Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Экспорт сталинизма

Альтернатива Димитрова

В послевоенном Советском Союзе не возникало никакой альтернативы сталинизму. Однако нечто в этом роде все же обрисовывалось в рамках коммунистического движения; в частности, признаки этого наблюдались в восточноевропейских странах: здесь существовало глубоко укоренившееся представление о возможности различных путей к социализму. Это не означало, что коммунистические руководители этих стран были антисталинистами. Напротив, они являлись искренними последователями Сталина в не меньшей степени, чем те большевистские лидеры, которые вместе со Сталиным боролись за реализацию первого пятилетнего плана, осуществляли коллективизацию и только значительно позже пришли к выводу о необходимости изменений (в 1937–1938 гг. Сталин подавил их сопротивление)[1]. Как те, так и другие пришли к выводу, что при оценке реальной действительности, с которой они сталкивались и в условиях которой им приходилось работать, они должны исходить из собственных идей и сами нести ответственность за свои решения, но в рамках сталинской системы для такого подхода не было места; в случае с восточноевропейскими странами речь шла о их внутренней национальной специфике, имевшихся собственных проблемах, собственных надеждах, о наследии их трудного исторического прошлого.

Для того чтобы раскрыть весь ход выработки этой альтернативы, необходимо вновь обратиться к тому периоду, когда проводилось совещание, созванное для создания Коминформа. Хотя уже там были сделаны первые шаги к унификации систем, Гомулка, например, продолжал еще говорить о «польском пути» к социализму, а болгары утверждали, что у них в стране будет создана «народная республика», а не «советская республика»[2]. Особенно заметные различия наблюдались при решении аграрного вопроса, и это неудивительно, так как делегаты в большинстве своем представляли страны по преимуществу аграрные. Намерения болгар или югославов, высказанные на совещании, напоминали в большей степени предложения, когда-то высказанные Бухариным или содержавшиеся в последних работах Ленина, и не то, что делалось на практике Сталиным. Венгерский деятель Реваи просто сказал, что разговоры о создании в Венгрии колхозов — дело «провокаторов и подстрекателей»[3]. Такие заявления показывали, что по данному фундаментальному вопросу развития все партии ищут свои, отличные от СССР, решения, а вопрос аграрный, крестьянский, несомненно, имел ключевое значение во всей истории возникновении сталинизма; он и в послевоенном советском обществе сохранял свою прежнюю чрезвычайную остроту.

Еще одна проблема осталась нерешенной после первого совещания /342/ Коминформа. Она отделила демаркационной линией демократический лагерь, примыкающий непосредственно к СССР, от всей остальной Европы. Но самому этому «лагерю» не была придана какая-либо определенная организационная структура вне соглашения об Информационном бюро, заключенного между девятью партиями, не было сделано ничего сравнимого с тем, что американцы создали в Западной Европе сначала в форме «плана Маршалла», а затем в рамках Атлантического пакта. Конечно, существовала сеть двусторонних договоров, заключенных еще в период войны или сразу после нее между теми странами, которые входили в антифашистскую коалицию. Но вне ее оставались страны, потерпевшие поражение, — Болгария, Румыния, Венгрия, а ведь в Коминформе их компартии участвовали на тех же правах, что и все остальные.

Югославы первыми решились вскоре после конференции в Шкларска Пореба поставить подпись под аналогичными договорами с побежденными странами. Тито принял Димитрова в Бледе и затем лично отправился в Будапешт и Бухарест, где ему была устроена великолепная встреча[I]. Белград предлагал также Албании войти в состав югославской федерации; между этими странами существовали тесные связи в период общей партизанской борьбы[4]. В этих проявлениях собственной инициативы, не свободных от желания установить свою гегемонию, находило отражение не только то, что югославы имели большой престиж среди стран Восточной Европы, который был ими завоеван в период войны, но также и то, что югославам отводилось почетное первое место вслед за Советским Союзом в деле создания Коминформа. Однако влиятельность югославов вызывала подозрительность у Сталина, который начал и сам обдумывать вопрос о том, какую структуру создать внутри лагеря под руководством СССР, хотя он и испытывал при этом определенные колебания[5]. В конце 1947 г. он задал вопрос венгерскому деятелю Ракоши, что он думает о Тито и о Югославии, где тот только что побывал; получив от собеседника исполненный восхищения ответ, Сталин встретил это проявление энтузиазма холодным молчанием[6].

Часто задается вопрос: в чем заключаются глубинные причины конфликта между Москвой и Белградом, превратившегося в жестокую вражду? Истоки ее можно найти еще в первых расхождениях, которые проявились в годы войны и сразу после нее. Но схожие разногласия имелись у Советского Союза не только с югославами. Эти трения не мешали сторонам тесно сотрудничать на международной арене и выступать союзниками в период организации Коминформа. Как не помешали этому и столкновения по поводу действий советских советников, посланных в Белград, или по вопросу о создании «акционерных компаний со смешанным капиталом», которые были /343/ предназначены для быстрейшей разработки некоторых видов ресурсов страны. Эти проблемы не представляли собой чего-то особенного, присущего исключительно взаимоотношениям этих двух правительств: они существовали и при установлении контактов с другими странами Восточной Европы. Кроме того, хотя югославы и ощущали в предложениях Москвы стремление нарушить их экономическую независимость, но все эти разногласия удавалось улаживать[7]. Руководители Белграда испытывали неприязнь (естественную для тех, кто сам только что совершил революцию) к тому в реальной действительности СССР, что так далеко увело его от идей 1917 г.[8] Но даже и это не мешало тесному сотрудничеству между двумя партиями. Хотя зародыш возможного кризиса во взаимоотношениях зрел, необходимо было, чтобы в период между созданием Коминформа осенью 1947 г. и февралем 1948 г. произошло нечто существенное, для того чтобы кризис действительно разразился.

Для проведения точного анализа нам не хватает многих документов. Однако нам точно известно об одном событии, которое наверняка сыграло роль искры, вызвавшей взрыв (были, вероятно, и другие важные моменты, в наши дни еще неизвестные, о них, может быть, мы узнаем, когда станут в будущем доступны архивные материалы). Это событие — знаменитая пресс-конференция Димитрова, где речь не шла специально о Югославии. Болгарский руководитель находился в тот момент в Бухаресте; его там принимали торжественно и триумфально. Он прибыл в Румынию, чтобы в свою очередь подписать договор между двумя странами. На обратном пути Димитров говорил с журналистами. О соглашении, только что заключенном между румынами и болгарами, он говорил как о подлинном союзе. Вопрос о создании федерации между восточноевропейскими странами он назвал «несвоевременным», но тут же поспешил добавить:

«Когда вопрос созреет, а это, безусловно, будет, наши народы, страны народной демократии — Румыния, Болгария, Югославия, Албания, Чехословакия, Польша, Венгрия и Греция (заметьте, и Греция!) — решат его. Им надлежит решить, что это будет — федерация или конфедерация, когда и как она будет создана. Можно сказать, что то, что делают сейчас наши народы, в значительной мере облегчает разрешение этого вопроса в будущем».

Затем он пошел и дальше. Сказал, что необходимо наладить тесное экономическое сотрудничество между этими странами, провести координацию их планов развития, осуществить между ними торговую кооперацию на интернациональном уровне, создать также таможенную унию.

«Это очень сложный вопрос, — развивал свою мысль Димитров. — Но такая таможенная уния необходима для развития наших стран. Поэтому мы сознательно и смело будем готовиться к созданию этой таможенной унии с союзными странами, и она будет осуществлена».

Таким образом, Димитров изложил свою собственную программу создания структуры Восточной Европы и в завершение, как бы подчеркивая всю важность сказанного, добавил несколько печальных /344/ фраз: он сказал, что мужество — основное достоинство отдельного человека и народа, и закончил, подчеркнув, что говорит с той же «откровенностью», с какой боролся с нацистами в 1933 г. во время процесса в Лейпциге[9].

