Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Сталинград

Поражения под Керчью и Харьковом

Второй год войны начался неудачно для СССР: два новых военных поражения и неверный стратегический расчет плюс тяжелые последствия от хода военных действий в 1941 г.

Когда зимнее наступление советских войск выдохлось, советское командование поняло, что с приходом лета немцы вновь овладеют инициативой[1]. Данные агентурной разведки указывали: на этот раз массированный удар будет нанесен на юге, а не в центре, как годом раньше. Но, как это уже случилось раньше, разведданные не были приняты во внимание должным образом. Сталин и его главные сотрудники продолжали считать, что основной целью вражеского удара по-прежнему будет Москва[2].

В советском командовании не было единого мнения насчет того, как ответить на немецкий удар. Опытный начальник Генерального штаба Шапошников (вскоре из-за болезни он уступит пост своему ученику Василевскому) предлагал перейти к обороне по всему фронту, с тем чтобы измотать немцев и накопить резервы для дальнейшего наступления. Жуков со своей стороны предлагал нанести удар по вражеской группировке в районе Ржева и Вязьмы, наиболее близкой к Москве. Еще более далеко идущий план был предложен Тимошенко: он предусматривал наступление по всему центрально-южному участку советского фронта с выходом на Гомель. Киев, Николаев. Сталин колебался. Он понимал, что Шапошников прав, говоря об отсутствии достаточных сил, но в то же время не хотел «бездействовать». Так родилось двусмысленное решение: переход к обороне должен был сопровождаться целой серией частичных и ограниченных наступательных операций[3]. Именно в отсутствии четкого выбора между оборонительными и наступательными целями другие военачальники усмотрели впоследствии наиболее пагубную ошибку. Ошибка эта отчасти предопределялась тем, что Сталин недооценивал мощь противника. В своем первомайском приказе он требовал, чтобы «1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск» и освобождения оккупированной территории[4].

Однако ситуация на советско-германском фронте ухудшилась. В мае советские войска потерпели два поражения одно за другим. Неприятности начались на крайне южном участке фронта. После удачной высадки десанта под Керчью на Керченском полуострове были сосредоточены крупные силы, перед которыми была поставлена задача освобождения всего Крыма. Но немцы нанесли удар первыми и за считанные дни сумели опрокинуть советские войска. Командование войсками осуществлялось плохо, части в беспорядке /69/ отступали, неся большие потери. Так вместо многообещающего успеха Керченская операция обернулась тяжелым поражением. Невозможной стала и дальнейшая оборона окруженного Севастополя. Несколько генералов, начиная с командующего Крымским фронтом Козлова, были понижены в должности. Понижение коснулось и Мехлиса, одного из самых активных участников сталинских репрессий 1937 г., которого ненавидели в армии за полицейско-инквизиторские методы. Мехлис был направлен в Крым в качестве представителя Ставки, но его деятельность на месте, по оценке самого Сталина, принесла больше вреда, чем пользы (через непродолжительное время он все же нашел способ вновь выбраться наверх)[5].

Бедственное положение сложилось и под Харьковом. Дело в том, что от всего обширного замысла Тимошенко остался к этому времени лишь план ограниченного наступления с целью освобождения города. Начавшееся 12 мая с одного из плацдармов, оставшихся зимой в руках советских частей, оно, казалось, на первых порах развивалось успешно. Однако именно на данном участке фронта немцы концентрировали войска для летней кампании. Контратаками по флангам наступающих они вскоре создали угрозу отсечения их от основных сил. Тимошенко и Сталин недооценили опасность, несмотря на предостережения Генерального штаба. Приказ о прекращении наступления был отдан лишь 19 мая, когда было уже слишком поздно[I]. Три советские армии были окружены и понесли тягчайшие потери. В окружениях погибли многие командиры частей и соединений[6]. Было потеряно огромное количество оружия и военных материалов. К началу лета Красная Армия оказалась серьезно ослабленной как раз на южном участке фронта, где немцы готовились перейти в наступление.

После огромных потерь, понесенных в первый год войны, Гитлер уже не в силах был повторить наступление по трем направлениям одновременно, как он это попытался сделать в июне 1941 г. Однако, имея свободу рук на западе, он мог сосредоточить на Восточном фронте максимум военных ресурсов. Теперь он поставил /70/ задачу достижения прежней стратегической цели — вывести СССР из войны как боеспособную силу — путем операции более избирательного свойства. Наступление должно было сосредоточиться целиком на южном направлении. Германские войска получили директиву выйти к Кавказу и нижнему течению Волги, чтобы лишить Советский Союз его главных экономических ресурсов: угля и промышленных предприятий Донбасса, хлеба Кубани и Поволжья, нефти Баку. Установление контроля над великой русской рекой должно было повлечь за собой, кроме того, лишение Советского Союза главной водной артерии, соединяющей центральные и южные районы.

Даже урезанный подобным образом нацистский замысел, как можно видеть, отличался грандиозностью притязаний[7]. Гитлер к тому же не отказывался от других целей: он по-прежнему требовал захвата Ленинграда. Мало того, он вынашивал гигантские планы на период после победы своих войск на юге. Эти планы включали, в частности, поворот германских армий от Сталинграда фронтом на север и их наступление вдоль Волги до самой Москвы, а также прорыв в южном направлении с выходом на Ближний Восток, в район, жизненно важный для Британской империи[8]. Чтобы восполнить потери, Гитлер заставил союзников Германии — румын, венгров, словаков и итальянцев — предоставить в ее распоряжение еще более многочисленные контингенты войск, чем в предыдущем году.

Немецкое наступление началось 28 июня атакой на Воронеж. Двумя днями позже гитлеровцы нанесли удар южнее. Советское командование по-прежнему считало, что целью противника остается Москва. Контрудары поэтому наносились преимущественно с севера на юг, дабы предотвратить прорыв врага в район Центральной России. Эти усилия смогли сдержать натиск наступающих в направлении Воронежа, но не отбросить их назад. Немцы между тем нацеливались не на Москву, а в юго-восточном направлении, вдоль Дона. Когда это стало явным, главной заботой советского командования стала задача избежать новых катастрофических окружений на южном участке фронта. В первых числах июля Юго-Западному фронту было приказано отступать с боями в большую излучину, которую Дон образует в своем нижнем течении перед поворотом на запад и впадением в Азовское море[9].

