Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание

Послесловие

Приход Горбачева

Новые факты

Последние страницы этой книги остались в том виде, в каком были написаны в середине 1978 г. и изданы в начале следующего. Что необходимо добавить к ним одиннадцать лет спустя? Появись это массовое издание в середине 80-х годов, то есть в тот период, когда вышло первое издание, — ответ был бы предельно прост. Добавлять не нужно было ровным счетом ничего. Сегодня такой ответ невозможен. На протяжении последних лет возникло новое явление, которое уже оказало и продолжает день ото дня у нас на глазах оказывать потрясающий эффект. У этого явления есть вполне определенное имя — Горбачев.

Как уже заметил читатель, в мои намерения не входит писать историю нашего времени. Я не могу поэтому смотреть на события, нововведения, надежды, недоумения, связанные с его именем, глазами историка. Пока нельзя написать даже подлинную историю брежневских лет. Возможно, условия для этого созреют в недалеком будущем, если откроется доступ к некоторым жизненно важным источникам. Впрочем, и в этом случае такая работа потребует времени. Сегодня, однако, немыслимо опубликовать историю СССР от начала революции до современной эпохи, не добавив ничего к тем наблюдениям над брежневской порой, которые содержатся в предыдущей главе, не сказав ничего о тех глубоких переменах, которые совершились после этого. Сделать это тем более необходимо, что речь идет о том самом обновлении, о необходимости которого уже было написано на страницах этой книги; скажу больше: оно рассматривалось здесь не только как необходимое, но и — в противовес некоторым распространенным в ту пору предрассудкам — как возможное. Начавшиеся перемены пошли потом именно в том направлении, которое соответствовало пожеланиям автора.

Кризис общества

Ничего из того, что произошло и происходит в Советском Союзе с тех пор, как Михаил Сергеевич Горбачев вступил на пост Генерального секретаря ЦК КПСС (март 1985 г.), нельзя понять, если не представлять ясно масштабы и природу кризиса, который поразил советское общество к началу 80-х годов. Тот факт, что вначале он проявлялся в хронических повышениях температуры и скорее напоминал простудный озноб, нежели сокрушительный недуг, не должен заслонять от нас ни его размеров, ни его глубины. Из этого нужно исходить во всех последующих суждениях. /546/

О том, как постепенно кризис нарастал начиная с момента смещения Хрущева, говорилось в двух заключительных главах этой книги. На рубеже 70-х и 80-х годов его последствия начали проявляться все чаще в разнообразных формах. И поскольку в экономике эти последствия легче всего поддаются измерению, то естественно, что наш анализ начинается именно с нее.

Система управления обществом, которую ныне исследователи называют командно-административной, функционировала все хуже с точки зрения достижения тех целей, которые — по крайней мере на бумаге — она ставила перед собой: централизованного планирования, производства и распределения, контроля над этими процессами. Даже простое ознакомление с официальными документами эпохи — а ведь в них постоянно присутствовало стремление представить действительность в наиболее оптимистическом свете — неоспоримо свидетельствует: поставленные задачи, провозглашенные проекты, обещанные изменения либо вовсе не осуществлялись, либо осуществлялись минимально. Так называемые государственные планы — неважно, ежегодные или пятилетние — в конечном счете оказывались не экономическими императивами — хотя в соответствии с господствовавшей тогда системой взглядов они должны были бы обладать силой закона, — а бесконечно повторяющимися призывами, обреченными на провал.