Димитров имел за своими плечами огромный политический опыт; он не мог не понимать, что выступает с инициативой колоссальной важности и столь же рискованной. Лучше кого-либо другого он понимал, сколь проблематична реализация его проекта федерации, видел, как различны народы, которые в ней предполагалось объединить. Такая идея уже была в старой программе Коминтерна, но касалась она лишь Балканского полуострова[10]. Возрождена она была в конце войны и обсуждалась и болгарами, и югославами, но реализация ее застряла на мели разногласий и противоречивых концепций: первые предлагали заключить союз на равных между двумя странами, вторые считали, что Болгария должна стать одной из республик югославской федерации на тех же условиях, что Сербия и Черногория, а в будущем и Албания[11]. Весьма туманной была также перспектива конфедерации между Польшей и Чехословакией. На совещании Коминформа, которое только что закончилось, никто ни слова не сказал о подобных предложениях, Димитров не закрывал глаза на то, сколь «несвоевременными» были условия для такой федерации. И все же он выдвинул свою идею, предложив участвовать в ее реализации всем восточноевропейским странам в равной степени, исключая СССР, к тому же добавил к своему проекту и программу тесной экономической интеграции. Это была совершенно новая концепция, высказанная без предварительных консультаций, во всяком случае с советскими руководителями[12]. Димитров был уже болен, но он бросил на чашу весов весь свой авторитет, чтобы склонить эту чашу в пользу своего плана. Хотя очень часто утверждают обратное, но политический вес этого деятеля среди компартий был не меньшим, чем у Тито. Он стоял во главе Коминтерна в течение всего десятилетия антифашистской борьбы. В его поступке было что-то драматическое, даже отчаянное, как будто он хотел успеть выиграть в последний момент простор для маневра, чувствуя, что круг смыкается все больше и больше.

Конфликт с Югославией

В действительности же такого простора больше уже не было. Предложение Димитрова не устраивало Сталина. Опытный фракционер, он увидел в его инициативе и в дипломатической активности Тито зародыш международной оппозиции. Публикация в Софии и в Бухаресте 21 января 1948 г. декларации болгарского верховного руководителя была воспроизведена на страницах «Правды» 23 числа того же месяца. 28 января в той же газете была дана едкая критика этой позиции: не проблематические и надуманные федерации и конфедерации, писала «Правда», не таможенные унии нужны странам Восточной /345/ Европы, а лишь программа, принятая при создании Коминформа[13]. Сталин к тому же пригласил в Москву сначала Димитрова, а затем Тито. Первый прибыл в сопровождении своих товарищей Костова и Коларова. Второй, предчувствуя бурю, предпочел послать своих сотрудников Карделя, Джиласа и Бакарича. Вечером 10 февраля состоялась их знаменитая встреча с советскими руководителями.

Разговор вел только Сталин, саркастический и гневный[14]. Он обращался прежде всего к Димитрову, обвиняя его в том, что тот все еще считает себя главой Коминтерна. Сталин настаивал на двух пунктах: во-первых, между советскими руководителями и их собеседниками существует подлинное столкновение концепций; во-вторых, югославы и болгары действуют без согласования с СССР, ставя его перед свершившимся фактом. Федерация, таможенная уния, координация экономических планов были только робкими пожеланиями. Тем не менее, Сталин, видимо, хорошо понял, что за ними стоит; как показали потом другие события, он не хотел прямо говорить о сути дела, хотя и видел ее ясно. Он даже предлагал создать несколько более мелких федераций, в том числе болгаро-югославскую. Но Димитров, который имел со Сталиным отдельную встречу, отдавал себе отчет, что противоречия касаются более фундаментальных вопросов. Только что в его присутствии ставился вопрос: «Федерация с кем и против кого?»[15] Если попытаться дойти до существа спора, то этот вопрос может многое осветить. Все проекты других партий выглядели, с точки зрения Сталина, опасными для СССР уже по одному тому, что они вырабатывались самостоятельно: какие-либо попытки создать в Восточной Европе коалицию или ввести в ней единую структуру должны осуществляться только под эгидой Советского Союза, и никаким иным путем.

Хотя Сталин был гораздо более резок с Димитровым, чем с югославами, он прекрасно отдавал себе отчет о реальном положении дел и понимал поэтому, что подлинным препятствием для его намерений является Белград, а не София. Димитров стоял во главе страны, потерпевшей в войне поражение, успех повстанческого движения в которой стал возможным только с приходом Советской Армии; за Тито стояло государство, рожденное в долгой и победоносной революционной борьбе. На югославских коммунистов было оказано Советским Союзом массированное давление. Переговоры, которые велись между Москвой и Белградом по экономическим и военным вопросам, были полностью приостановлены.

1 марта югославы предприняли первые шаги в целях сопротивления нажиму: было проведено заседание Центрального Комитета с участием Тито. Партийные руководители дали себе волю и изливали душу, вспоминая те обиды, которые были им нанесены недружелюбным обращением в Москве, и демонстрировали решимость отвергнуть советские угрозы[16]. Сталин был проинформирован о ходе событий одним из тех, кто присутствовал на заседании (Жуйовичем), поэтому он сделал следующий шаг: из Югославии были отозваны все военные /346/ и гражданские советники. В ответ на просьбу объяснить эти действия, с которой обратился к нему Тито[17], Сталин ответил 27 марта письмом (за подписью Молотова), которое положило начало открытой вражде между двумя партиями и правительствами.

Целью, в которую метил Сталин, были не только югославы. Его письмо свидетельствует об этом. Оно состоит из двух явно различных частей. В первой излагаются жалобы по поводу атмосферы недоверия и враждебности, какой были окружены в Югославии советские советники. То есть в этой части речь идет о вопросах спорных, но имеющих второстепенное значение. Действительно, югославы испытывали подозрения, что среди советников, дипломатов и представителей советского персонала Коминформа есть и такие, которые хотели бы вмешиваться в дела не только их страны, но и их партии. Югославы подозревали, что ведется вербовка информаторов и организуются оппозиционные группировки[18], поэтому они принимали контрмеры, диктуемые обстановкой. Во второй части письма Сталина говорилось о новых аспектах разногласий; была начата общая атака на внутреннюю и внешнюю политику югославских коммунистов. Они будто бы враждебны СССР, поскольку тайком позволяют себе критиковать его за гегемонистские тенденции по отношению к народным демократиям. Их партия якобы не является ни демократической, ни большевистской, так как она возглавляется руководителями, подобранными методом кооптации, вместо того чтобы использовать выборность, а также и потому, что она поставлена под контроль полиции; помимо того, партия эта практически растворена в Народном фронте. Наконец, Тито и его сторонники, по Сталину, отказались от классовой борьбы, допустив широкое развитие «капиталистических элементов в деревне и в городе»; отсюда вытекает, что они не отличаются от Троцкого, Бухарина и меньшевиков[19].

Это послание свидетельствовало о том, что его авторы хотят помериться силами. Содержание его было откровенно несправедливым и вызывающим по отношению к адресату, и отправители даже не хотели скрывать этого. В свете последних событий югославские руководители уже достаточно критически относились к советской позиции; но это были люди, которые в течение всей войны, да и после нее, восторженно смотрели на СССР и Сталина; эти два слова превратились в Югославии в самые популярные символы. Компартия Югославии несла на себе отпечаток событий времен партизанской войны. Но обвинения, выдвинутые против нее именно Сталиным, кажутся чем-то весьма странным в свете предшествующего опыта Советского Союза. Что же касается остальных нападок, то их целью было прежде всего подорвать представление о Югославии как о стране, дальше всех продвинувшейся по пути строительства социализма. А именно на этом основывался престиж Югославии в коммунистическом движении и в странах народной демократии. В то же время в послании была очерчена та модель, которую Сталин намеревался выдвинуть в качестве единственно возможного типа социалистического /347/ общества, для дальнейшего ее воплощения в жизнь во всех странах.

Югославские лидеры очутились перед трагической дилеммой. Позже они рассказали о том, насколько тяжело было им сделать выбор[20]. Тито сумел в данном случае принять решение, которое в сочетании с его опытом победоносного руководства партизанской борьбой возвело его как государственного деятеля в ранг великого политического лидера. Он вернул спору его подлинную изначальную сущность, поставил проблему на реальную почву. Вопрос заключался в характере взаимоотношений между государствами, одно из которых великая держава, а второе — малая страна. Это был вопрос национального достоинства, суверенитета, независимости, которые должны быть, по мнению Тито, фундаментальными факторами в построении отношений между социалистическими государствами. Тито получил поддержку Центрального Комитета своей партии[21]. Его ответ Сталину от 13 апреля пункт за пунктом опровергал все обвинения советского лидера. Тито предлагал, чтобы какой-нибудь руководитель СССР направился в Югославию, для того чтобы убедиться на месте, сколь несправедливы и бездоказательны нападки на его партию. Далее он сформулировал свою знаменитую максиму: «То, что каждый из нас любит Советский Союз, землю социализма, не может ни в коем случае значить, что мы меньше любим свою собственную страну, которая также строит социализм»[22]. Югославы не отступили, вызов был принят.