Приказ № 227

По прошествии времени это решение выглядит если и не абсолютно верным, то, во всяком случае, и не совершенно ошибочным. В самом деле, советскому командованию удалось избежать окружения и уничтожения основных сил на юге, что было одним из главных намерений противника. Таково суждение советских военных историков, подтверждаемое по большей части и немецкими[10]. Но /71/ это только одна сторона дела. Отступление — всегда трудная операция. Тем более трудным оно было для армии и для народа, которые пережили страшный опыт 1941 г. Отступление проходило поэтому далеко не в строгом порядке. Правда, советские части продолжали оказывать сопротивление, как о том свидетельствуют цифры немецких потерь[11]. Но в целом эти бои были тяжелыми и неудачными для советской стороны. Личным составом подразделений легко овладевала паника, а штабами — чувство безнадежности. Наиболее искренние из мемуаристов впоследствии не скрывали этой горькой правды. Целые части беспорядочно скучивались у речных переправ, становясь легкой мишенью для германской авиации. В степи встречались разрозненные подразделения, не знающие, куда идти, и озабоченные лишь тем, чтобы убежать от стремительно надвигающегося противника[12]. Вперемешку с солдатами на восток в поисках спасения двигались группы беженцев. К моменту выхода на новые оборонительные рубежи советские дивизии были сильно измотаны и ослаблены.

В середине июля, когда немцы почти достигли крайней восточной точки излучины Дона, там, где он ближе всего подходит к крайней западной точке течения Волги, то есть Сталинграду, Советское Верховное Главнокомандование вынуждено было взять из своего стратегического резерва целых три армии — 62-ю, 63-ю и 64-ю — и бросить их на защиту этого города. Но в предвидении удара в более северном направлении эти армии были ранее сосредоточены у Тулы и Саратова, довольно далеко от того участка, над которым теперь нависла угроза. Спешно, но с большим трудом переброшенные к Сталинграду, они вынуждены были вступать в бой по частям, по мере прибытия на фронт[13].

Отступление деморализующе действовало на население. Красная Армия покидала плодоносные области в глубине России, которых захватчикам не удалось достигнуть даже в бедственный предыдущий год. К тому же если в 1941 г. гитлеровское нападение действительно захватило страну врасплох, то 12 месяцев спустя ссылка на это обстоятельство уже не убеждала. «Были казаки, да все вышли. Наши деды на Дон врага не пускали...» — бросила в лицо генералу Батову женщина в одной из покидаемых станиц[14]. Молодой лейтенант Некрасов, который станет позже известным писателем, долго помнил испытующие, молчаливо вопрошающие взгляды, которыми провожали его, уходящего на восток, крестьянки в придорожных селах. Да и уроженцам областей, далеких от этих мест, «горькое лето» 1942 г. казалось «более страшным, чем лето 1941 г.»: гнетущее чувство «смертельной опасности» охватило страну даже больше, чем годом раньше[15].

Тревога переросла в животный страх, когда немцы, форсировав Дон в нижнем течении, вновь заняли 24 июля Ростов и вырвались на равнину к северу от Кавказа. Вторичная утрата Ростова — это один из тех эпизодов войны, которые все советские историки /72/ обходят молчанием в своих реконструкциях событий[16]. Под Ростовом также стояла задача избежать окружения, задуманного немецким командованием. Но когда город был оставлен, пошли разговоры, в которых намеками давалось понять, что причиной было если не прямое предательство, то уж, во всяком случае, полная растерянность и бездарность командования, бегство частей еще до поступления приказа об отходе[17]. В подтверждение подобной порочащей версии никогда не было приведено ни одного доказательства. Но дело ведь было не в одном Ростове. В тот момент отступление грозило превратиться в повальное бегство.

Участь Ростова, казалось, вот-вот постигнет и Сталинград. Город на Волге находился в не менее опасном положении, чем Ростов. Местные руководители испытывали сомнения насчет его дальнейшей судьбы. Из Москвы уже прибывали правительственные уполномоченные для ускорения эвакуации заводов. По указаниям все той же Москвы штаб военного округа отбыл в Астрахань. Самые мрачные слухи ходили среди гражданского населения, порождая первые приступы паники. Но Сталинград стал и местом первой животворной встряски. В ночь на 20 июля Сталин позвонил секретарю обкома Чуянову и заявил, что пора перестать думать только об отступлении. Чтобы больше не было никаких разговоров об эвакуации. Предприятия должны оставаться на месте и еще напряженней работать на фронт — иначе их руководители будут преданы суду военного трибунала. Командованию округа надлежит в 24 часа вернуться в Сталинград. Необходимо вести «беспощадную борьбу» с паникерами: город не должен пасть[18].

Правительство страны сознавало, что наступил момент, когда необходимо было любой ценой обеспечить курс на сопротивление врагу. После падения Ростова 28 июля Сталин подписал суровый приказ №227. Два дня спустя он был зачитан во всех армейских подразделениях. Прошло много лет, но до сих пор многие фронтовики вспоминают этот приказ с содроганием. Из обнародованных отрывков мы знаем, что он начинался перечислением территориальных потерь, понесенных страной:

«Мы потеряли более 70 млн. населения, более 800 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. т металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба... Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке... Если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог».

«Каждую позицию», «каждый клочок советской земли» следовало отныне защищать «до последней капли крови». Весь приказ был написан в подобном высокодраматическом тоне. Врагу, говорилось /73/ в нем далее, можно нанести поражение. Достаточно продержаться «ближайшие несколько месяцев». Но для этого, однако, необходимо во всех частях установить «строжайший порядок и железную дисциплину». Паникеры и трусы должны истребляться на месте, говорилось в приказе. Перед каждым было жестко поставлено требование: «Ни шагу назад без приказа высшего командования...»[19] Именно под этим девизом — «Ни шагу назад!» — и вошел в историю этот приказ.

Воздействие приказа было «колоссальным», сообщают нам авторы всех воспоминаний[20]. Чтение его дополнялось интенсивной пропагандистской работой политработников с целью поднять дух у офицеров и солдат, вдохнуть в них снова стойкость. В тоне прессы зазвучал металл, наряду со старыми якобинскими мотивами слышались; новые ноты: подчеркивалась национальная гордость. Отступление без письменного приказа стало рассматриваться уже не только как бесчестье, но и как преступление. Причем там, где одними призывами, по-видимому, не удавалось изменить положение, в ход шли, как и деликатно именует современная официальная история, «самые строгие меры»[21]. В частности, были произведены многочисленные расстрелы без суда и следствия военнослужащих разных рангов и званий[22]. На Кавказ Сталин послал главу полиции Берию, который применил там свои излюбленные методы[23]. Как это уже произошло летом 1941 г., после расстрела Павлова, установки нового приказа поначалу применялись на практике настолько круто, что вскоре потребовалось внести некоторые коррективы. Необходимо действовать, как было объяснено, больше убеждением и меньше репрессиями[24]. Тем не менее в общем и целом сталинский приказ, отвечавший настроениям населения, которое внутренне противилось безысходности поражения, сыграл роль удара хлыстом. И удар это повлек за собой позитивные последствия, хотя и не был, разумеется, единственным фактором перелома в ходе войны.