Там, где, по теории, все регулировалось и контролировалось сверху, большая часть экономических явлений на самом деле ускользала от какой бы то ни было эффективной проверки и предвидения. Необоримые тенденции хозяйственной жизни — от запросов рынка до объективного подсчета доходов и расходов — любопытным образом мстили за невежественное или пренебрежительное отношение к себе. Наряду с официальной экономикой, отраженной в статистической отчетности, складывалась целая сеть параллельных каналов, причем настолько многочисленных, что из них образовалась «теневая экономика», как назвали ее позже сами советские авторы, то есть не просто «притопленная» экономика, как сказали бы у нас, в Италии, и не просто «черный рынок». И то и другое, разумеется, имело место и находило широкое распространение. Но здесь было и нечто большее: настоящие джунгли «вторых», или «параллельных», экономик, неписаные правила которых покорно принимались (а то и поощрялись) самими государственными предприятиями, вступавшими с ними во взаимоотношения. Поскольку ни один механизм такого рода не был предусмотрен законом — напротив, речь шла о нелегальных и потому тайных операциях, — подобная хозяйственная практика развивалась рука об руку с коррупцией, постепенным приспособлением властей к незаконным операциям и настолько обширными явлениями деформации нравов и приличий, что применительно к целым регионам они стали квалифицироваться как действия «мафии».

Могут сказать, что все это существовало всегда, хотя, пожалуй, /547/ спорадически и менее выражено. Но здесь решающее значение принадлежит как раз порядку величин. Количественные пропорции изменились настолько, что феномен приобрел новые качественные черты. Это произошло как из-за огромного увеличения совокупного потенциала советского народного хозяйства, а следовательно, и той базы, на которой могли воспроизводиться и развиваться упомянутые тенденции, так и из-за все меньшей действенности приказов сверху, с помощью которых пытались предотвратить их распространение.

В результате складывалось очень тревожное положение. Экономика в целом не развивалась. Даже по официальной статистике, обоснованно подозреваемой в оптимистическом завышении данных, темпы хозяйственного роста СССР на протяжении 70-х годов медленно, но неуклонно угасали и, наконец, почти замерли к началу следующего десятилетия. Именно это явление было позже охарактеризовано как период «брежневского застоя». Через государственный бюджет шло по-прежнему массированное вливание инвестиций в народное хозяйство, но их отдача резко сокращалась и, во всяком случае, была куда ниже, чем рентабельность капиталовложений в других странах. Получалось так, что все цели, установленные правительством и торжественно одобренные на партийных съездах, не только не приближались, но и становились все более отдаленными.

В качестве основного направления развития советской экономики; уже в начале 70-х годов был провозглашен переход от «экстенсивного» к «интенсивному» хозяйствованию, то есть к такой экономике, рост которой определялся бы главным образом улучшением качественных показателей. На практике же именно эти показатели — производительность труда, ресурсосбережение, качество продукции, эффективность использования оборудования — не только не прогрессировали, но и ухудшались.

Брежневское руководство начало с того, что предстало перед страной с лозунгом, в котором обобщалась целая программа: научно-техническая революция. Считалось даже, что научно-технический прогресс сделает ненужными структурные реформы, обсуждавшиеся в 60-е годы. Но именно на этом направлении стране не удалось продвинуться вперед: ее экономика оказалась маловосприимчивой к тем достижениям — от компьютеров до биотехнологий, — которыми характеризовалось впечатляющее преобразование нашего мира на протяжении последних 15–20 лет. СССР уже страдал от отсталости в наиболее чувствительных к новым завоеваниям отраслях — от информатики до телекоммуникаций — и пребывал, таким образом, в неподвижности, в то время как в других странах наиболее развитой части мира совершался, в частности под воздействием нефтяного кризиса, подлинный переворот в способах производства, в науке и сфере услуг. Именно это и имелось в виду, когда говорилось, что при брежневском правлении были потеряны примерно два десятилетия.

Вместе с тем нельзя сказать, что политических новшеств вовсе /548/ не было, особенно в деревне. Огромные средства были направлены и сельское хозяйство. Но это не дало ожидаемого эффекта — производство сельскохозяйственной продукции, и в частности животноводства, оставалось на прежнем уровне. Возможно, эти средства не были на практике эффективно использованы. Возможно, уже было слишком поздно и уже нельзя было преодолеть отчужденность крестьянина по отношению к собственному труду, побуждавшую, особенно молодежь, уезжать из села. Как бы то ни было, вместо обещанного изобилия — и несмотря на импорт зерна в огромных масштабах — страна столкнулась в начале 80-х годов с настоящим продовольственным кризисом. Явление это, как известно тому, кто прочел тома этой «Истории», не новое в превратностях советской жизни, но все же оно всякий раз оказывается чревато серьезными политическими последствиями. Рассыпалось, таким образом, и обещание роста благосостояния путем обеспечения все большего обилия потребительских благ, которым брежневское руководство пыталось найти и вначале добивалось поддержки населения.