31 марта, через четыре дня после обращения к Тито, Сталин довел его содержание до сведения руководителей других партий, входящих в Коминформ. Он предлагал им занять определенную позицию в этом вопросе (согласно югославскому источнику, Сталин хотел, чтобы соответствующие решения содержали обращение лично к нему[23]). Но этим он не ограничился. Сталин нашел возможность подсказать компартиям даже желательный ответ. В течение апреля на его сторону встали болгары, затем одни за другими — венгры, поляки, румыны, чехословаки, в течение мая — итальянцы и французы. Все постановления, принятые руководящими органами отдельных партий, вырабатывались в узком кругу. Кроме осуждения позиции югославов, они содержали и два других положения: СССР и его партии по праву принадлежит, как всегда принадлежала и в прошлом, руководящая роль в антиимпериалистическом лагере и внутри коммунистического движения; тенденции в партиях, аналогичные тем, которые получили развитие в Югославии, объявлялись опасными, и выражалось намерение вести с ними борьбу[24]. Таким образом, предупреждения и замечания, сделанные Советским Союзом, должны быть учтены со всей серьезностью не только югославами, но и всеми компартиями.

Сталин бросил на чашу весов свой колоссальный личный престиж и использовал огромное уважение, которое испытывали коммунисты к истории развития СССР. Он добился двойной цели: изолировал югославов и пресек какие-либо возможности возникновения альтернативы /348/ его гегемонии или его модели в других партиях. Когда Сталин получил гордый ответ Тито, он постепенно добился нужных ему постановлений от других партий. Югославы позднее утверждали, что только Димитров приватно пожелал им «держаться твердо», но сам он не мог рассчитывать на поддержку по стороны собственной партии. В то же время его план создания федерации не был принят и самими югославами, занявшими твердую оборонительную позицию абсолютной национальной независимости[25].

Полная программа распространения сталинизма в международном масштабе была сформулирована Сталиным во втором пространном послании, написанном им Тито 4 мая. В девяти главах этого документа были воспроизведены все аргументы предыдущего письма, но они были усилены и развиты полнее как при анализе советско-югославских отношений, так и при изложении общих принципов[26]. К СССР, говорил Сталин, нельзя относиться так же, как к какому- либо иному государству. Его представители имеют право участвовать в решении дел местных коммунистических партий: «огромная опасность» заключается в недооценке значения советского опыта и деле строительства социализма. В этой связи Сталин напоминал положения теории о продолжающемся обострении классовой борьбы, той самой теории, с помощью которой он в 30-е гг. боролся со своими противниками в СССР. Он требовал ее применения и в других странах, в частности при развертывании в них кампании против так называемых кулаков в деревне, навязывая, таким образом, всем странам сталинский путь коллективизации[27]. В каждой стране, добавлял Сталин, партия должна стоять над любой другой общественной или государственной организацией, включая Советы или Национальный фронт; это был знаменитый тезис о «приводных ремнях», то есть еще одно фундаментальное положение сталинской концепции[28].

В течение нескольких недель эти положения стали Евангелием всех народных демократий. Наиболее примечательным аспектом конфликта являлось то, что югославы были склонны полностью принять эти принципы, так как были всегда уверены, что продвинулись далее всех других по пути к социализму; именно в эти самые недели в Югославии были приняты жесткие меры против мелких производителей на селе и в городе. Однако для Сталина это все не было основной проблемой в его споре с ними; это была, скорее, платформа, на которой он намеревался добиться унификации государственных систем в Восточной Европе в соответствии с принципами советского режима. Он не желал прекращать конфликт, даже если югославы и уступили бы в этом вопросе. Прежде всего, необходимо было исключить вероятность покушения на его гегемонию — в этом заключалась подлинная суть столкновения Сталина с Тито. /349/

Отлучение Тито

Второе послание Сталина заканчивалось заявлением, что Москва намерена перенести спор на совещание Коминформа. Югославы отказались от этого. Несколькими днями позже советские руководители все же потребовали созыва совещания Информационного бюро. Сначала предполагалось встречу провести на Украине; было дано понять, что в совещании будет участвовать Сталин собственной персоной[29]. Тито ответил, что не приедет ни в коем случае. Тогда решили перенести совещание в Бухарест, где оно и состоялось 20–22 июня 1948 г.[II] Результаты его в той части, которая относилась к советско-югославскому конфликту, были предопределены. Маленков проинформировал собравшихся о последнем отказе югославов[30]. Жданов выступил с докладом, в котором повторил аргументацию посланий Сталина и присовокупил, что последние радикальные мероприятия, осуществленные Тито, являются всего лишь еще одним доказательством «авантюризма». Поскольку остальные делегаты по очереди высказались в поддержку советской позиции, текст речи Жданова послужил основой для составления резолюции, которая и была принята в заключение конференции. Белградские руководители были обвинены в «национализме» и исключены из Коминформа, поскольку они «поставили себя вне единого фронта коммунистов»: югославская партия должна или заставить свое руководство изменить позицию, или заменить его другим, «интернационалистским руководством[31].

Публикация в конце июня документов, принятых в Бухаресте, оповестила весь мир о конфликте, который до той поры разворачивался в обстановке строжайшей секретности. Тито реагировал энергично и предусмотрительно. Он быстро опубликовал в своей стране текст решений Коминформа и ответ на них[32]. В его руках была сила сплоченной, единой партии и обновленного государства. Двое руководителей, относившихся к Москве благоприятно, Жуйович и Хебранг, были арестованы. В Югославии, как и в других европейских странах, в наибольшей степени пострадавших от войны, условия жизни были трудными и, конечно, было много причин для недовольства населения, но национальные чувства, питаемые воспоминаниями о тяжелой борьбе с агрессорами, работали на Тито. Он созвал съезд партии, который собрался 20 июля и продемонстрировал полное единство с руководством. Тито продолжал выступать за проведение социалистической политики и за ориентацию на дружбу с Советским Союзом в той мере, в какой она возможна[33]. Другие партии, члены Коминформа, по требованию Москвы вынуждены были /350/ бойкотировать съезд, хотя им были посланы приглашения прислать своих делегатов. Даже Сталин должен был осознать теперь, что его атака на Югославию не будет таким уж простым предприятие[III].

Война была объявлена. Вести борьбу Сталин готовился теми методами, которые были ему знакомы по фракционным стычкам в собственной партии. Но характер конфликта был совсем иным, а его противники были вооружены теми же инструментами, какими владел и он.

Но по двум проблемам международной жизни Югославия все-таки еще выступала с инициативами, согласованными с СССР и его восточноевропейскими союзниками. Первая из них – общее заявление по германской проблеме, которое было направлено против политики западных держав в Германии и призывало решать этот вопрос на основе предложений, безрезультатно выдвигаемых Москвой[34]. Вторая – конференция по проблемам судоходства по Дунаю, созванная в Белграде в конце июля в соответствии с положениями мирного договора. Семь придунайских государств, включая СССР и Югославию, оставляли за собой исключительное право контроля судоходства и выступали единым фронтом против английских, французских и американских предложений, которые предусматривали свободный проход по реке для всех.

Столкновение между партиями затронуло также и отношения между двумя государствами: советская дипломатия была поставлена на службу сталинской политики изоляции и «разоблачения» югославских руководителей в глазах общественного мнения в коммунистическом движении. Отлучение Югославии превратилось в то же самое время в акцию «холодной войны» и усилило ее, хотя Белград старался еще держаться вместе со странами социалистического лагеря.

Враждебность, которая установилась в Европе между двумя частями этого континента (обвинения против Тито совпали по времени с разрывом Германии на части и блокадой Берлина), благоприятствовала антиюгославскому походу Сталина. На Западе по команде американцев была развязана яростная антикоммунистический кампания. Все, что ни делали коммунисты, объявлялось кознями дьявола: еще до того как в «Правде» появились нападки на предложение Димитрова, дипломатия и печать Запада проявили явное скудоумие, окрестив проект федерации восточноевропейских /351/ стран вредоносным советским изобретением[35]. Предвыборная борьба в Италии велась в экзальтированных тонах крестового похода. Правые и консервативные силы, ослабленные в результате разгрома нацизма, вновь перешли в наступление по всей Западной Европе. И это главным образом пробудило в коммунистических партиях старое чувство безусловной преданности СССР. Оно подтолкнуло их сначала к одобрению создания Коминформа, а затем и осуждению Тито. Необходимо было встать с полной определенностью на ту или другую сторону – для «третьей силы» не был более места; таков был наиболее веский аргумент в споре перед необходимостью сделать выбор. Глобальный и массированный характер американского наступления облегчил таким образом намерение Сталина превратить весь свой лагерь в единый монолит по образу и подобию Советского Союза.