Битва на Волге

Начало Сталинградской битвы датируется советскими историками 17 июля, когда части 62-й армии (одной из трех советских армий, взятых из резерва главного командования) вошли соприкосновение в излучине Дона с передовыми частями группировки германских войск под командованием генерала Паулюса. Битва эта продлится до первых дней февраля следующего года, то есть шесть с половиной месяцев. С обеих сторон в ней участвовало более двух миллионов человек. Эта битва с полным правом считается самым крупным сражением второй мировой войны. Рассказать о ней означает рассказать обо всем том главном, что случилось с СССР на втором году войны. В самом деле, оборона Кавказа — другой важнейший участок боевых действий советских войск в тот период есть /74/ не что иное, как своеобразное «приложение» к великой схватке в междуречье Дона и Волги. Это не значит, что одновременно на советско-германском фронте не велось других боевых действий. Бои шли, бои тяжелые, кровопролитные, но им не суждено было остаться запечатленными в золотой книге славы[25]. И все же по отношению к главному эпизоду противоборства они носили лишь вспомогательный характер: некоторые авторы военно-исторических трудов впоследствии критически отзывались о них, потому что они отвлекали на себя слишком много сил и вели к чересчур большим потерям в личном составе[26].

Первые сражения были проведены советскими войсками не лучшим образом: еще сказывалась тягостная атмосфера отступления. К тому же не все подкрепления были введены в действие. Со временем противник встречал все более энергичный отпор. Как и в других местах, население Сталинграда было мобилизовано на сооружение оборонительных рубежей на подступах к городу. Сопротивление советских войск было облегчено к тому же ошибкой нацистов, обусловленной их высокомерной самоуверенностью. В середине июля, решив, что с противником покончено, Гитлер вывел свою мощную 4-ю танковую армию из состава войск, наступавших на Сталинград, и присоединил ее к дивизиям, нацеленным на Кавказ. Город на Волге, по расчетам фюрера, можно было захватить и оставшимися частями. Вскоре он обнаружил свой промах и к концу месяца вынужден был снова повернуть танки к Сталинграду, для которого, таким образом, возникла угроза не только с запада, но и с юга[27]. Но и тогда нацистской армии не удалось добиться решительного успеха. Советские войска теперь сражались более организованно и стойко. С 17 июля по 17 августа немцам удалось продвинуться не более чем на 60—80 км[28].

И все-таки враг, пусть медленно, приближался к городу. Советские войска отошли на оборонительные позиции, спешно подготовленные населением. Но в середине августа, когда немцам удалось произвести перегруппировку войск, эти рубежи не могли их сдержать. Немцы форсировали Дон. Наступил трагический день 23 августа, когда прорвавшиеся немецкие танки вышли к Волге на северной окраине Сталинграда. Чтобы преградить им путь к находящимся рядом крупным заводам, навстречу танкам был брошен наспех сформированный заслон из рабочих батальонов и частей НКВД[29]. В тот же день немецкая авиация, обрушиваясь на город волна за волной, подвергла его массированной бомбардировке. К вечеру он был объят «морем пламени»[30].Так начались массированные воздушные налеты, которые продолжались каждый день вплоть до конца месяца.

В ночь с 23 на 24 августа Сталин предупредил своих генералов в Сталинграде, чтобы они не поддавались панике. Сам же он при этом не был убежден, что армия сможет удержать Сталинград. Напротив, он опасался, что город будет сдан немцам с минуты на минуту. 27-го он вызвал Жукова, только что назначенного заместителем /75/ Верховного Главнокомандующего, и предложил ему отправиться в Сталинград[31]. Задачей ему было поставлено взять на себя руководство наступлением с севера на немецкие части, прорвавшиеся к Волге. Прибыв на место 29 августа, Жуков вскоре вынужден был констатировать, что войска, предназначенные для проведения операции, еще не готовы. На протяжении нескольких следующих дней подготовка их велась со всей возможной поспешностью, подстегиваемая постоянными напоминаниями Сталина. «Сталинград могут взять сегодня или завтра... — гласила его телеграмма от 3 сентября. — Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению»[32]. Контрнаступление с севера началось наконец 5 сентября. Оно продолжалось в течение нескольких дней, но не принесло никаких ощутимых результатов, если не считать того, что немцы вынуждены были оттянуть часть своих сил из-под Сталинграда и тем ослабить свой напор[33].

12 сентября немцы прорвались и на южную окраину Сталинграда. С этого момента борьба шла уже, собственно, в городе. Родившись посреди степи, на скрещении караванных троп с речным путем, Сталинград как бы припал к Волге. В те времена это была узкая полоска городских кварталов, вытянувшаяся по правому берегу реки примерно на 60 км (сейчас протяженность его еще больше) и нигде не отступающая сколько-нибудь значительно в степь. Перед войной в городе было почти полмиллиона жителей[34]. За время довоенных пятилеток здесь было построено несколько крупных заводов, названия которых были известны всей стране. Несмотря на приближение немцев, к концу августа почти все гражданское население — около 400 тыс. человек — находилось еще в городе. 25 августа было провозглашено осадное положение[35]. На улицах воздвигались баррикады, которые, по правде говоря, не очень-то способны были задержать танки[36]. Сталинские приказы, послужившие стимулом к большей стойкости сопротивления, в то же время блокировали все планы эвакуации населения. И вот теперь, в последние дни августа — первые числа сентября, сталинградцам приходилось переправляться через Волгу в немыслимых условиях: город был объят пожаром, причалы разбиты, немецкая авиация бомбила все суда. Число погибших было очень велико. Несколько десятков тысяч человек, большей частью мужчин, несмотря ни на что, остались в городе, чтобы участвовать в его обороне[37].