Именно в силу своего масштаба кризис не мог оставаться только экономическим. Он становился и политическим. Относительная устойчивость правления брежневской группы трансформировалась в геронтократию — власть старцев, поскольку почти все руководители к этому моменту перешагнули черту семидесятилетия. Прогрессировавшему параличу верхушки, лишенной достойной смены, соответствовали растущее безразличие и даже недоверие населения, особенно эти явления наблюдались среди молодежи. Официальная идеология переживала эволюцию, сходную с той, которая наблюдалась в экономике: поддерживаемая столь же колоссальным, сколь крикливым пропагандистским аппаратом, она порождала лишь равнодушие, если не прямую реакцию отторжения у народа. Падение ее эффективности признавалось самими руководителями. Для определения своего строя они изобрели малоубедительный или совсем не убедительный новый термин: «развитой социализм». Одновременно исчезала та распространенная надежда на планомерное улучшение условий жизни каждого, которая служила в прошлом одним из главных факторов народной поддержки советского строя.

Кризис, следовательно, становился также кризисом морали и культуры. Под влиянием коррупции и увеличивающегося разрыва между руководителями и руководимыми происходило крушение тех нравственных ценностей, без которых любое общество рискует распасться. Аналогичные кризисные явления зачастую наблюдались, правда, и в других странах в периоды бурных преобразований. Однако чего недоставало в СССР, так это именно преобразований. Страна пребывала в застое. Как следствие застоя, развивался пессимизм. Официальным властям не было никакой подающей надежду альтернативы. От руководящих кругов давно уже не поступало /549/ никаких новых или стимулирующих идей. Культурные институты в целом являли собой удручающую картину. В поисках источников вдохновения советские люди, начиная с наиболее молодых, вынуждены были обращаться либо к загранице (как бы плохо они ее не знали), либо к собственному давнему национальному прошлому (каким бы архаичным оно ни выглядело).

Тем не менее эта реалистическая картина кризиса осталась бы неполной, если бы мы не сказали, что брежневские годы не были лишь временем застоя. С особой очевидностью это прослеживается в области культуры. Мы говорили до сих пор о диссидентстве, об эмиграции значительных интеллектуальных сил, растущем разрыве между властью, ее идеологией и творческими, духовными потенциями общества. Даже будучи придавленными и лишенными средств выражения, эти потенции не исчезли. Пускай подспудно, но продолжался круговорот идей, чему способствовало расширение контактов с внешним миром, а следовательно, и с собственными ранее эмигрировавшими соплеменниками. В узком дружеском кругу продолжались споры и осмысление действительности. Создавались произведения — «в стол» или для нелегального распространения. Разумеется, этого было мало для обеспечения расцвета нового мышления. Лишенное выхода, это явление становилось скорее источником фрустрации как раз для лучших интеллектуальных сил страны. И тем не менее история диссидентства, которое не могло проявить себя при свете дня и, несмотря на это, продолжало существовать, остается одним из тех аспектов брежневского времени, которому будущие историки должны будут уделить величайшее внимание в своих исследованиях, ибо это движение уже содержало в себе в зачаточном состоянии то, что произойдет позже. Здесь же достаточно отметить, что оно лежало у истоков скрытого конфликта между обществом, его интеллигенцией и политическим руководством страны. Это тоже было одной из сторон кризиса, и, разумеется, одной из наиболее важных его сторон.

Международный кризис

Когда общество таких масштабов, как советское, переживает глобальный кризис, вроде того, который мы только что попытались описать, это не может не отразиться и на его международном положении. В начале 80-х годов серьезные признаки кризиса дали о себе знать и в этой области.