Заковывание Восточной Европы в цепи

Но отлучение Тито Сталин считал недостаточным. В условиях резкого поворота международной ситуации от войны антифашистской к войне «холодной» крупнейшие коммунистические партии проявили себя как политические организации, имеющие сложную внутреннюю специфику. Политическая жизнь внутри них почти повсюду отражала сочетание двух тенденций. Одна была представлена так называемыми «москвичами», старым племенем сторонников СССР, а вторая – выразителями национального пути[36]. Очерченные таким образом различия грубо и схематично описывают реальное положение дел, но они позволяют ухватить суть вопроса. Существовало и много других проблем и побудительных мотивов, действие которых определяло новый характер диалектики партийной жизни, например смена поколений, проблемы руководства, национальные противоречия. В целом же партии превращались в это время в подлинно массовые организации. И в каждой стране проявилась эта борьба тенденций, хотя велась она в различных формах и поводом к столкновениям служили различные вопросы.

В албанской партии, рожденной в период войны, группировка, считающая необходимым вступление в югославскую федерацию, противостояла другой группе, ревностно отстаивающей национальную независимость; эти острые разногласия привлекли внимание Сталина, и он неоднократно требовал объяснений от Белграда еще до того, как развернулся его конфликт с Тито[37]. Политические противоречия существовали также в руководстве болгарской и румынской партий. В других случаях, как это было в Венгрии, речь шла прежде всего о личном соперничестве[38]. Создание Коминформа, осуждение Тито, явное возвращение к принципу вертикальной дисциплины и повиновению указаниям сверху в коммунистическом движении, объявление национализма чрезвычайной «опасностью», присутствующей повсюду, создали новые причины для подозрительности и расколов /352/ в отдельных организациях. Примером тому является компартия Чехословакии, в то время единая, несмотря на значительные трудности в отношении между ее чешским и словацким крылом: во второй половине 1948 г. в ней возникли искусственно вызванные острые столкновения, участники которых претендовали на роль критиков, требующих учесть «уроки» югославского дела[39].

Еще более открыто и остро обозначился политический конфликт в польской партии, и произошло это также после осуждения Тито. Генеральный секретарь партии Гомулка был в прошлом профсоюзным деятелем; он вышел на авансцену движения в период Сопротивления и продолжал чутко улавливать настроения и надежды страны, видеть ее проблемы. Уже по поводу создания Коминформа он испытывал определенные сомнения, в период же конфликта с югославами он предлагал в последний момент выступить с посреднической миссией[40]. Когда югославы все же были изгнаны, Гомулка прежде всего стремился избежать того, чтобы их осуждение повлекло какие-либо политические последствия внутри его собственной партии. Он заботился о том, чтобы по двум вопросам позиции оставались неизменными, так как их он считал решающими: во-первых, необходимо защищать национальные чувства и надежды польского рабочего движения, которые разделяет подавляющее большинство его сограждан; во-вторых, нельзя проводить коллективизацию в польской деревне и вообще решать аграрный вопрос борьбой с кулаками. Кроме того, он продолжал защищать также свое отношение к слиянию с социалистами, необходимость уважать их убеждения и идеалы, особенно в области национальных устремлений[41]. Такая позиция не была одобрена в Москве, ее не разделяло и большинство деятелей в верхах польской партии. Гомулка пришел в столкновение с большинством других партийных руководителей, которые видели в его позиции «явное сходство» с тезисами югославских лидеров[42]. Гомулка был отстранен от основных политических постов, как и вся группа его сторонников.

Более простые причины лежали в основе столкновений внутри албанской партии. Однако отношения между двумя группировками были весьма напряженными: один из руководителей партии, настроенный враждебно к идее федерации с северным соседом, был убит осенью 1947 г.[43] Осуждение Тито дало «свободный выход антиюгославским чувствам»[44], существовавшим в Албании. Дзодзе, глава течения, которое относилось к Белграду благожелательно, был очень быстро лишен всех постов, а вместе с ним были лишены постов и все основные сторонники его политической позиции. В Тиране с тех пор решительно преобладала антиюгославская линия. Албанские руководители ни при каких обстоятельствах не отступали от нее ни на шаг все последующие годы, хотя расплачиваться им приходилось за это изоляцией от остального мира.

Применение насилия во внутрипартийной борьбе не было исключительным случаем, присущим одной только Албании. На фоне конфликта /353/ с Югославией в различных партиях развернулась борьба, которая привела к трагическим политическим судебным процессам, состоявшимся в период между июнем и декабрем 1949 г. В качестве обвиняемых на них фигурировали деятели коммунистического движения, занимавшие ранее самое видное положение в своих партиях; помимо албанского деятеля Дзодзе, в этом положении оказались мадьяр Райк и болгарин Костов, вместе с каждым из которых на скамье подсудимых находилась более или менее многочисленная группа его предполагаемых сообщников.

Несмотря на последующее разоблачение ошибок, еще и сегодня не собраны многие данные об этих событиях (если исключить «дело Дзодзе»), необходимые для воссоздания верной политической ретроспективы этих жутких юридических спектаклей. Трудно также с точностью выявить степень и долю ответственности за эти события местных деятелей и советского руководства. Какой бы ни была настоятельной необходимость установить в целях нашего исследования роль СССР в этих судебных процессах, однако в любом случае мы можем утверждать с уверенностью: его вмешательство имело решающее значение.

Сама глубинная основа происходящего, связанная с сутью сталинской концепции, была точно та же, что и в Советском Союзе но второй половине 30-х гг., когда там с помощью насилия была подавлена последняя возможность вести политическую борьбу. Согласно этой концепции, в возникновении любых трудностей необходимо искать, но выражению Ракоши, «руку врага»; в этих трудностях необходимо видеть проявление классовой борьбы, которая, по словам Сталина, все более усиливается в ходе строительства социализма[45].

Советский Союз подстрекал проведение политических процессов, которые должны были продемонстрировать так называемую опасность титоизма. Антиюгославское наступление велось на основе политических обвинений, увязываемых с отказом Тито предстать перед судилищем Коминформа: с этого момента он был превращен в символ возможного международного сопротивления сталинскому курсу, точно так же как некогда Троцкий выступал в этом качестве внутри СССР. Все обвиняемые крупных политических процессов были поэтому объявлены «агентами» Тито: они фигурировали именно как платные наемные агенты, а не как выразители проюгославской политической линии, поскольку обвинение такого рода могло бы лишь возвеличить их как политических лидеров. Отсюда отнюдь не вытекает, что Райк и Костов действительно симпатизировали Белграду[46], точно так же, как совершенно очевидно, Бухарин и Рыков не испытывали симпатий к Троцкому в 1936 г. Сам же Тито, опять по аналогии с Троцким, рассматривался не как политический противник, а как продажный прислужник империалистических правительств и агент зарубежных секретных служб; все, что могло показаться его политической победой, превращалось в глазах общественности /354/ в простой результат преступного заговора, для раскрытия которого необходима бдительность.

Идентичными тому, что использовалось в Москве на процессах 1936–1938 гг., были также и полицейские методы морального шантажа и физических пыток для получения свидетельских показаний, которые становились затем единственным доказательством обвинений и которые служили также разоблачительным материалом титоистского заговора, хотя все, что говорилось о нем, было путанным и неясным[47]. Только в одном случае эта механика не сработала: болгарский деятель Костов заявил о своей невиновности, как только оказался в суде перед лицом публики[48]. Но и он был осужден на смерть наравне со всеми остальными.

Эти процессы управлялись из Москвы: организаторами и руководителями так называемых расследований были советские советники, которые отвечали за свои действия не перед местными правительствами, а прямо перед министерством Берии, секретнейшим учреждением, в функциях которого переплетались задачи политической полиции и шпионского центра[49]. Доклады советников не подлежали перепроверке и контролю, поскольку они составлялись на основе информации, полученной из источников, доступных исключительно данному ведомству. Таким образом, над этими процессами витала тень беспощадной борьбы с американским и английским шпионажем. Между секретными службами западных держав и Советского Союза в годы войны было налажено сотрудничество, которое расширилось в процессе развития европейского Сопротивления; но по самой своей природе они с неизбежностью первыми вступили во взаимную борьбу, еще до того как отношения между победителями изменились. Некоторые из наиболее знаменитых советских агентов, такие как Треппер и Радо, которые были глубоко вовлечены в антифашистскую борьбу и имели весьма тесные связи с секретными службами других стран, попали в тюрьму в Москве вскоре после победы[50].