Вот на этой узкой полоске городской территории и окопались прижатые спиной к реке остатки 62-й армии. Командовал ими генерал Чуйков, человек сорока с небольшим лет, лишь за несколько месяцев до того вернувшийся из Китая, где он был военным советником при правительстве Чан Кайши. Это был решительный и грубоватый человек, отважный и волевой, весьма энергичный как в поступках, так и в выражениях. «Только такой, как он, — скажет позже один из прославленных советских полководцев, — мог выстоять и удержать в руках эту кромку земли»[38]. Прибыв в Сталинград, /76/ Чуйков уже не покидал его до конца битвы. Проникшийся решимостью ни при каких обстоятельствах не дать немцам сбросить себя в реку, он твердо управлял своими войсками из командных пунктов, находившихся в 200—300 м от вражеского переднего края. Не раз их приходилось менять из-за попаданий бомб и снарядов[39].

Множество томов написано о Сталинграде[40]. История его обороны, следовательно, известна. Вот как выглядел город в те дни, по рассказу одного из участников боев:

«Пламя пожаров поднималось на несколько сот метров. Фашистские самолеты пролетали над головой. Не только земля, но и небо дрожало от разрывов. Тучи дыма и пыли резали глаза. Здания рушились, падали стены, коробилось железо. Казалось, что все живое здесь погибнет, но люди шли и бой»[41].

Мало того, с момента начала штурма и до самого конца немцы, атакуя в этом кромешном аду, неизменно наталкивались на ожесточенное сопротивление.

Собственно военная история обороны Сталинграда может быть сведена к нескольким строкам. Дивизии Паулюса развернули массированное наступление 13 сентября, нанося удар в южной части города. Здесь им удалось прорвать оборону и выйти к Волге, отрезав 62-ю армию от 64-й, оборонявшейся непосредственно к югу от города. Самыми ужасными для защитников были дни 13, 14 и 15 сентября. Положение спасла контратака новой дивизии — прославленной 13-й гвардейской дивизии генерала Родимцева, которая была переправлена с левого берега в течение двух предыдущих ночей. Началась отчаянная борьба за высоту 102, более известную под именем Мамаева кургана. Ее огромная важность определялась тем, что она господствовала над городом и рекой. Высота эта бесчисленное множество раз переходила из рук в руки, бои за нее шли вплоть до последнего дня, так что Мамаев курган превратился в конце концов в месиво из земли, осколков и крови. Бои в Сталинграде велись с предельным ожесточением, на протяжении всего сентября. Немцы бросали сюда все новые подкрепления, что постепенно вынудило и советское командование ввести в бой шесть резервных дивизий, «так как от старого состава 62-й армии, по сути дела, ничего не осталось»[42]. В конце сентября — начале октября острие немецкого наступления переместилось в северную часть города, где находились рабочие районы и знаменитые заводы: Сталинградский тракторный, металлургический «Красный Октябрь» и «Баррикады». Плацдарм, который удерживала тогда 62-я армия, имел в глубину от 100 м до 2,5 км.

За время сражения в Сталинграде ни разу не было ни одной передышки: шли постоянные бои, лишь более или менее напряженные. Тем не менее 8 октября Паулюсу пришлось сделать частичный перерыв в атаках, чтобы перегруппировать свои части и подтянуть подкрепления. 14-го он возобновил наступление крупными силами, вновь пытаясь прорваться в северной части города. Для /77/ советских войск то был самый критический момент. Немцы захватили тракторный завод и достигли Волги также в северном секторе обороны. Казалось, достаточно еще одного маленького усилия, и Сталинград будет в их руках. И все-таки им не удалось подавить последние очаги советского сопротивления, хотя силы защитников тоже были на исходе. Четыре дня спустя наступающие выдохлись и к концу месяца вынуждены были снова остановиться. Лишь тогда Чуйков понял, что победит[43]. Последнее наступление Паулюс начал 11 ноября. Ему удалось выйти к Волге в третьей точке и в последний раз поколебать оборону защитников города, но и тогда он не смог достичь окончательных результатов.

Однако чисто военный анализ мало что объясняет. Хотя Сталинград и называли «советским Верденом»[44], его оборона почти не имеет аналогий. Бои шли и днем и ночью: советские солдаты дожидались темноты, чтобы контратаковать в условиях, когда противник не может использовать свое превосходство в авиации. Были дни, когда один и тот же участок обороны выдерживал до 12 атак. Все с той же целью избежать ударов авиации защитники максимально приближали свой передний край к немецким позициям — практически на расстояние броска гранаты. Сражались за каждую улицу, за каждый дом, потом внутри каждого дома за каждый этаж, каждую квартиру, каждый подвал. Любая стена или сооружение превращались в укрепленные пункты. Заводы были превращены в груды битого кирпича и искореженного железа, но и среди руин шло сражение за каждый метр пространства. Самыми предпочтительными видами оружия были минометы, гранаты, пулеметы, автоматы, а также штык и нож. На относительно спокойных участках действовали снайперы.

В скором времени советские войска продемонстрировали свое. превосходство в такого рода ближнем бою[45], не похожем ни на что известное, включая и окопные стычки 1914—1918 гг. Современные средства ведения войны давали тут лишь относительный эффект. Бой в городе, писал впоследствии Чуйков, — это особый бой. Тут решает вопрос не сила, а умение, сноровка, изворотливость и внезапность. Принужденные к тому обстоятельствами, советские войска довели искусство ведения такого боя до совершенства; н частности, вместо обычных подразделений они действовали мелкими ударными группами[46]. Оставшиеся в городе жители участвовали в боях наравне с солдатами, и в конечном счете их зачисляли и состав частей.

Обе стороны несли большие потери. Для немцев, однако, они оборачивались еще непрерывным и усиливающимся моральным износом войск. Сталинград теперь стал «адом» для их солдат и офицеров, терявших здесь последние остатки боевого духа. День ото дня возрастал, напротив, пыл уцелевших защитников города, воодушевленных надеждой на близкий перелом в ходе борьбы и гордостью за совершаемый ими подвиг. Все в стране говорили и писали о них. /78/ Участие в обороне Сталинграда на долгие годы вперед сделалось как бы аттестатом героизма.

Авиация оказывала скудную поддержку защитникам Сталинграда; чрезвычайно большую пользу им приносила, напротив, тяжелая артиллерия, своевременно сосредоточенная на другом берегу Волги, где ей не угрожали непосредственно атаки немецкой пехоты[47]. Еще более ценный вклад в борьбу вносила Волжская флотилия. Не считаясь с тяжелыми потерями и риском, моряки вплоть до самого конца продолжали доставлять обороняющимся оружие, боеприпасы, продовольствие, подкрепления, эвакуируя на левый берег раненых. Судам приходилось курсировать главным образом по ночам, под постоянным огнем противника, державшего под обстрелом обширные участки реки. Напомним, что в ноябре советские войска удерживали в городе лишь небольшие предмостные укрепления, максимальная глубина которых не превышала полутора километров, но во многих местах сокращалась до нескольких сот метров.