Явление это было тем более примечательно, что именно к этому времени СССР, как могло показаться, достиг высшей точки своего могущества. Правление Брежнева длилось 18 лет. Первое десятилетие характеризовалось положительным развитием его внешней политики. Ее главные результаты были достигнуты в первой половине 70-х годов. Их обозначают обычно термином «разрядка», и их кульминация — совещание в Хельсинки летом 1975 г. с его Заключительным /550/ актом, который был подписан 34 странами, то есть всеми европейскими государствами (кроме Албании, но включая Ватикан), а также Соединенными Штатами и Канадой.

Кульминационная точка «разрядки» — Заключительный акт Хельсинки — был таковым в том смысле, что увенчал длительный процесс постепенного улучшения отношений между двумя политическими блоками в Европе и их державами-гегемонами. В ходе этого процесса была осуществлена серия важных международных соглашений. С одной стороны, они привели к урегулированию наиболее острых спорных вопросов, оставленных в Центральной Европе войной и послевоенными годами: окончательному утверждению новых границ, начиная с границ Польши и Чехословакии; признанию существования двух германских государств, которые были приняты в члены ООН; установлению нового статуса для Западного Берлина. С другой стороны, между Советским Союзом и Соединенными Штатами установились менее напряженные отношения, нашедшие свое наиболее показательное выражение в заключении первых, пускай даже пока частичных, соглашений по ограничению ядерных вооружений. Поскольку все это с давних пор было целью советской дипломатии, можно было говорить — и московская пропаганда не упускала такого случая — об успехах дипломатии СССР. Хельсинский акт как бы соединял эти новшества в некую общую картину, заставляющую различные страны Европы и Америки стремиться к установлению новых политических, экономических, культурных или попросту человеческих отношений.

Можно было небезосновательно утверждать — в Москве, по крайней мере, это утверждалось на тысячи ладов, — что отмеченные успехи являются результатом изменившегося соотношения сил в мировом масштабе. Американская мировая гегемония была подорвана затяжной, дорогостоящей и катастрофической по результатам войной во Вьетнаме. По мере того как Западная Европа и Япония преодолевали последствия войны и вновь стали процветать, образовывались новые полюсы сил. Правда, для всех этих стран обрисовывалась новая угроза — резкое вздорожание энергоносителей. СССР, казалось, был огражден от подобных невзгод: во второй половине 60-х годов его экономика добилась новых успехов. Наконец Советский Союз сумел реализовать примерное стратегическое равновесие в гонке вооружений с Соединенными Штатами как путем усиления своего ядерно-ракетного арсенала, так и путем диверсификации своих вооруженных сил, и в особенности развитием флота.

В этом анализе, тем не менее, остаются пробелы, так как игнорируются те, пусть даже пока не очень заметные, факторы, которые ослабляли СССР и подтачивали его несбалансированное могущество. Эти факторы проявились как раз там, где ранее СССР мог рассчитывать на большую поддержку. Конфликт с Китаем развивался на протяжении всех 70-х годов, даже после смерти Мао; более того, он достиг новой остроты как раз на пороге следующего /551/ десятилетия. Влияние советской официальной идеологии в мире переживало период полного упадка. Что касается коммунистического движения, то там, где оно было сильным, оно стремилось отдалиться от СССР; там же, где, наоборот, оно со слепой покорностью поддерживало все, что идет из Москвы, его силы иссякали вплоть до полного исчезновения. Оживление советской экономики в 60-е годы длилось недолго; начиналось замедление темпов, вылившееся затем в кризис. Это, в свою очередь, уменьшало ту притягательность, какой Советский Союз еще мог пользоваться в обширном мире слаборазвитых стран, поскольку он был в состоянии предложить им военную помощь, но не экономическую поддержку или стимулы культурного роста.