Центральным персонажем, к делу которого первоначально были пришиты белыми нитками «дело Райка», затем целый ряд репрессивных акций в Чехословакии и Польше, был Ноел Филд, бывший американский дипломат, в то же время советский агент, участник Сопротивления. Его объявили шпионом США. В действительности он, может быть, вел так называемую двойную игру[51]. Но не в этом дело. Возведение обвинений на Филда нужно было для того, чтобы бросить тень на все международные связи, которые установились в ходе антифашистской борьбы между Востоком и Западом Европы, а затем и для полного разрыва этих связей, включая и контакты между прогрессивными движениями. Следствием «дела Райка» во многих восточноевропейских странах стали массовые аресты коммунистов, которые в период нелегальной работы и Сопротивления приобрели опыт борьбы на Западе Европы в составе единого антифашистского фронта (в частности, репрессии коснулись бывших интербригадовских волонтеров гражданской войны в Испании). /355/

Так же как и в Москве в 1936–1938 гг., подлинные причины дебатов по политическим вопросам, которые велись в кругу руководителей отдельных партий, проявились в ходе процессов (если они вообще как-либо проявились) в столь искаженном виде, что понять их суть стало почти невозможно. В обвинениях против Райка проект федерации, выдвинутый Димитровым, был представлен как план создания вокруг Югославии военного блока буржуазных государств, который бы «пользовался поддержкой Америки и был бы направлен против СССР». Идея приписывалась не Димитрову, который к этому времени был уже мертв, а Тито[52]. Единственной политической ошибкой, которую Костов согласился признать, было противодействие, как это делали и югославы, советскому экономическому давлению на Болгарию, но именно это и не фигурировало среди пунктов обвинений, выдвинутых против него[53]. В этой связи весьма важно было бы установить, где формулировки обвинения вырабатывались – на месте или же в Москве, советскими советниками или лично Сталиным, который наверняка следил пристально за всеми этими событиями. Таким образом, судебные процессы служили определенной политической цели; утверждению сталинизма на всем пространстве Восточной Европы, которая находилась под советским влиянием.

Единая модель

Во всех странах утвердилась единая и единственная государственная идеология, официально называвшаяся марксизмом-ленинизмом, а на самом деле – сталинизм. Операция была осуществлена точно так же, как это делалось десятью годами раньше в СССР, посредством все того же излагавшего доктрину «краткого курса» истории советской партии. Уже в самом начале диспута с Белградом Молотов упрекал югославов в том, что они не изучают в достаточной мере этот учебник[54]. Позднее то же самое говорилось о Гомулке. В октябре 1948 г. газета Коминформа посвятила один из своих номеров, полностью отданных одной теме, этой знаменитой книге[55], с того момента «краткий курс» стал своего рода Талмудом. Культ Сталина распространился повсюду, что отнюдь не равносильно росту его престижа. Семидесятилетие Сталина в декабре 1949 г. явилось поводом для безмерно экзальтированного прославления вождя не только в СССР. Оно стало предметом колоссальной международной кампании преклонения перед ним: из самых различных стран шли адресованные Сталину подарки и послания.

О различных путях к социализму более не упоминали. Был только один путь: советский. К такому повороту – перед самой своей смертью он провозгласил отказ от концепции плюрализма в выборе дороги социалистического строительства, хотя его личный вклад в развитие этой теории был одним из основных. В декабре 1948 г. Димитров сказал на съезде своей партии, что необходимо «уточнить» и «исправить» ряд положений, касающихся /356/ этого «сложного вопроса»: «народная демократия» не может быть чем-либо совершенно новым, она может и должна «выполнять функции диктатуры пролетариата»[56]. В то же самое время в ходе полемики с Гомулкой польский деятель Берут заявлял: «Польская дорога к социализму не есть нечто по существу своему отличное, это лишь вариант общей дороги... она основывается на опыте социалистического строительства в СССР»; предосудительным было бы «проводить принципиальное различие» между собственным путем и путем Советского Союза[57]. Другие страны присоединились к этой позиции; любые дискуссии по поводу специфической природы народной демократии были пресечены: использование формулы, которая идентифицировала ее с «диктатурой пролетариата», в действительности не означало ничего иного, как движение по тому историческому маршруту, который был проложен сталинским Советским Союзом.

В Восточной Европе был предан полному забвению весь опыт развития, исходной точкой которого был VII конгресс Коммунистического Интернационала и его политическая линия антифашистского единства. Об этом конгрессе никто более не говорил, так же как предпочитали не упоминать вообще об истории Коминтерна в целом. В полемике с философом Лукачем венгерский деятель Реваи утверждал, что нет оснований считать ошибочной или «сектантской» линию, которую проводило коммунистическое движение в начале 30-х гг. (то есть ориентацию на фронтальное столкновение «класс против класса» коммунистов со всеми остальными политическими силами). Напротив, именно политика Народного фронта была простым «историческим отклонением, которое фашизм вынудил совершить»[58]. Если и не все руководители выражались с такой откровенностью, то в своих действиях они исходили из тех же предпосылок. Длительный опыт сотрудничества коммунистов с другими политическими течениями в антифашистской борьбе был сведен к приему, тактической уловке, которая в конце концов должна была стать губительной как для противника, так и для союзника. Те и другие были обречены рано или поздно сойти со сцены, как это и начало происходить в рамках народной демократии. Такое обесценение политической тенденции, которая была на самом-то деле важнейшим историческим явлением, позволило утвердить на Востоке Европы новую власть в более авторитарной форме, но нанесло тяжелый удар по способности коммунистического движения к политической инициативе и принесло ущерб представлению о коммунистах повсюду в мире.

Коммунистические партии в восточноевропейских странах никогда не знали спокойной жизни на протяжении всех послевоенных лет. В каждой из этих стран были социальные силы, которые чувствовали себя лишенными своих привилегий. «Холодная война» пробуждала в них надежду, что американцы приблизят день их реванша. Сталинское направление в политике хотя и облегчало новым режимам политическую борьбу против подлинных врагов, но одновременно сокращало социальную базу, на которую они рассчитывали /357/ как на свою опору. Это было верно даже для таких стран, как Чехословакия и Болгария, где такая база была более широкой. В политической жизни, как и в жизни экономической, общим правилом стала имитация советской модели. Оставалось все же одно фундаментальное отличие от СССР. Там сталинская система со всеми ее противоречиями была плодом внутренней эволюции, результатом столкновения тенденций, имевших глубокие корни в русской революции и советском обществе. В страны народной демократии эта система была привнесена извне, отсюда ее имманентная слабость.

Правительства действовали в соответствии с социалистическими программами. В этом смысле они решали важные задачи своих стран: осуществляли индустриализацию, боролись с отсталостью сельского хозяйства, распространяли образование. Но несмотря на очевидные различия в объективных условиях, отличавших одну страну от другой, социализм в них копировал одну и ту же советскую схему. В 1948 г. были приняты радикальные законы о национализации в тех странах, где они еще не были до того приняты. В течение скорого времени эти законы стали применяться гораздо шире, чем было предусмотрено самими законами: была подавлена почти любая частная деятельность в мелкой промышленности, в торговле и в ремесле[59]. Кооперативы, которые в некоторых странах получили заметное развитие, были практически национализированы, поскольку их автономный статус был сведен к пустой формальности, а их деятельность полностью направлялась государством[60]. В период 1949– 1950 гг. повсюду было начато осуществление политики коллективизации сельского хозяйства. Но проводилась она с большей осмотрительностью и не так быстро, как в СССР; несмотря на эти предосторожности, дело с самого начала пошло с трудом[61].