Контрнаступление Василевского

С течением времени, впрочем, защитникам города также пришлось довольствоваться жестко ограниченным подвозом. Наличные ресурсы придерживались Верховным Главнокомандованием для новых крупных операций, которые готовились в это время. Естественно, возникает вопрос, не было ли такое поведение чересчур рискованным, особенно в октябре и ноябре, когда советский плацдарм в Сталинграде сокращался все больше[48]. Риск действительно был, и довольно большой. Но продиктован он был определенной логикой. Смысл упорной обороны Сталинграда не исчерпывался ее огромным политико-психологическим значением. В планах Советского Верховного Главнокомандования это была прежде всего битва на истощение, призванная приковать противника к данному участку фронта на то время, то количество недель, которое необходимо было для подготовки крупного контрнаступления.

Как родился план этого контрнаступления и кому принадлежало его авторство — это вопросы, которые в послевоенное время явились предметом дискуссии в СССР[49]. По наиболее правдоподобной версии, впервые этот план наметился в ходе узкого совещания в кабинете Сталина. Его идея возникла именно в связи с провалом многократно предпринимавшихся советскими войсками в сентябре попыток атаковать немцев к северу от Сталинграда. 12 сентября Жуков и Маленков (последний также был направлен Ставкой в Сталинград) передали в Москву доклад с анализом причин этой неудачи[50]. Жуков был вызван в столицу и в тот же день явился к Сталину для доклада вместе с Василевским. Выслушав информацию, Сталин погрузился в размышления. Два генерала в это время между собой «очень тихо говорили о том, что, видимо, надо искать какое-то иное решение». /79/ «А какое “иное” решение?» — вдруг, подняв голову, спросил И.В. Сталин, который, не подавая вида, следил за их разговором, хотя и находился в нескольких шагах от них. Он предложил им явиться на следующий день с уточненным замыслом. Вечером следующего дня набросок общего плана контрнаступления был готов[51]. На протяжении того же месяца, сентября, он дорабатывался. Окончательный вариант был подписан по-прежнему лишь Жуковым и Василевским. Сталин ограничился тем, что просто написал «Утверждаю» и поставил свои инициалы[52].

Основные детали стратегического замысла были подсказаны советским военачальникам главными факторами слабости в расположении вражеских войск, постепенно обнажившимися в ходе боевых действий. Продвинувшись далеко на юг, немцы оставили слабо защищенными свои фланги: как северный, вдоль Дона, так и южный, в степях Прикавказья. Прикрывать фланги было доверено войскам союзников — итальянцам, румынам, венграм, — которые, как правило, были плохо вооружены и отнюдь не горели энтузиазмом продолжать войну на бескрайних просторах России. Советские командующие задумали нанести два удара именно по участкам, удерживаемым румынами: один — вдоль Дона, к северо-западу от Сталинграда, а второй — из района между двумя озерами, к югу от города. После прорыва советские танковые колонны должны были соединиться к западу от Сталинграда, чтобы замкнуть в окружении крупную группировку вражеских войск, штурмовавшую город. В случае успеха этой операции вдоль Дона, но еще больше к западу, предстояло нанести еще один удар на участке, удерживаемом итальянцами, с целью выйти к Ростову и отрезать нацистские войска, действующие на Кавказе. Как показали дальнейшие события, план основывался на верной в общем и целом оценке обстановки. Уже в сентябре, указывали Жуков и Василевский, немцы исчерпали наступательный порыв и, следовательно, не в силах были реализовать поставленные ими перед собой стратегические цели. У Красной Армии, напротив, имелись нетронутые ресурсы. В тылу формировались новые армии. Чтобы сделать их боеспособными, требовалось лишь время[53]. Жуков просил вначале для выполнения этого плана 45 дней. На практике ушло два месяца — как раз те месяцы, в течение которых солдаты Чуйкова среди развалин Сталинграда стойко держались под ударами армии Паулюса. В этом-то и заключалось огромное оперативное значение их сопротивления

Контрнаступление на Волге было первой крупной военной операцией, спланированной и подготовленной советским командование со всей необходимой тщательностью. Сосредоточение огромной массы войск и техники потребовало больших организационных усилий Особенно тяжелая задача выпала на долю транспорта, но транспортники справились с нею. Приготовления делались в строжайшей тайне. Хотя немецкая разведка с середины октября стала замечать первые передвижения войск противника, командование вермахта так и /80/ не сумело оценить масштабы ожидающего его удара, ибо снова недооценило советские ресурсы[54]. По мере того как приближался день наступления, в советских штабах росло возбуждение и нервное напряжение. «Будет и на нашей улице праздник!» — намекнул Сталин и своем приказе 7 ноября 1942 г.[55] Последнее совещание командующих состоялось в его кремлевском кабинете 13 ноября; датой начала наступления на нем было окончательно утверждено IV ноября[56]. Однако в самый канун атаки генерал Вольский, командующий моторизованным корпусом, которому надлежало сыграть решающую роль в предстоящей операции, направил Сталину письмо, где говорилось, что наступление следует отложить, иначе неминуема катастрофа. Василевский, только что вернувшийся из инспекционной поездки в район будущих действий, сумел доказать, что Вольский не прав[57].

Операция началась в назначенный день, 19 ноября. В ней участвовала армии трех фронтов — Юго-Западного, Донского и Сталинградского, — которыми командовали соответственно генералы Ватутин, Рокоссовский и Еременко. Координировать их действия было поручено Василевскому[58]. Ватутин атаковал 19-го с севера, используя в качестве исходных позиций два небольших плацдарма за Доном, которые советские войска сумели удержать на протяжении предыдущих месяцев. Румынские части были опрокинуты, а спешно организованная немцами контратака не привела к восстановлению нарушенной линии обороны. Днем позже с не меньшим успехом противника атаковали армии южной группы; весьма достойно при этом действовал и генерал Вольский, несмотря на все сомнения накануне. 22-го обе группировки советских моторизованных клещей уже были близки друг к другу. 23-го они встретились у поселка Советский, близ Калача, в крайней точке большой излучины Дона. Вся сталинградская группировка немцев была окружена.