Таким образом, поток официальных речей, воспевающих триумф советского строя, вновь усилившийся в 70-е годы, словно высокопарными словами можно было возместить отсутствие более убедительных фактов, скрывал тревожный дефект зрения. В Москве, особенно после успеха Хельсинки, переоценивали кризис западных держав, особенно США, и, самоочевидно, недооценивали кризис, развивавшийся в рядах собственных союзников и внутри самой советской системы. Этой недооценке сопутствовало убеждение, что проблемы страны можно разрешить старыми — авторитарно-командными — средствами. В частности, та часть хельсинкских договоренностей, которая касалась соблюдения прав человека во всех странах, рассматривалась не как первостепенный компонент соглашения, а как своего рода риторическая цена, уплата которой необходима в обмен на политические уступки и, стало быть, как своего рода вексель, по которому можно и не заплатить.

Такое поведение таило в себе нечто худшее, нежели просто просчет: в нем было непонимание новых требований, которые «разрядка» предъявляла к внутренней политике СССР и всего блока государств, примыкавших к Советскому Союзу. В прошлом авторитаризм, иерархический дух, отрицание демократических методов — все это зачастую оправдывалось необходимостью железной дисциплины, продиктованной как раз международной напряженностью. Теперь же, когда напряженность убывала, было естественно, что снова мощно вырывались наружу длительное время подавленные требования свободы и независимости. Мало-помалу повсюду, как в СССР, так и в союзных ему странах, возникали группы «правозащитников», которые рассматривались как первые организации политической оппозиции, сумевшие заявить о себе. Нечто аналогичное, хотя и в менее отчетливых формах, происходило и в межгосударственных отношениях внутри Варшавского Договора. Международные конфликты 50-х и 60-х годов в известной мере сплачивали блок вокруг СССР, по крайней мере до тех пор, пока — особенно в глазах народов, наиболее пострадавших во время второй мировой войны от нацистской агрессии — в этих конфликтах просвечивали возможность возрождения германского экспансионизма, нацеленного /552/ на Восток, или, во всяком случае, реваншистские амбиции Германии. С того момента, как опасения такого рода стали ослабевать, во всех странах, естественно, сильнее зазвучали требования независимости.

С другой стороны, благоприятная для СССР международная конъюнктура начала 70-х годов быстро менялась. Соединенные Штаты стряхнули с себя бремя вьетнамской войны и оказались в состоянии с новой энергией взять в свои руки инициативу в мировых делах. Весь капиталистический Запад реагировал на потрясения нефтяного кризиса обновлением и структурной перестройкой своей экономики, предварявшими ее новый подъем. В Советском Союзе, напротив, начали проявляться симптомы все усугублявшегося кризиса, причем никаких эффективных средств против него так и не предлагалось.

СССР, таким образом, оказался в ситуации, когда политика, идеология, экономика и культура, то есть все те факторы, на которые может опираться сильная внешняя политика государства, были поражены кризисом. Эти условия побудили советских руководителей сделать ставку на то единственное средство, в отношении которого они еще могли говорить об определенных успехах, — на вооружение. Но чрезмерная вера в возможности собственной военной мощи становилась, в свою очередь, причиной принятия решений, влекущих за собой другие тяжкие политические последствия. Вероятно, самым тяжким из них было решение о посылке в конце 1979 года экспедиционного корпуса в Афганистан для поддержки группы левых офицеров, которые ранее захватили власть путем государственного переворота, но потом оказались неспособны удержать ее. Это было началом затяжной и изнурительной войны, своего рода советского Вьетнама. Не менее отрицательными были последствия решения разместить в Европе и на Дальнем Востоке большое число ракет с ядерными боеголовками, нацеленных на западную часть Европейского континента, либо на азиатских соседей СССР, — это был сигнал к новому витку гонки вооружений, которому суждено было оказаться изматывающим прежде всего для самого Советского Союза. Ответом на волнения в Польше в 1980 году, поставившим в критическое положение коммунистическое правительство этой страны, был военный нажим: предварением прямого вмешательства стал государственный переворот, осуществленный польской армией в декабре 1981 года.

