали присваивать звание «гвардейских»: начинание, впервые примененное во время боев за Смоленск, получило широкое распространение после битвы за Москву[44]. Увеличилось число награжденных солдат и офицеров. Появились новые генералы. 13 декабря в «Правде» были напечатаны портреты тех, кто командовал наиболее крупными соединениями, отстоявшими Москву. В числе прочих фигурировали два имени, которым суждено будет стать знаменитыми: Жуков и Рокоссовский.

Советским войскам еще не хватало новейших видов вооружения, но те, что были применены под Москвой, отлично зарекомендовали себя. Танки Т-34 воевали с первых дней войны, но число их было слишком невелико. Включение нескольких десятков таких машин в состав танковых бригад, контратаковавших колонны Гудериана под Мценском, сразу повлияло на ход сражения. Обнаружив, что по тактико-техническим данным они превосходят немецкие танки и неуязвимы для их пушек, немецкий генерал послал в Берлин встревоженное донесение. Позже он записал: «Превосходство материальной части наших танковых сил... теперь перешло к противнику»[45]. Свою эффективность продемонстрировали также новые реактивные минометы, знаменитые «катюши». Первая отдельная их батарея уже была использована в июле в боях за Смоленск. Однако вначале в целях секретности их применение было обставлено такими мерами предосторожности, что сам этот вид оружия оказывался маломаневренным. /49/ Под Москвой же реактивные установки впервые появились в таком большом количестве (несколько сотен штук), а эффект от их залпов оказался настолько действенным, что стала ясна целесообразность их дальнейшего массированного применения[46].

Именно потому, что причины поражения германской армии не были случайными, конец года, который должен был стать годом великого триумфа Гитлера, окрасился для него в зловещие тона. «Миф о германской непобедимости кончился», — записал Гальдер в Берлине[47]. Стратегия «блицкрига», служившая стержнем всего плана нападения на СССР, на этот раз дала осечку: высшее германское командование обнаружило, что настоящая война только начинается. Гитлер выместил злобу на своих генералах. Он произвел массовые замены в руководстве верховного главнокомандования вермахта и командования Восточным фронтом. Верховное главнокомандование вермахтом он возложил на самого себя. На протяжении последующих месяцев немецкие солдаты и офицеры с трудом смогли избежать участи наполеоновской «Великой армии» — в декабре такая угроза по-видимому, висела над ними — и сохранить боеспособность. Но их спесивая самоуверенность лета 1941 г. была утрачена навсегда.

В те же самые дни, когда под Москвой развивалось контрнаступление советских войск, нападение японцев на Пёрл-Харбор вовлекло во вторую мировую войну Соединенные Штаты Америки. Англо-советско-американская коалиция, как мы увидим в дальнейшем, обрисовалась с первых же недель немецкого вторжения в СССР. То был один из ободряющих факторов, о котором Сталин напомнил соотечественникам в своих ноябрьских выступлениях. В декабре- Гитлер и Муссолини вступили в войну с Соединенными Штатами на стороне Японии. В частном разговоре Сталин, посмеиваясь, комментировал: «Интересно, какими силами и средствами гитлеровская Германия собирается воевать с США? Для такой войны она не имеет ни авиации дальнего действия, ни соответствующих морских сил»[48]. Каким бы мучительным испытаниям ни суждено было в дальнейшем подвергаться отношениям между союзниками, великая антифашистская коалиция становилась реальным фактом. Разгром гитлеровцев под Москвой отрезвляюще подействовал на потенциальных союзников Германии по агрессии против СССР. Такие страны, как Япония и Турция, которые ранее не отказались бы от участи в разделе остатков Советского Союза, теперь предпочитали выжидать и, прежде чем ввязаться в авантюру, хотели убедиться, к кому будет благосклонней военная фортуна. Так благодаря стойкости СССР соотношение мировых сил за считанные месяцы претерпело глубокие изменения в его пользу.

Новые советские неудачи

После одержанной в боях за столицу победы дела Красной Армии пошли отнюдь не так благополучно, как надеялись некоторые /50/ деятели, и в том числе сам Сталин. Немцы были отброшены от Москвы, и Генеральный штаб перешел к планированию генерального контрнаступления[49]. Сталин решил, что настал час решающего удара. Для этого, на его взгляд, необходимо было, не давая немцам передышки, теснить их все дальше на запад, заставить вести бои в суровых зимних условиях и израсходовать все резервы до весны. Таким образом, они будут обессилены к наступлению теплого времени, когда советские войска, напротив, получат новые подкрепления. В этом случае 1942 г. будет годом полного разгрома нацистов[50]. Идея насчет необходимости не давать покоя противнику была верной. Однако план был чрезмерно оптимистичным, в частности это выражалось в явном занижении немецких ресурсов.