Однако самая трудная часть операции была еще впереди. В атмосфере общего ликования 23 ноября кое-кто помышлял о немедленном наступлении на Ростов. Сталин лично приказал Василевскому ускорить подготовку второго этапа операции (кодовое название «Сатурн» — речь шла о прорыве итальянского участка фронта; первый этап операции — окружение под Сталинградом — имел кодовое обозначение «Уран»). Но предпочтение все же было отдано другому решению: прежде чем перейти к выполнению новых задач, следовало сомкнуть кольцо окружения и приступить к уничтожению отрезанных вражеских войск[59]. В ближайшие же дни советское командование убедилось, что и это предприятие далеко не из легких. Задача советских войск оказалась затруднена поразительной ошибкой в расчетах. Командование полагало, что в мешок попало около 90 тыс. немцев; в действительности же их было втрое больше — по разным оценкам, от 250 тыс. до 300 тыс.[60] На протяжении многих дней советские атаки против окруженных войск не приносили успеха: солдаты Паулюса, которым Гитлер обещал /81/ быстро прислать подкрепления для их деблокирования, оказывали отчаянное сопротивление.

Немцы действительно попытались спасти свои окруженные войска. Эта операция была поручена вновь созданной группе армий под командованием искусного генерала Манштейна, перед которым была поставлена задача разбить кольцо советского окружения и соединиться с Паулюсом. Начатое 12 декабря контрнаступление проходило первое время с видимым успехом: части Манштейна приблизились к окруженным на расстояние в каких-нибудь сорок километров. У советского командования имелся, однако, мощный резерв: 2-я гвардейская армия под командованием Малиновского. Эта хорошо оснащенная и полностью укомплектованная армия сначала предназначалась для ликвидации Паулюса с последующим броском к Ростову, но Василевский, несмотря на некоторые возражения, решил двинуть ее против Манштейна. Ее вступление в бой сыграло решающую роль, ибо позволило отбросить немецкие части дальше их исходных рубежей и восстановить между окруженными и стремившимися к ним на выручку войсками непреодолимое расстояние

С некоторым опозданием, но все же началось и осуществление операции «Сатурн». 16 декабря был прорван фронт в среднем течении Дона, там, где его удерживали итальянцы. Из рук вон плохо экипированные и вооруженные, итальянские дивизии были опрокинуты с самого начала наступления. Окруженные и разбросанные, их солдаты большей частью погибли в заснеженной степи[61]. Цель советского наступления тем не менее была изменена. Вместо того чтобы вести его прямо на юг, к Ростову, удар был нацелен н юго-восточном направлении, чтобы создать угрозу с тыла армиям Манштейна. Стремясь избежать ловушки — попасть в нее означала бы навлечь опасность на всю южную часть германского фронта в России, — эти армии вынуждены были отойти.

К рождеству обреченность войск Паулюса в Сталинграде уже не вызывала сомнений. Их ликвидация, которую и можно считать заключительным моментом всего Сталинградского сражения, была тщательно подготовлена Красной Армией. Руководство этой финальной операцией, носившей кодовое название «Кольцо», было поручено Рокоссовскому, несмотря на обиду Еременко, который хотел, чтобы назначили его[62]. Первый из этих двух генералов зарекомендовал себя лучше: отбор наиболее талантливых полководцев происходил на поле боя.

Перед началом заключительного наступления Рокоссовский и бывший при нем представителем Ставки генерал Воронов предьявили окруженным ультиматум. Капитуляция, говорилось в нем, позволит избежать ненужного кровопролития[63]. Ответа они не получили. Гитлер приказал Паулюсу сопротивляться. Последнее наступление началось 10 января. Уже в ноябре немцы использовали в качестве оборонительных рубежей те укрепленные позиции, которые были сооружены летом для защиты подступов к Сталинграду. На этот раз /82/ они снова старались удержаться на них. Маневрируя, Рокоссовский нанес удар в центре, чтобы рассечь окруженные части на две группы и уничтожить их по отдельности. Несмотря на безнадежность положения, немцы упорно сопротивлялись. Голодные, обмороженные, снабжаемые лишь с воздуха (а это означало — в ничтожной мере), части Паулюса продержались до конца января. 26 января наступающие с запада советские войска встретились у Мамаева кургана с солдатами Чуйкова, в свою очередь также перешедшими в наступление. 31 января Паулюс со своим штабом был взят в плен частями 64-й армии в подвале универмага[64]. 2 февраля сложили оружие последние группы сопротивлявшихся немцев.

Освобождение Кавказа

Самопожертвование 6-й армии Паулюса и контрнаступление, предпринятое фон Манштейном, позволили германским войскам на Кавказе отступить и избежать окружения, на которое возлагало надежды советское командование. Продолжительная битва за Кавказ заслуживает подробного рассмотрения, но нам, к сожалению, придется ограничиться самым кратким пересказом. После падения Ростова советское командование, вместо того чтобы буквально выполнить сталинский приказ «Ни шагу назад!», продолжало отводить войска до тех пор, пока предгорья Кавказа и другие естественные препятствия, вроде Терека, не позволили создать более эффективную линию обороны. Здесь войскам была поставлена задача преградить немцам путь на трех направлениях, по которым они рвались: к Махачкале на Каспийском море, служащей как бы воротами в Баку; вдоль Черноморского побережья и по старой Военно-Грузинской дороге к Тбилиси, столице Грузии. С середины августа 1942 г. шли бои не перевалах. Немцы сумели добиться здесь. еще некоторых впечатляющих побед: захвата Новороссийска, выхода на горные тропы, ведущие к Туапсе и Сухуми; продвижения к Орджоникидзе (дореволюционному Владикавказу). Им удалось даже послать группу своих альпинистов на высочайшую вершину Кавказа, Эльбрус, и водрузить там свой флаг. Но ни одного стратегически важного района они не захватили. Они не получили не только нефти Баку, но и нефти Грозного, на северном склоне Кавказского хребта. Не удалось им перейти и через сам хребет. В октябре их продвижение остановилось.