Итак, к началу 80-х годов советская внешняя политика вступила в полосу кризиса не меньшего масштаба, чем во внутренней политике. Впрочем, кризис внешней политики и был отражением кризиса политики внутренней. Обусловлен он был двумя главными обстоятельствами. Первое заключалось в том образе, в каком СССР являл себя миру. Это был чрезвычайно опасный образ. С одной стороны, Советский Союз именовался сверхдержавой. Однако такое определение относилось почти исключительно к его военному /553/ могуществу — это была пугающая сила, способная внушать страх и подозрения. Однако мощная в одном отношении держава оказывалась уязвимой во всех остальных, следовательно, внутренне слабой, подверженной самым различным ударам и воздействиям (за исключением вооруженной агрессии в прямом смысле слова). И у зарубежных собеседников СССР не было никаких намерений щадить его и упускать подобные возможности.

Второе обстоятельство состояло в том, что благотворные результаты «разрядки» вскоре развеялись, как дым. Отношения с Соединенными Штатами вновь стали настолько сложными, что порой напоминали напряженность времен «холодной войны». У Москвы оставалось все меньше друзей в мире, поскольку вторжение в Афганистан вызвало недовольство даже у так называемых неприсоединившихся стран, стоящих вне двух блоков. Вырисовывалась даже угроза, что против СССР, не сговариваясь, образуют общую коалицию все главные мировые державы: от Китая до США, от европейских государств до Японии. Во всяком случае, безусловно, что впервые за много десятилетий Москва более или менее обоснованно ощущала опасность почти на всех участках своей границы: на Дальнем Востоке, на юге — со стороны Афганистана и Ирана Хомейни, на западе — из-за Польши. Даже союзники по Варшавскому Договору, несмотря на видимое послушание, грызли удила — так что в случае международных осложнений и на них нельзя было положиться. Начавшееся при столь благоприятных международных перспективах правление Брежнева завершалось с таким тяжким пассивом, какого не знало ни одно из предыдущих правительств.

Трудный переход

Признаки возобновления политической борьбы на вершине власти в СССР проявились еще при жизни Брежнева, когда он был уже неизлечимо болен. Осенью 1981 г. всплыли некоторые дела о коррупции: под удар попали кое-какие персоны, пусть и не самого высокого ранга, но, во всяком случае, близкие к некоторым из высших руководителей. В мае 1982 г. в Секретариат ЦК был введен Юрий Андропов, вплоть до того момента руководивший политической полицией и службами безопасности. То был знак близкого перехода власти к преемнику. Брежнев умер считанные месяцы спустя, в ноябре. Андропов занял его место.

Смерти прежнего руководителя ждали уже давно. Вместе с тем ощущалось, что его кончина должна привести к чему-то большему, нежели простой кадровой замене в высшем эшелоне власти. После долгих лет консервации и застоя в советской политической жизни назрела необходимость подлинной смены поколений. Однако на первых порах на высших ступеньках власти не произошло, ничего подобного. Андропов сделался новым Генеральным секретарем и /554/ главой государства. Это была во многом парадоксальная личность. В 60-е годы, казалось, именно ему было предназначено стать выразителем надежд наиболее новаторских групп — вместо этого он сделался в конечном счете руководителем могущественного и наводящего страх КГБ (Комитета государственной безопасности), осуществлявшего контроль и подавление всех, даже лишь потенциально критически настроенных по отношению к правительству групп и течений. Тем не менее его восхождение к высшей власти сопровождалось первыми мерами по исправлению наиболее вопиющих проявлений беззакония, имевших место в финальной фазе брежневского правления, а также кое-какими признаками возможности реформ, в особенности тех, которые способны были бы вернуть советской экономике утраченную эффективность. Однако Андропов правил очень недолго. В момент вступления на вершину власти он тоже был уже тяжело болен. Скончался он в феврале 1984 года после того, как в течение целого года делил свое время между больничной палатой, и кремлевским кабинетом.