Развитие экономики повсюду регламентировалось и направлялось с помощью пятилетних планов. То, что все народные демократии стремились к осуществлению индустриализации, понятно: речь идет о странах, где преобладало нищенское сельское хозяйство. Но даже это необходимое направление деятельности, которое принесло в последующие годы важные результаты, реализовывалось путем механического перенесения советского опыта. Все исходили из необходимости преобладания тяжелой промышленности: Чехословакия, которая уже была страной индустриально развитой, хотя в ней и был такой отсталый регион, как Словакия, следовала той же линии и превратилась в базу индустриализации для всего лагеря. Организации, планирование и управление экономикой повсюду были централизованы, производство регулировалось по вертикали, каждая отрасль отдельно, как это было принято в СССР. Во имя политических целей жертвовали рыночным равновесием: постоянная нехватка потребительских товаров привела в различных странах к продлению или к восстановлению нормирования потребления.

Распространение повсюду единой модели не повлекло за собой, однако, ни координации планов, ни интеграции народного хозяйства /358/ различных стран, как это предлагал сделать Димитров. Во всех странах внешняя торговля была национализирована в соответствии с жестким подходом, согласно которому только центральное правительство компетентно вступать в какие-либо сношения с заграницей. Раскол Европы и ужесточавшийся бойкот, которому страны западного блока подвергали не только СССР, но и все страны Востока, сделали необходимой общую переориентацию международных экономических связей: обмен стал осуществляться почти исключительно внутри отдельных блоков, что вызвало тяжелые последствия и необходимость реконверсии для стран, которые, подобно Чехословакии, имели в прошлом широкие и крепкие связи с Западом. В январе 1949 г. в Москве был создан Совет Экономической Взаимопомощи, в состав которого вошли СССР, Чехословакия, Польша, Венгрия, Румыния и Болгария (эта организация известна под сокращенным названием СЭВ). К нему впоследствии присоединились Албания и Германская Демократическая Республика. Но эта коллективная организация, которая в момент своего создания противопоставлялась формам международного сотрудничества, возникшим на Западе в рамках «плана Маршалла», в течение целого ряда лет оставалась пассивной[62]. Торговый обмен носил по-прежнему двусторонний характер и был ограничен. Новые связи первоначально устанавливались скорее между СССР и каждой страной в отдельности, а не между всеми заинтересованными странами. Воспроизведение всеми одной и той же советской модели вело, помимо всего прочего, к возникновению новой международной концепции развития – варианта все того же «социализма в одной, единственной стране».

В организации политической жизни также копировался пример сталинского СССР. Все народные демократии в период с 1947 по 1952 г. провели пересмотр своих конституций на базе критериев, которые в очень большой степени определялись влиянием советской конституции 1936 г.[63] Так же как в СССР, это были не столько основные законы, регулирующие деятельность государства, сколько отражение практики, истоки которой уходили в сталинскую концепцию. В различных странах сохранились наряду с коммунистическими партиями некие призраки других партий, которые включили прямо в свои собственные программы пункты о принятии «руководящей роли» коммунистов: их назначение было сведено к функции «приводных ремней», хотя и не слишком эффективных, предназначенных для передачи директив господствующей партии в сферы общества, менее доступные для ее прямого политического влияния. «Приводными ремнями», согласно сталинской идеи, должны служить также все общественные организации, от народных или национальных фронтов, которые стояли у истоков этих режимов, до профсоюзов, лишенных самостоятельности даже там (как, например, в Чехословакии), где они имели за плечами давние традиции борьбы, каких в СССР никогда не было. Распространение этой единообразной системы вызывало во многих странах скрытое политическое напряжение, против /359/ которого вели борьбу в основном с помощью репрессий (надо учитывать общий климат подозрительности при исследовании факторов, сделавших возможными инсценированные судебные процессы против ряда руководителей компартий).

В самих правящих партиях влияние сталинских методов руководства растекалось, как жирное пятно. Их внутренняя жизнь моделировалась в соответствии с авторитарными указаниями с верхних ступеней иерархической лестницы. Собрания членов партий и заседания компетентных органов играли роль лишь формальную, позволяя совершать переход к принципу единоначалия и передачи распоряжений сверху, который стал правилом для партии в СССР. Также и в верхах партий реальное принятие решений все более концентрировалось в руках немногих и в весьма замкнутых органах, часто совсем не в тех, какие предусматривались уставом партии[64]. В каждой стране верховная власть принадлежала вождю партии, но его широкая личная власть была прежде всего отражением власти Сталина и результатом «доверия» со стороны Сталина. Москва не стеснялась прямо вмешиваться в процесс выбора ответственных лиц для наиболее деликатных постов и областей работы, таких как армия и полиция; уже в 1948 г. советские руководители сообщили Праге, что не доверяют министру обороны Свободе, несмотря на то, что он не раз доказывал свою лояльность режиму[65]. В конце 1949 г. Сталин направил маршала Рокоссовского командовать вооруженными силами Польши; решение это не могло не задеть наиболее глубоких национальных чувств польского народа.

В деле организации социалистического лагеря Сталин, следовательно, решительно отказался от «широты взглядов», которую его собственные действия в конце войны, казалось, предвещали. В то время он объяснял американцам, что «советизация» Польши невозможна, поскольку условия страны совершенно отличны от советских и польские коммунисты «настроены против советской системы ввиду того, что их народ не желает коллективизма и других форм (этой системы)»[66]. Место этих идей заняло стремление насадить внутри блока союзных стран «монолитность», какую он считал необходимой и возможной в советском обществе. Кроме того, одно являлось следствием другого. Сохранение и ужесточение политики обеспечения монолитности внутри потребовали того же и во внешней сфере. Не допуская никакой политической диалектики в СССР, он не мог терпеть ее и в государствах, которые тяготели к его стране. Страх перед переносом идей между народами социалистического лагеря привел к блокированию передвижения людей между государствами, которое, казалось, должно было сделать возможным общность установок и политических позиций: границы оставались герметично закрытыми, исключения делались только для передвижения редких официальных миссий. /360/

Паралич Коминформа

Советская гегемония, однако, сталкивалась со многими затруднениями. Ее официально прокламировали, используя обязательную формулу, в которой «социалистический лагерь» не упоминался без добавления «во главе с СССР». Но в самой чрезвычайной суровости этой системы и заключалась ее основная слабость. Коминформ, который стоял у самых ее истоков, вскоре оказался в состоянии глубокого политического кризиса. Он не сумел стать такой международной организацией, каким был, пусть и с оговорками и в определенных пределах, Коминтерн. Осуждение Тито стало его последней серьезной инициативой. На том же заседании в Бухаресте, где были изгнаны югославские руководители, был сделан намек на возможное привлечение других партий; позднее ничего в этом направлении сделано не было.

Массированное пропагандистское наступление против Тито не дало результата, поскольку в югославской партии не происходило заметного изменения позиций. Чем меньше от этого наступления было пользы, тем более злобным оно становилось. Как это уже произошло в свое время с Троцким, югославских руководителей объявляли не политической группировкой, а «бандой шпионов и убийц». Такая формулировка была официально принята на третьем совещании Информационного бюро, которое было проведено в Венгрии 16-18 ноября 1949 г.; там утверждали также, что югославская партия, ставшая добычей тех же «бандитов», будет основана заново[67]. Маленькие группы эмигрантов, враждебные Тито, были сформированы за рубежом, в СССР и в странах народной демократии. Они были созданы искусственно на базе явно антинациональной платформы и не обладали каким-либо политическим весом. Небольшие их формирования, проникавшие внутрь страны, были разоружены, деятельность их была пресечена югославской полицией без большого труда. Не сбылось также пророчество Коминформа, что Югославия, оказавшись в изоляции, перейдет во вражеский лагерь, вернувшись к капитализму[68]: хотя эта страна и была вынуждена вступить в тесные связи с Западом, она сохранила свою социалистическую ориентацию и смогла проводить самостоятельную внешнюю политику. Именно СССР после судебного процесса над Райком денонсировал в одностороннем порядке договор о дружбе с Белградом, разорвал все иные соглашения между странами[69]. Незамедлительно это было сделано и правительствами народных демократий; эти действия бросили тень недоверия на саму способность советского блока твердо держать слово и выполнять свои международные обязательства; при этом они не дали никаких заметных результатов, поскольку и военное давление на границах в сочетании с экономическими мерами не заставили югославов свернуть с их пути.