Сталин изложил свои концепции в письме командующим фронтами и армиями. В этом важном документе фигурируют две идеи, созревшие в ходе первой фазы войны. В дальнейшем эти две идеи лягут в основу разработки всех советских наступлений. Во-первых, эти наступления должны осуществляться с помощью ударных группировок, создающих значительное превосходство сил над противником на участке, избранном для нанесения удара, и, следовательно, способных прорвать вражескую оборону на всю ее глубину. Во-вторых, пехоту на участке наступления не следует посылать на штурм вражеских укреплений, если предварительно здесь не сосредоточена артиллерия. Артиллерия призвана не только подготавливать атаку пехоты, но и непрерывно сопровождать и прикрывать ее, дабы избегать «бессмысленных жертв». Поступать иначе, писал Сталин, было бы «преступлением»[51]. Однако на практике он отбрасывал эти мудрые идеи, санкционируя план генерального наступления, которое должно было привести в движение весь советско-германский фронт с севера до юга. Главный удар предусматривался по-прежнему на западном от Москвы направлении с целью уничтожения группы гитлеровских армий «Центр». Одновременно намечалось деблокировать Ленинград, а на юге освободить от немцев Харьковскую область, Донбасс и Крым[52].

Намерения были слишком честолюбивые. Между директивой Сталина генералам и избранным им оперативным планом было очевидное противоречие. Девять резервных армий, которые советское командование сумело сформировать на протяжении предыдущих тяжелых месяцев, не были сконцентрированы в одном месте, а рассеяны по разным фронтам (Жуков предлагал ограничиться операцией на одном, центральном, участке советско-германского фронта, с тем чтобы развить успех, достигнутый в битве за Москву; позже он утверждал, что смог бы нанести немцам поражение, если бы в его распоряжении были еще четыре армии[53]). Советская промышленность в то время не в силах еще была дать армии столько оружия, сколько его требовалось для наступления такого масштаба. Перебазирование на восток предприятий, эвакуированных из западных районов, не было закончено. Выпуск промышленной продукции в этот период упал до /51/ самого низкого уровня. Поэтому Вознесенский, молодой руководитель советской военной экономики, поддержал возражения Жукова и его более осторожные проекты (эпизод этот интересен тем, что представляет собой один из немногих случаев, когда кто-то из членов Политбюро оказывался несогласным со Сталиным)[54]. Все возражения, однако, были отброшены.

В исследованиях историков высказывалась гипотеза, что Сталин, также по-своему загипнотизированный аналогиями с 1812 г., верил в возможность заставить гитлеровские армии повторить опыт наполеоновского войска[55]. Впрочем, чтобы понять логику его поведения, нет нужды прибегать к подобным экскурсам в историю. Несмотря на победу под Москвой, положение СССР продолжало оставаться крайне тяжелым. Ленинград был осажден и голодал. Враг все еще находился в считанных сотнях километров от столицы. Крупнейшие промышленные и стратегически важные области были в его руках. Нетерпеливая жажда реванша в этих условиях была вполне объяснимой. Ее одной, однако, было недостаточно для обеспечения успеха.

Генеральное контрнаступление зимой 1941 г. обернулось провалом. Его результаты не вышли за пределы ограниченных тактических успехов. На юге высадка двух десантов увенчалась освобождением одного только Керченского полуострова, а не всего Крыма. На центральном участке советско-германского фронта, где бои были особенно ожесточенными, советским войскам удалось оттеснить немцев еще немного дальше от Москвы. Самое значительное наступление осуществил Северо-Западный фронт, продвинувшийся до Великих Лук (следует, однако, уточнить, что на этом участке немцы оказали наиболее слабое сопротивление). Ни одной решающей победы одержать не удалось. Ленинград оставался осажденным. На западном от Москвы направлении немцы сумели закрепиться на тех самых оборонительных рубежах, которые несколькими месяцами раньше были подготовлены для советских войск. Превращая каждый населенный пункт в опорный узел обороны, они смогли удержать район Ржев—Гжатск—Вязьма, из которого могли организовать новое наступление на столицу. В нескольких точках этого фронта советским частям удалось проникнуть на довольно большую глубину за линию фронта противника и выйти в его тылы. Немцы тем не менее сумели избежать окружения: их передний край вновь сомкнулся, отсекая советские корпуса, прорвавшиеся в глубь их расположения.