На его место пришел Константин Черненко, тоже старый и больной — жить ему оставалось только год. Если Андропов был пусть спорной, но сильной фигурой, то Черненко — человеком бесцветным и малокультурным. Хотя по иерархической лестнице он взошел как верный человек Брежнева, все же он больше походил лишь на секретаря, нежели на его друга и политического советника. Его кратковременное и бессодержательное пребывание у власти было мучительным для страны, которая испытала разочарование, увидев в этом возврат к застою после робких признаков возрождения, показавшегося возможным годом раньше. Вероятно, то был момент, когда советский кризис достиг своей высшей точки. Дело было не только в несостоятельности высшего руководителя; само по себе чередование у власти старых и больных людей, неспособных действенно управлять страной, выглядело как внутри СССР, так и за границей как отражение упадка, становившегося необратимым.

Вот почему избрание Генеральным секретарем Михаила Горбачева сразу после смерти Черненко означало выдвижение на авансцену деятеля совершенно иного типа, относительно молодого и бесспорно энергичного. И хотя он был еще мало известен, в разных странах уже были замечены его незаурядные способности. Однако разочаровывающий опыт последнего брежневского периода и последовавших смен караула, апатия общества, очевидный рост трудностей — все это побуждало большинство советских людей относиться к новому руководителю с любопытством, окрашенным скепсисом и глубоким пессимизмом. Особенно это было характерно для молодого поколения. Нужно сказать, что в очень короткий срок Горбачев обнаружил совершенно необычные политическую силу и дееспособность, не весь предстоящий ему путь был дорогой в гору.

Одна из задач будущего историка заключается в том, чтобы понять, насколько обновленческие идеи, сформулированные позже /555/ Горбачевым, полностью вызрели в его голове к моменту прихода к власти и, допустим, умалчивались им по чисто тактическим соображениям и в какой мере, напротив, эти идеи были результатом эволюции его сознания в последующий период, когда ему пришлось столкнуться с чудовищными проблемами, стоявшими перед всей страной. Простая интуиция подсказывает, что имело место сочетание того и другого. Разумеется, Горбачев не пришел неподготовленным к той высшей ответственности, какой требовала его должность. Однако позже он признавался, что многое еще ему предстояло открыть и понять. Несомненно во всяком случае, что по мере продвижения по стезе нового для него опыта руководителя страны его публичные заявления и политические программы претерпевали стремительную метаморфозу, просто поразительную в своей крайней смелости.

Перестройка

На первом же Пленуме Центрального Комитета после его избрания (апрель 1985 г.) Горбачев подал первые сигналы к переменам, сумев сменить ряд членов Политбюро и выдвинув первые лозунги, нацеленные на то, чтобы стимулировать утраченный страной динамизм и вывести экономику на путь большей эффективности. Вместе с тем ни в тот момент, ни на протяжении нескольких последующих месяцев не возникало впечатления, что его намерения сильно отличаются от тех осторожно реформистских замыслов, которые были продемонстрированы некоторыми его предшественниками, и в особенности Хрущевым и Косыгиным: повысить функциональность и продуктивность советской государственной машины, не меняя радикально ее облика. Одновременно, впрочем, начинало расползаться сомнение насчет возможности реализовать подобные замыслы.

Очень скоро — хотя здесь и не место для точной хронологии — можно было констатировать, что программы Горбачева куда более радикальны и честолюбивы. В самом деле, подход самого Горбачева и его наиболее близких сотрудников, которых он собрал вокруг себя, характеризовался тем, что они задумали не частные, задевающие отдельные отрасли, но глобальные перемены. Речь шла о том, что мало изменить функционирование лишь одной какой-то сферы жизни общества, сколь бы определяющей она ни была, например экономики, но необходимо совершить крупные нововведения всюду и везде. Реформы, короче говоря, должны были охватить все общество во всех его аспектах.

В горбачевских аналитических построениях, которые постепенно приобретали все большую точность, с четкостью определился и тезис о том, что общество, чей облик предстояло радикально изменить, было тем самым обществом, которое сформировалось в 30–40-е годы, /556/ когда окончательно утвердилась деспотическая власть Сталина и получили практическое воплощение его концепции. Тем самым проблема сталинизма и его наследия впервые ставилась во всем своем объеме.