Прогрессирующий паралич Коминформа нашел подтверждение и в изменении его статуса. Осуждение Тито уже было нарушением исходного /361/ соглашения о создании этой организации, в соответствии с которым координация политики отдельных партий осуществляется на добровольной основе. Утвердился с самого начала новый принцип, который стал безоговорочным и «неоспоримым» правилом, хотя он не был зафиксирован ни в одном документе: любая партия «обязана отчитываться перед Бюро» и имеет «право критиковать другие партии»[70]. Теперь же именно этот принцип был отвергнут югославами, хотя они сами использовали методы, из него вытекающие, но время первого совещания, как им на это и указывалось в ходе полемики (действительно, многочисленные критические выступления югославов в адрес других партий, которые они делали не только на заседании Коминформа, породили в рядах их оппонентов раздражение, которое облегчило принятие решения об их осуждении). На совещании в Бухаресте было решено, что организация должна выработать устав, создать постоянные органы руководства и международный аппарат. Устав был подготовлен к следующему совещанию, состоявшемуся в ноябре 1949 г. в Венгрии. В нем утверждалось право на критику и обязательность самокритики для каждой партии. Предлагалось создание двух органов Коминформа: Бюро, призванного проводить встречи по крайней мере один раз в год, и Секретариата, который должен собираться один раз в 3–4 месяца. Но этот документ никогда не был ни принят, ни применен[71].

Совещание в ноябре 1949 г. было безрезультатным; оно стало в действительности последним совещанием Коминформа. На нем не было сказано ничего нового, если не считать злополучного определения Тито и его товарищей как «шпионов» и «убийц». Наряду с югославским вопросом, по которому с докладом выступил румын Георгиу-Деж, совещание заслушало также доклад советского деятеля Суслова о «борьбе за мир», выступление Пальмиро Тольятти по поводу «единого фронта», посвященное отношениям с социал-демократами: ни речи, ни резолюции, выработанные на их основе, не добавили ничего нового к тому, что уже сообщалось об этом пропагандой[72].

После этого совещания Секретариат Коминформа собрался еще однажды в Будапеште в апреле 1950 г. для обмена информацией о выполнении решений, принятых в ноябре 1949 г., но никаких резолюций не принималось[73]. Одна встреча на среднем уровне руководства состоялась в конце того же года в Софии; там обсуждалась работа ежедневных печатных органов отдельных партий. На этой встрече молодой директор газеты «Унита» Инграо, несмотря на то, что он подвергался критике, защищал право осуществлять редактирование своего издания в соответствии с требованиями, которые диктуются реальной обстановкой работы[74].

Каких-либо других совещаний в рамках Коминформа не проводилось[75].

Коминформ, узкая организация, включающая лишь европейские компартии, в период своего существования не дал ничего, что способствовало /362/ бы прогрессу коммунистического движения на континенте[IV].

Партии, действующие за пределами советского блока, укрепили свои сильные позиции: среди них были итальянцы, французы, финны. Но добились они этого, разумеется, не благодаря Коминформу, а в силу своей способности к самостоятельной выработке решений и политической линии, несмотря на существование Коминформа, способности давать ответ на вопросы, волнующие народные массы своих стран. В остальных частях Западной Европы коммунистические партии превратились в мелкие группы пропагандистов, имеющие незначительное влияние. Трансформированный в Бухаресте Коминформ после разрыва с югославами ограничивался публикацией своей газеты, которая была на практике не более чем бюллетенем, не имеющим реального политического значения.

Помимо провала антиюгославского наступления, два других феномена определили глубокий кризис организации: развитие движения за мир и революция в Китае. Они имели важное значение для всего мирового коммунистического движения. Но оба эти явления родились вне Коминформа и его схем. /363/


Примечания

1. Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

2. PPDPDP, 10 novembre е 15 decembre 1947.

3. Ibid.: см. речи Гомулки, Карделя, Червенкова и Реваи.

4. M. Gilas. Op. cit., p. 138–139, 148–149.

5. Об этих сомнениях и колебаниях Сталина см. M. Gilas. Op. cit., p. 182–183.

6. L. Marcou. Op. cit., p. 203. Аналогичное впечатление осторожности оставили в тот же самый период Сталин и Молотов и у итальянского гостя: Giorgio Восса. Palmiro Togliatti. Bari, 1973, p. 502.

7. S. Clissold. Op. cit., p. 42–44; V. Dedijer. Op. cit., p. 239–245, 251–263; J. Broz Tito. Autogestione e socialismo, p. 90 (здесь содержится авторитетное подтверждение того тезиса, что не прошлые рассуждения послужили определяющей причиной конфликта).

8. M. Gilas. Op. cit., p. 145–147.

9. Scanteja, 21 janvier 1948; Правда, 23 января 1948 г. Два этих текста имеют между собой незначительные расхождения; первый является более полным, чем второй.

10. Victor E. Meier. La rinascita del nazionalismo nei Balcani. Bologna, 1968, p. 141 – 143; L. Marcou. Op. cit., p. 181 – 183.

11. V. Dedijer. Op. cit., p. 275–276.

12. О реакции удивления венгерского деятеля Ракоши см. L. Marcou. Op. cit., p. 186. То, что советская сторона не была в курсе событий, подтверждается последующей реакцией Сталина.

13. Правда, 28 января 1948 г.

14. По этому поводу мы имеем два рассказа, совпадающих в своих основных чертах, оба из югославских источников: V. Dedijer. Op. cit., p. 287–294; M. Gilas. Op. cit., p. 178–189.

15. Jean Merot. Dimitrov, un revolutionnaire de notre temps. Paris, 1972, p. 220; V. Dedijer. Op. cit., p. 294–295; M. Gilas. Op. cit., p. 191.

16. V. Dedijer. Op. cit., p. 297–300.

17. S. Clissold. Op. cit., p. 51–52, 169–170. В этой работе собраны все документы, касающиеся советско-югославского конфликта. Письма Тито содержатся также в книге: Mosca – Belgrado. I documenti della controversia. 1948–1958. Milano, 1962, p. 3–5. В этой последней публикации собраны лишь отрывки из текстов, переведенные довольно приблизительно. Поэтому мы продолжаем ссылаться на работу Клиссолда.

18. S. Clissold. Op. cit., p. 170; V. Dedijer. Op. cit., p. 33–236, 273. Аналогичные подозрения по поводу советского персонала Коминформа высказывались также и другими руководителями компартий, например Готвальдом, как об этом свидетельствует работа: K. Kaplan. Op. cit., – «Panorama», 17 maggio 1977, p. 215.

19. S. Clissold. Op. cit., p. 170–174.

20. J. Broz Tito. Autogestione e socialismo, p. 87–88; V. Dedijer. Op. cit., p. 303–316.

21. J. Broz Tito. Autogestione e socialismo, p. 87; V. Dedijer. Op. cit., p. 308–309.

22. S. Clissold. Op. cit., p. 174–183.

23. V. Dedijer. Op. cit., p. 317.

24. См. доклад Этьена Фажона на Пленуме ЦК Французской компартии в Humanite, 9 juillet 1948; V. Dedijer. Op. cit., p. 317–320. Эти источники дополняются также и свидетельствами других участников событий.

25. V. Dedijer. Op. cit., p. 309, 320–321.

26. S. Clissold. Op. cit., p. 183–197.

27. Ibid., p. 187–190. По поводу предшествующего опыта применения этой теории в самом СССР см. Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

28. Сравни: Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

29. J. Broz Tito. Autogestione е socialismo, p. 89 (автор имел возможность присутствовать при аналогичном рассказе, который был еще более детальным); V. Dedijer. Op. cit., p. 324.

30. См. текст в: S. Clissold. Op. cit., p. 200–201.

31. PPSPDP, 1/15 luglio 1948; Unila, 29 glugno 1948.

32. S. Clissold. Op. cit., p. 207–213.

33. Ibid., p. 213–214; Storia della Lega dei Comunisti della Jugoslavia. Milano, p. 559–565.

34. История внешней политики СССР, т. 2, с. 81.

35. Le Monde, 21 Janvier 1948.

36. L. Marcou. Op. cit., p. 247.

37. M. Gilas. Op. cit., p. 138–142; V. Dedijer. Op. cit., p. 245–246.

38. V. Dedijer. Op. cit., p. 299; L. Marcou. Op. cit., p. 257–258, 269–271.

39. II rapporto proibito. Relazione della commissione del Comitato centrale del Partito comunista cecoslovacco sui processi politici e sulle riabililazioni in Cecoslovachia negli anni 1949–1968. Milano 1970, p. 102–105. (далее: Il rapporto proibito...).

40. Boleslaw Bierut. Polonia democratica popolare. Roma, 1954, p. 59; V. Dedijer. Op. cit., p. 326-327.

41. B. Bierut. Op. cit., p. 59–68; PPSPDP, 16/30 ottobre 1948; Nicolas Bethell. Gomulka, la sua Polonia e il suo comunisino. Milano, 1970, p. 236–263.