Разные причины помешали тогда Красной Армии добиться более существенной победы. На главную из них позже указал маршал Воронов: «Мы к тому времени еще не научились как следует воевать»[56]. Изъяны заключались не в недостатке отваги у бойцов, а, скорее, в организации. Одна из основных, ныне всеми признанных слабостей коренилась в снабжении. Недоставало оружия и боеприпасов. Вдобавок не было возможности доставлять их сражающимся фронтам по мере их продвижения. Транспортные пути были забиты. Наступление, по описанию Рокоссовского, раздробилось на отдельные /52/ изнурительные атаки. Усталые солдаты брели по пояс в снегу под вражеским огнем, без достаточного артиллерийского прикрытия[57]. Распыление средств ради достижения сразу многих целей тотчас дало отрицательные последствия.

В драматическое положение попали части, оказавшиеся изолированными по ту сторону линии фронта. Они пытались действовать в немецком тылу во взаимодействии с нарождающимися партизанскими отрядами. Некоторые из них, например кавалерийский корпус генерала Белова, провели несколько успешных операций и, передвигаясь партизанскими районами, сумели в конце концов соединиться с основными силами Красной Армии. Но не для всех подобная операция оказалась осуществимой. Такой возможности, в частности, не оказалось у дивизий 33-й армии генерала Ефремова, которая пыталась прорвать вражеский фронт в направлении Вязьмы и попала в окружение. Значительная часть их была уничтожена, а сам Ефремов, раненный в бою, предпочел самоубийство плену[58]. Аналогичная участь выпала на долю и 2-й ударной армии, брошенной в наступление к югу от Ладоги, которая попыталась пробиться в Ленинград. Ее наступление, предпринятое без достаточной поддержки, было остановлено, а затем, после затяжных боев, армия оказалась отсеченной от остальных войск фронта. Приказ к отступлению был передан ей слишком поздно. Окруженная среди лесов и болот, армия была обречена на гибель, поскольку с первой же оттепелью какие бы то ни было ее маневры стали крайне трудным делом. Во главе армии стоял генерал Власов, один из тех командующих, которые отличились под Москвой. После долгих блужданий по лесам он был в июле 1942 г. взят в плен немцами. Он стал самым крупным из коллаборационистов, которых немцам удалось заполучить в СССР[59].


Примечания

1. Совершенно секретно.., с. 326; Л. М. Еремеев. Глазами друзей и врагов. М., 1966, с. 65.

2. Об этом прискорбном эпизоде см. А. И. Еременко. Указ. соч., с. 341—342. Автор сурово критикует военных и политических руководителей Орла.

3. Речь идет о генерале Блюментритте. См. The Fatal Decisions. London, 1956, p. 53.

4. История СССР, т. 10, с. 145.

5. The Fatal Decisions, p. 53.

6. И.С. Конев. Начало Московской битвы. — «Военно-исторический журнал», 1966, № 10. Ср. с цитированными мемуарами Жукова, Василевского, Рокоссовского и Еременко.

7. И.С. Конев. Указ. соч., с. 59. Упомянутую директиву см. в: Великая Московская битва (подборка документов). — «Вопросы истории», 1966, № 12, с. 6.

8. История второй мировой войны, т. 4, с. 93—94; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 236; A.M. Василевский. Указ. соч., с. 153, 155; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 9—10.

9. История второй мировой войны, т. 4, с. 96; А.М. Василевский. Указ. соч., с. 157.

10. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 5—7, 9—14.

11. К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 56—61.

12. В.А. Анфилов. Указ. соч., с. 487.

13. Д.Д. Лелюшенко. Москва — Сталинград — Берлин — Прага. Записки командарма. М., 1970, с. 50—51; К. К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 58.

14. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 36; А. Werth. Op. cit., p. 248—249; История второй мировой войны, т. 4, с. 97; Великая Отечественная война Советского Союз», 1941 —1945. Краткая история. М., 1970, с. 117 (далее: Краткая история...)

15. Советская историография не дает систематизированной документации о событиях 16 октября; имеются лишь разрозненные и разноречивые свидетельства отдельных авторов: А.И. Шахурин. Авиационная промышленность в годы Великой Отечественной войны. — «Вопросы истории», 1975, № 3, с. 141 —143; К. К. Рокоссовский. УКП1. соч., с. 106—107; Очерки истории Московской организации КПСС. 1883—1965. М., 1966, с. 574; Краткая история.., с. 120. Из иностранных авторов серьезного отношении заслуживает: А. Werth. Op. cit., p. 249—250.

16. Краткая история.., с. 120; А. Werth. Op. cit., p. 249—250.

17. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 247—249; К.Ф. Телегин. Москва — фронтовой город. — «Вопросы истории КПСС», 1966, N» У, с. 104.

18. И.С. Конев. Указ. соч. — «Военно-исторический журнал», 1966, № 10, с. 65-66; А.И. Еременко. Указ. соч., с. 347—361, 371, 391.

19. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 18.

20. Там же, т. 1, с. 357.

21. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 131; F. W. Осakin, G. R. Storry. Op. cit., p. 273.

22. Г. Шелашов. Воины-дальневосточники в Великой Отечественной войне. — «Военно-исторический журнал», 1969, № 3, с. 59. См. также: J. Erickson. Op. cit., p. 237 m 240.

23. О Панфиловской дивизии см. известное литературное произведение Александр» Бека «Волоколамское шоссе». О дивизии Полосухина много пишет Д.Д. Лелюшенко (указ. соч., с. 52—65). О дивизии Белобородова см. А.П. Белобородое. На Истринском направлении. — В книге «Провал гитлеровского наступления на Москву». М., 1966.

24. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 250—2511 И.М. Сандалов. Указ. соч., с. 227—245; И. Болдин. Непобежденная Тула. — «Военно-исторический журнал», 1961, № 11.

25. The Fatal Decisions, p. 80.

26. Среди бесчисленных рассказов об этом коллективном порыве упомянем лишь те, которые собраны в книге «Провал гитлеровского наступления на Москву».

27. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 258.

28. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 31; А. Werth. Op. cit., p. 262.

29. История второй мировой войны, т. 4, с. 108; История СССР, т. 10, с. 151—154.

30. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 27; К. Ф. Телегин. Указ. соч. — «Вопросы истории КПСС», 1966, № 9, с. 106—107.

31. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 27; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 252—255.

32. И. Сталин. Указ. соч., с. 30.

33. Там же.

34. Там же, с. 39—40.

35. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 29.

36. Там же, с. 30; К. К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 75—76. Частичная, но малоубедительная попытка оправдать эти приказания Сталина содержится в статье А. П. Алисовой «Некоторые аспекты героической обороны Москвы». (См. Вопросы истории, 1975, № 5, с. 47—48.)

37. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 31.

38. Ср. сведения, которые приводятся в: Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 33—35, и К. К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 84—85.

39. История второй мировой войны, т. 4, с. 106.

40. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 163—164, 177; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 40—41.

41. Эта тема пространно трактуется как в официальных исторических трудах, так и в воспоминаниях полководцев. Упомянем другие работы, в которых в полемическом ключе анализируются главные работы зарубежных историков: Ю.Н. Яблочкин. О подмосковном климате и фальсификаторах истории. — История СССР, 1960, № 3; О.А. Ржевский, А.С. Якушевский. Битва под Москвой в оценке буржуазных историков. — «История СССР», 1975, № 1; Лев Безыменский. Операция «Тайфун»: замысел и результат. — «Новый мир», 1966, № 12.

42. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 36; И. Сталин. Указ. соч., с. 18.

43. L’URSS nella Seconda guerra mondiale, vol. 1, p. 356—357.

44. J. Erickson. Op. cit., p. 226; Г. К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 96; Военно-исторический журнал, 1976, № 9, с. 58, 108.

45. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 9.

46. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 66—67; К К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 42—43; H.H. Воронов. Указ. соч., с. 231.

47. W. L. Shirer. Op. cit., p. 936.

48. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 37.

49. Там же, с. 48—49.

50. Там же, с. 47; А.М. Василевский. Указ. соч., с. 179.

51. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 49—51; А. М. Василевский. Указ. соч., с. 173—174.

52. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 272—273.

53. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 46.

54. Там же, с. 48.

55. J. Erickson. Op. cit., p. 280.

56. H.H. Воронов. Указ. соч., с. 215.

57. Краткая история.., с. 139—141; H. Н. Воронов. Указ. соч., с. 233—234; К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 113—114.

58. Наиболее подробно и правдиво об этих событиях рассказывает Г.К. Жуков (Г. К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 53—56). См. также: И. Жоров. В тылу врага под Вязьмой. — «Военно-исторический журнал», 1965, № 6. О военных действиях корпуса Белова см. П. Белов. Пятимесячная борьба в тылу врага. — «Военно-исторический журнал», 1962, № 8.

59. Оборона Ленинграда, 1941—1944. Воспоминания и дневники участников. Л., 1968, с. 186—198 (далее: Оборона Ленинграда...). Перипетии 2-й ударной армии воспроизведены в: J. Erickson. Op. cit., p. 331—332, 352—353.

I. Даже после отстранения Жукова от руководства Генеральным штабом Сталин продолжал высоко ценить его и доверял ему самые ответственные посты.

II. Следует отметить, что ни в одном из предыдущих публичных выступлений Сталина нет анализа фашизма как социального и политического явления (такой анализ, напротив, настойчиво проводился в работах его противников, например Бухарина). Это наблюдение позволяет лучше понять, насколько расплывчатой, а в некоторых отношениях и двусмысленной была его позиция по данному вопросу во второй половине 30-х гг.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?