Можно констатировать, что за считанные годы не осталось такой области советской общественной жизни, которую бы миновали бурные шквалы реформ: внешняя и внутренняя политика, общественные отношения и хозяйственные механизмы, законы о собственности и о планировании, пресса и школа, избирательная система и функционирование выборных органов, идеология и вся сфера культуры, межнациональные отношения и отношения между государством и различными религиозными сообществами, взаимоотношения со странами — союзницами по Варшавскому Договору и со странами Западной Европы и Северной Америки, с Китаем и государствами «третьего мира» — все было охвачено процессом перемен. Бессмысленно составлять их подробный перечень. Цель состояла в том, чтобы обновить все, потому что все слишком долго было неподвижно.

Но если замыслы Горбачева уже очень скоро доказали — по крайней мере для наиболее внимательных наблюдателей — всю свою серьезность и основательность, то воплотить их было довольно трудно. Да иначе и быть не могло. Подобная программа обновления обязывала всю страну заметно изменить индивидуальное и коллективное поведение. Так или иначе она затрагивала интересы всех. Она сталкивалась с мощными и укоренившимися структурами сталинского государства. Она опрокидывала официальную идеологию, десятилетиями насаждавшуюся в школах и отстаивавшуюся обширнейшим аппаратом; идеологию, которая в существующей системе признавала один единственно верный образ социализма. Программа обновления наносила удар не только по институтам власти, но и по самому способу ее отправления. Она не могла, следовательно, не вызывать упорного и широко разветвленного сопротивления как в верхах, так и в низах, то есть в народе.

Конечно, обнаруживались не только противники. Горбачевские замыслы поддерживали все те, кто — в разных социальных слоях и национальных группах — более других страдал от предыдущего затянувшегося периода застоя, переживая его как подлинное крушение личных и коллективных надежд. Действуя сверху, новое руководство поэтому стремилось одновременно вызвать и движение снизу, способное поддержать его намерения. Но здесь с неизбежностью возникала другая сложность. Любой переход к демократическим методам в политической жизни, к свободе слова и манифестаций неизменно сопровождается неконтролируемым взрывом всякого рода требований: экономических и этнических, политических и профсоюзных. Требования эти не всегда могут получить удовлетворение, тем более все одновременно. Ослабление репрессивных зажимов приводит также — по крайней мере в первое время — к проявлениям общественного беспорядка. С другой стороны, позитивные результаты перемен /557/ сказываются далеко не сразу. В самом деле, когда реформы начинаются, старые механизмы перестают действовать, между тем как новые еще не заработали. На фоне этого сложного переплетения проблем, которыми слишком долго пренебрегали, неизбежно должна была разгореться острая политическая борьба, в центре которой остается правительство Горбачева.

Конкретные повороты и события этой битвы — как внутри Советского Союза, так и в международных масштабах — являются частью нашей повседневной жизни. Их дальнейший анализ не может быть целью этой книги, даже если довести наш рассказ до событий самого последнего времени. Для оценок быстротекущей жизни каждый из нас обладает другими средствами и способами. Не историку и не журналисту надлежит произнести решающее слово о тех битвах, что кипят и сегодня. В этом случае в каждом из нас на первый план выходит гражданин, человек своего времени, который чувствует себя в этих событиях не наблюдателем, а участником. С тех пор как началась горбачевская «перестройка», автор этих строк никогда не скрывал ни своего сочувствия к этим усилиям, ни своей надежды на то, что они увенчаются успехом, ни своего убеждения, что это было бы в интересах нашего общего будущего: людей современного мира, независимо от политических и идейных принципов исповедуемых каждым из нас. Подобная позиция уже сама по себе есть часть того политического выбора, который вправе сделать каждый. В восстановлении минувшей истории этот выбор может черпать поддержку и оправдание. Но история и выбор — это не одно и то же. Долг историка здесь уступает место законным страстям автора книги по истории, который хочет идти в ногу со своим временем, не прерывая служения раз выбранному политическому идеалу. /558/

Предыдущая | Содержание

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?