Разгром немцев под Сталинградом дал Красной Армии хорошие возможности и для окружения группировки захватчиков, прорвавшейся на Кавказ. 1 января 1943 г. советские войска перешли в наступление и в этом районе, стремясь отрезать немцам пути отхода. Эта операция удалась лишь частично. Сталин давал своим генералам указания, в которых требовал сократить сроки подготовки и подчинить каждое действие стратегическому плану[65]. Но выполнение этих задач было затруднено плохим снабжением. Немцам /83/ пришлось покинуть все завоеванные предыдущим летом обширные пространства. В отдельные моменты, особенно во второй половине января, их войска попадали в тяжелое положение. Тем не менее немецкому командованию удалось в основном вывести свои войска через Ростов, который был освобожден советскими войсками лишь 14 февраля. Немцы смогли даже удержать в своих руках плацдарм на Таманском полуострове, по ту сторону Керченского пролива. Удержали они и Новороссийский порт (который, впрочем, почти не смогли использовать, так как советские войска контролировали соседний залив)[66].

Начавшись знойным летом в выжженной степи, Сталинградская битва завершилась в той же самой степи, только запорошенной снегом. Завершилась она победой советского оружия, причем эта победа меняла соотношение стратегических сил на Восточном фронте в целом. Советские историки и авторы воспоминаний рассматривают ее как поворотный пункт не только в войне СССР с Германией, но и в ходе всей второй мировой войны[67]. В пользу подобного суждения говорят веские доводы. Впервые немцы потеряли в окружении цвет своей армии. Никогда еще в истории Германии, скажет позже один из их генералов, «столь крупная группировка войск не знала столь ужасной гибели»[68]. Катастрофа снова постигла их в такой момент, когда они считали, что победа уже у них в руках. В Германии это произвело сокрушающее впечатление. По словам одного из очевидцев, сам Гитлер — хотя он так и не решился признаться себе в этом — в тот момент понял, что проиграл войну[69].

Советский народ и Советские Вооруженные Силы, напротив, получили заряд энтузиазма, вновь обрели чувство гордости. Мысль о возможности победы основывалась теперь не на одной лишь вере. Надежда переходила в уверенность[70]. Руководители страны и армии также обрели ту уверенность в себе, которой раньше им недоставало. «Мы твердо верили, что главные трудности позади», — скажет Василевский[71]. Размаху одержанной победы способствовали тактические просчеты германского командования, просчеты, которым удивлялись сами немцы: фланги, оставленные со столь слабым прикрытием: истощение собственных сил в уличных боях в Сталинграде; отсутствие попыток отойти, когда еще было время для отступления[72]. Советское командование, однако, умело использовало эти ошибки. Оно наконец успешно организовало крупное наступление с применением двойного охвата, того маневра, мастерами которого до этого были немцы, а жертвами — советские войска. Иными словами, война начинала принимать совсем новый оборот. /84/


Примечания

1. A.M. Василевский. Указ. соч., с. 181.

2. Выдержки из донесений см. История второй мировой войны, т. 5, с. 111—112 см. также: История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 404; А.М. Василевский. Указ. соч., с. 185.

3. О спорах в Верховном командовании см. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 64—68; A.M. Василевский. Указ. соч., с. 181—185, 190—191; История второй мировой войны, т. 5, с. 126—127.

4. И.В. Сталин. Соч., т. 2(15), с. 55. Исторические оценки см. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 404, 415; А.М. Василевский. Указ. соч., с. 185.

5. История второй мировой войны, т. 5, с. 122—126; A.M. Василевский. Указ, соч., с. 186—190.

6. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 411—416; История второй мировой войны, т. 5, с. 127—131.

7. В.Н. Liddell Hart. Storia di una sconfitta. Parlano i generali del III Reich. M. Кlano, 1971, p. 337—342 (далее: Storia di una sconfitta); A. Clark. Operazione «Barbarossa». II conflitto russo-tedesco. 1941—1945. Milano, 1966, p. 201—207; A.M. Самсонов. Сталинградская битва. M., 1968, с. 49—58; История Великой Отечественной войн Советского Союза, т. 2, с. 454—455. Следует отметить, что в этом случае, как и во многих других, вина за ошибки германских войск обычно возлагается немецкими генералами только и исключительно на Гитлера. Эта тенденция, влияние которой на протяжении многих лет сказывалось и на англосаксонской историографии, неизменен критиковалась советскими авторами (а на Западе — в книге Кларка).

8. Эта известная директива №41 Гитлера приведена в книге: Совершенно секрет но.., с. 380—384. Ср. A. Clark. Op. cit., p. 203; W. L. Shirer. Op. cit., p. 989. См. там же. И. Паротькин. О плане летней кампании немецко-фашистского командования на советско-германском фронте в 1942 году. — «Военно-исторический журнал» 1961, № 1.

9. История второй мировой войны, т. 5, с. 152.

10. Краткая история.., с. 167; A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 77—80; F.Pauluüi Stalingrado. Milano, 1961, p. 177; J. Erickson. Op. cit., p. 374.

11. A. Werth. Op. cit., p. 399.

12. V. Ciuikov. La battaglia di Stalingrado. Roma, 1961, p. 17—18, 30, 34—37; В. Некрасов. В окопах Сталинграда. M., 1955, с. 33—44.

13. V. Ciuikov. Op. cit., p. 42—43; История второй мировой войны, т. 5, с. 15Н; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 74—75.

14. Сталинградская эпопея. М., 1968, с. 520.

15. В. Некрасов. Указ. соч., с. 40— 41; А. Werth. Op. cit., p. 406—407.

16. Драматический рассказ об эвакуации в дневниковой записи одного из участников см. Исторический архив, 1962, № 4, с. 83—86.

17. А. Werth. Op. cit., p. 403.

18. M.A. Водолагин. Очерки истории Волгограда. 1589—1967. M., 1968, с. 303—304, 373; Подвиг на Волге. — «Вопросы истории», 1973, № 2, с. 103; А. Чуянов. Сталинградский дневник. 1941 — 1943. М., 1968, с. 96—97.

19. Самые обширные выдержки из этого важного документа см. История второй мировой войны, т. 5, с. 166—167; A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 129—130.

20. К.С. Москаленко. Указ. соч., с. 283. Аналогичные оценки содержатся во всех исторических работах и всех мемуарах, посвященных этому периоду.

21. История второй мировой войны, т. 5, с. 165—166.

22. А. Werth. Op. cit., p. 403—410.

23. A.A. Гречко. Битва за Кавказ. M., 1969, с. 448.

24. A. Werth. Op. cit., p. 414—415.

25. О военных и человеческих аспектах этих второстепенных операций см. Истор Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 468—476; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 119—122.

26. H.Н. Воронов. Указ. соч., с. 240.

27. Об этом немецком маневре см. В.Н. Liddell Hart. Storia di una sconfitta, p. 347—348; История второй мировой войны, т. 5, с. 154—155; A.M. Василевский. Указ. соч., с. 207.

28. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 434.

29. A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 137—139; Сталинградская эпопея, с. 394—396.

30. V. Ciuikov. Op. cit., p. 63—64; A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 134, 148—149.

31. A.M. Василевский. Указ. соч., с. 213; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 79—80.

32. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 81—82.

33. Там же, с. 82—85; К.С. Москаленко. Указ. соч., с. 330.

34. Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. Указ. соч., с. 30.

35. Текст приказа см. Исторический архив, 1962, № 4, с. 24.

36. V. Ciuikov. Op. cit., p. 86.

37. Все сведения об эвакуации см. в: М.А. Водолагин. Указ. соч., с. 323—324; A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 93, 128, 150—152, 183—184; V. Ciuikov. Op. cit. p. 85—86.

38. К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 170; V. Ciuikov. Op. cit., p. 233.

39. Свидетельство В.И. Чуйкова в книге: Сталинградская эпопея, с. 233.

40. Наряду с приводившимися здесь работами упомянем: А.И. Еременко. Сталинград. Записки командующего фронтом. М., 1961. Вышедшая в числе первых мемуарных работ советских генералов эта книга воспоминаний вызвала в СССР многочисленные споры, опровержения и уточнения. Полную библиографию, как советскую, так и зарубежную, см. А.М. Самсонов. Указ. соч., с. 6—27.

41. Описание принадлежит генералу А.И. Родимцеву, см. Сталинградская эпопея, с. 321—322.

42. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 93.

43. V. Ciuikov. Op. cit., p. 222.

44. К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 150; F. Paulus. Op. cit., p. 83; A. Clark. Op. cit., p. 236.

45. A.M. Самсонов. Указ. соч., с. 198—199, 256—257, 278; автор приводит и признания многих немцев.

46. V. Ciuikov. Op. cit., p. 161—163.

47. О применении артиллерии под Сталинградом см. H.Н. Воронов. Указ. соч., с. 257; V. Ciuikov. Op. cit., p. 131; A.Werth. Op. cit., p. 450—451.

48. Таким вопросом задается A. Верт (A. Werth. Op. cit., p. 456).

49. См. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 18; Г. К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 102—104. Версия Жукова подтверждается, см. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 219. Косвенное подтверждение содержится также в: История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 19.

50. История второй мировой войны, т. 5, с. 182—183.

51. Г.К. Жуков. Указ: соч., т. 2, с. 85—88.

52. Там же, с. 90—91.

53. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 24—25; A.M. Василевский. Указ. соч., с. 219—221; H.Н. Воронов. Указ. соч., с. 271.

54. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 222—223; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 101—102; J. Erickson. Op. cit., p. 453—454.

55. И. Сталин. Указ. соч., с. 80.

56. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 224—225; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 110—112; Д. Д. Лелюшенко. Указ. соч., с. 122.

57. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 226—227.

58. Там же, с. 226; Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 112; автор указывает, что именно он предложил возложить эту миссию на Василевского.

59. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 230—232.

60. Там же, с. 232; К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 182.

61. О разгроме итальянских экспедиционных войск в России в Италии существует весьма обширная библиография, охватывающая как мемуары, так и исторические исследования: Francesco Valori. Gli italiani in Russia. La campagna dello C. S. I. R. e dell' A. R. M. I. R. Milano, 1967; Fidia Gambetti. Nй vivi nй morti. Milano, 1972; Mario Rigoni Stern. Il sergente nella neve. Torino; Nuto Revelli. La Guerra dei poveri. Torino, 1962; La strada del Davai. Torino, 1966; «L’ultimo fronte». Torino, 1971; Egisto Corradi. La ritirata di Russia. Milano, 1965; Giulio Bedeschi. Centomila gavette di ghiaccio. Milano.

62. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 128.

63. Об этом подробно вспоминают: К.К. Рокоссовский. Указ. соч., с. 177—187; H.H. Воронов. Указ. соч., с. 308—310, 313—319. Здесь же (с. 316—317) приводи текст ультиматума.

64. Подробный рассказ о взятии в плен Паулюса см. Н.Н. Воронов. Указ. со с. 329—333; Сталинградская эпопея, с. 288—290 (этот рассказ принадлежит М.С. Шумилову, командующему 64-й армией). Описание, записанное по свежим следам, см. а А. Werth. Op. cit., p. 530—532. Официальное донесение того времени опубликован в: Военно-исторический журнал, 1959, № 2, с. 12—14.

65. Текст телеграмм см. А.М. Василевский. Указ. соч., с. 265—266; А.А. Гречко. Указ. соч., с. 272.

66. Ограниченный характер успеха Советской Армии на Северном Кавказе призна ется в: История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 99; А.А. Гречко. Указ. соч., с. 447—449.

67. A.M. Василевский. Указ. соч., с. 271—272; Краткая история.., с. 223; Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный очерк. М., 1973, с. 161.

68. The Fatal Decisions, p. 166.

69. В.H. Liddell Hart. Storia di una sconfitta, p. 356.

70. A. Werth. Op. cit., p. 533.

71. A.M. Василевский. Указ. соч., с. 273.

72. Первые вопросы, которые советские генералы задали взятому в плен Паулюсу были именно об этих поразительных ошибках; H.Н. Воронов. Указ. соч., с. 338—339,

I Поражение под Харьковом, как и киевская катастрофа 1941 г., после смерти Сталина стало предметом историко-политической полемики. В своем «секретном докладе» на XX съезде КПСС Хрущев, который в начале 1942 г. был комиссаром при Тимошенко, утверждал, что лично звонил Сталину и просил приостановить наступление на Харьков. Но Сталин не захотел даже разговаривать с ним и отказался менять распоряжение. Именно в этой связи Хрущев сделал заявление, ныне опровергнутое многочисленными авторитетными свидетельствами, о том, что Сталин якобы планировал военные операции по глобусу (Кruscev ricorda, р. 607—608). Два крупнейших советских военачальника впоследствии изложили две совершенно разные версии эпизода с телефонным звонком Хрущева. Василевский (А.М. Василевский. Указ. соч., с. 192), на которого непосредственно ссылался Хрущев, по существу, подтверждает его рассказ и датирует его 18 мая. Жуков (Г.К. Жуков. Воспоминания и размышления М., 1975, т. 2, с. 69), напротив, утверждает, что присутствовал при этом телефонном разговоре, и отрицает, что Хрущев предлагал остановить наступление.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?