42. B. Bierut. Op. cit., p. 69.

43. M. Gilas. Op. cit., p. 138–139.

44. Цитата приводится по работе: V. Dedijer. Op. cit., p. 333.

45. Il rapporto proibito.., p. 74.

46. О Костове см. M. Gilas. Op. cit., p. 190–191.

47. Aritur London. L'aveu. Dans l'engrenage du Proces de Prague. Paris, 1968; Vincent Savarius. Volontaires pour la potence. Paris, 1963.

48. Sudebnyj process Trajco Kostova i ego gruppy. Sofia, 1949, p. 67–74, 571–572; Dominique Desanti. Les Staliniens. Une experience politique. 1944–1956. Paris, 1975, p. 160.

49. Il rapporto proibito.., p. 114–115, 123–124.

50. L. Trepper. Op. cit., p. 282, 287–308.

51. Panorama, 24 maggio 1974, p. 223–236; Le rapporto proibito.., p. 112–116; Jenni Humhert-Droz. Une pensee, une conscience, un combat. La carriere politique de Jules Hum- bert-Droz retracee par sa femme. Neuchatel, 1976, p. 186–188.

52. Laslo Rajk et ses complices devant le Tribunal du peuple. Budapest, p. 64–65; PPSPDP, 23 settembre 1949. (Прецеденты аналогичных событий в Москве сравни: Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.)

53. Sudebnyj process Trajco Kostova.., p. 67–68. По поводу отношений Костова к советско-болгарским экономическим связям см. также: V. Dedijer. Op. cit., p. 293–294; M. Gilas. Op. cit., p. 190–191. Из них следует, что Костов намекал на эти проблемы даже на той сессии Коминформа в Бухаресте, на которой Тито подвергся осуждению.

54. S. Clissold. Op. cit., p. 178.

55. PPSPDP, 1/15 ottobre 1948.

56. Г. Димитров. Избр. произв., т. 2, с. 628–630.

57. В. Bierut. Op. cit., p. 68–69, 75.

58. Joseph Revai. La litterature et la democratie populaire. A propos de G. Lukacs. Paris, 1950, p. 10–11. (О политике Коминтерна в период, предшествующий Народному фронту, см. Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.)

59. W. Brus. Op. cit., p. 42–46; ibid., parte 2-a, p. 5.

60. Ibid., parte 2-a, p. 5–6.

61. Charles Bouvier. La collectivisation de l'agriculture. URSS, China, Democraties populaires, Paris, 1958, p. 68–81.

62. Правда, 22 января 1949 г.; Michael Kaser. Comecon. Problemi di integrazione delle economie pianificate. Milano, 1972, p. 20–21; Международные отношения после второй мировой войны. М., 1962, т. 1, с. 143; W. Brus. Op. cit., parte 2-a, p. 2.

63. Анализ этого вопроса сравни с анализом: Z. Brzezinski. Op. cit., p. 77–79.

64. II rapporto proibito.., p. 100. (Собранная здесь информация относится к событиям в Чехословакии, но данное явление имело аналоги и в других странах.)

65. Ibid., р. 79.

66. R.Е. Sherwood. Op. cit., v. 2, p. 526.

67. PPSPDP, 2 decembre 1949; S. Clissold. Op. cit., p. 227–228.

68. S. Clissold. Op. cit., p. 207.

69. Ibid., p. 221–223.

70. Ibid., p. 206.

71. Перипетии истории этого устава воссозданы автором на основе свидетельства, в свое время лично полученного от Пальмиро Тольятти.

72. PPSPDP, 2 dicembre 1949.

73. Antonio Roasio. Figlio della classe operaia. Milano, 1977, p. 328. Роазио ошибочно относит это совещание к апрелю 1949 г. В целях обобщения материалы были представлены в печатной форме, но ничего не говорилось непосредственно о совещании. Об этом см. PPSPDP, 28 aprile 1950.

74. Воспоминания об этом эпизоде, изложенные Р. Инграо, см. в L'Unita, 12 febbraio 1974. Обобщение результатов совещания было проведено в форме редакционной статьи печатного органа Коминформа, воспроизведенной в L'Unita, 14 dicembre 1950.

75. О других предполагаемых совещаниях Коминформа говорит Джулио Сенига (Giulio Seniga. Togliatti е Stalin. Contributo alla biografia del segretario del PCI. Milano, 1961, p. 34, 49). Аналогичная информация имеется также в работах других исследователей: L. Маrсои, Op. cit., р. 19. В действительности же, как показывает внимательное изучение текстов, в них не содержится подлинных подтверждений проведения совещаний Коминформа.

I. Создание сети договоров было завершено позднее, в течение 1948 г., уже после разрыва с Югославией, путем заключения соглашений между СССР со всеми теми странами лагеря, с которыми аналогичные документы не были еще подписаны.

II. На нем присутствовали: от Советского Союза – Жданов, Маленков и Суслов; от Болгарии – Костов и Червенков; от Румынии – Георгиу-Деж, Василе Лука и Анна Паукер; от Венгрии - Ракоши, Фаркаш и Гере; от Польши – Берман и Завадский; от Чехословакии – Сланский, Широки, Геминдер и Бареш; от Франции – Дюкло и Фажон; от Италии – Тольятти и Секкья.

III. Тито опубликовал в Белграде свою переписку со Сталиным с самого начала спора. Влиятельные коммунистические лидеры, такие как Тольятти и Готвальд, просили тогда же советское руководство опубликовать документы, которые могли бы доказать обоснованность их обвинений. Сталин, как это следует из документа, доведенного до сведения, в частности, итальянских руководителей, отказался сделать это. Он сказал при этом, что уверен в том, что нельзя рассчитывать на быстрое поражение югославов, добавив, что для этого необходимо проявить терпение и «уметь выждать». Это показывает, видимо, что если Сталин был одно время убежден в своей способности победить Тито «едва пошевелив мизинцем», как позднее утверждал Хрущев, – то очень скоро он пришел к необходимости изменить свое мнение, хотя бы частично.

IV. Конфликт с Югославией поставил в безвыходное положение и коммунистов Греции, которые вели гражданскую войну. На учредительном совещании Коминформа проявилась эйфория в отношении состояния греческих дел: не только югославы противопоставляли линию поведения греческой компартии действиям итальянцев и французов, которые, по их мнению, были излишне мягкими. Даже Гомулка говорил, что Греция «должна стать образцом борьбы для всех коммунистов» (10 ноября 1947 г.), а следовательно, чем-то похожим на то, что из себя представляла Испания в 30-е гг. В своей героической попытке найти альтернативное решение Димитров также включал Грецию вместе с другими странами в перечень будущих участников федерации в Восточной Европе. Гораздо более осторожными были советские руководители. Сталин никогда не был слишком уверен в возможности добиться успеха в вооруженной борьбе в Греции, поскольку понимал, что не может оказать ей поддержку, не идя на риск прямого столкновения с англичанами и американцами. Именно в эти месяцы по его указанию был уничтожен целый тираж номера газеты Коминформа, так как Сталин не разделял убеждений, излагавшихся в статье главы греческих коммунистов Захариадиса (V. Dedijer. Op. cit., p. 273), который призывал к решающему наступлению и к международному признанию повстанческого правительства, созданного партизанами (A. Solaro. Op. cit., p. 137–138). В феврале 1948 г. Сталин говорил югославам и болгарам, что было бы лучше вести отступательные бои (V. Dedijer. Op. cit., p. 203; M. Gilas. Op cit., p. 187–188). После разрыва между Москвой и Белградом партизаны продолжали получать помощь от обеих сторон. Но в собственных их рядах произошло серьезное расхождение мнений о стратегии войны, по мере того как нарастало вооруженное вмешательство американцев. В начале 1949 г. Сталин советовал Захариадису свернуть и отложить борьбу, если не вырисуется перспектива победы в течение ближайшего года. В июле югославы, вынужденные в условиях своей изоляции проявлять большую осторожность, должны были закрыть границу и прекратить свою помощь партизанам. Осенью гражданская война закончилась; результатом ее было возникновение крайне тяжелой ситуации, последствия ее легли тяжким грузом на общее положение в Греции. (См. важные документальные свидетельства, найденные в архивах и приводимые в работе A. Solaro. Op. cit., p. 137–143.)

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?