Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава 15.
Теистическое самоограничение — и отсутствие пределов для «сверхчеловеков»

И все-таки Англия... не великая держава зла... От этого ее спасают... религиозные влияния...

Вильгельм Дибелиус

Они не отрицали существования души, но знали, что ее следует удерживать на подобающем ей месте. Ричард Саймондз[1]

Одна из спасительных черт британского империализма XX века — сравнительно высокий уровень моральной ответственности.

Алан Кернс

Однако именно такая реакция имперско-британских «властелинов» на якобы «подрывное» влияние христианства показывает, что оно оказало-таки смягчающее воздействие на империализм. Принадлежность к британской нации давала право властвовать, которое, в свою очередь, было связано с моральным рвением. Имперское властвование должно было заключать в себе моральную силу. «Имперское право Киплинга было сродни божественному праву»[2]. Однако под ним подразумевалось не только право силы. «Даже в XIX веке гуманизм и протестантизм... наложили на имперскую власть [своего рода] внешние ограничения», хотя и на «евангелический лад»: власть узаконивалась чистотой намерений властьимущих. К 1864 г. сформировалась следующая идея: «править следует, испытывая как можно меньше угрызений совести, словно мы ангелы, призванные для выполнения этой задачи». Ангелы — несмотря на то, что как раз в этот период в Англии христианским представлениям о братстве стали предпочитать идеи о первенстве англосаксонской расы. Мысль о том, что использование силы должно ограничиваться внутренними нравственными принципами, возникла под влиянием церковных диссидентов[3]. Даже большинству евангелических и англиканских миссионеров, обучавшихся в Оксфорде, приписывалась «идея о том, что расовые предрассудки являются одним из самых страшных грехов, а также смелость высказать эту идею»[4].

Евангелическая набожность утверждала и следующее: «высокомерие, несправедливость, бессердечие и несоблюдение долга среди людей, облеченных высшей властью, являются нарушением Божественной воли... за это последует возмездие»[5].

В таком же духе высказывался и Гладстон, величайший государственный деятель британского либерализма, премьер-министр в 1868–1874 гг., 1880–1885 гг., 1892–1894 гг.:

«Великий долг правительства — не допустить победы идей о превосходстве над остальным человечеством, не поощрять зловещий дух господствования, а действовать на основании... принципов братства и равенства наций».

Гладстон также предупреждал: «Настанет день... когда народ Англии осознает, что национальная несправедливость есть вернейший путь к падению нации»[6]. Не случайно королева Виктория испытывала неприязнь к Гладстону, отдавая предпочтение расистскому империализму Дизраэли с его враждебностью к демократии и антипарламентаризмом. А лорда Альфреда Милнера сильно раздражала книга «Холопы Британии» Фрэнка Уэстона, ставшего в 1908 г. епископом Занзибара.

Уэстон (1871–1924) утверждал, что «расовое сознание, столь характерное для англичан» препятствует выполнению христианской миссии. В частности, он разоблачал жестокое отношение британской колониальной армии к африканским носильщикам. Международный совет миссий также пробовал протестовать (из Лондона) против принуждения африканцев к непосильному труду. В 1924 г. Олдхэм опубликовал свою книгу «Христианство и расовая проблема», разоблачавшую экономические интересы британских колонистов. В том же году пресвитерианский священник А. Фразер (член Международного совета миссий из Уганды) произнес в Вестминстерском аббатстве проповедь под названием «Война между Христом и Мамоной в нашей великой империи». В ответ на подобную критику Законодательная палата расистской британской Кении приняла решение о самороспуске, выказав тем самым свое возмущение происходящим. В 1939 г. в своей проповеди в Оксфорде Фразер заявил: «В Восточной Африке африканец имеет не больше прав, чем еврей в Берлине [еще до начала нацистского геноцида]»[7].

Эти моралисты боролись за Англию, противоположную той Англии, которой стремился подражать Гитлер, которую он хотел догнать и перегнать. Даже империалистические паблик-скул, которыми восхищался Гитлер, пропагандировали некоторые идеи, абсолютно несовместимые с представлениями нацистской Германии. Так, ярый империалист Уэллдон, директор паблик-скул Харроу (ср. ссылку 432), говорил: «Уважение сильных по отношению к другим — вот то, что составляет святость»; «По закону Христа, сильные являются слугами слабых»[8].

Даже «мускулистое христианство» Томаса Арнольда (1819–1875)1069, реформатора паблик-скул Регби и доктора англиканской теологии, не обходилось без этики. И он, и другие духовные лица-главы паблик-скул сделали часовни ядром этих учебных заведений. Там, в подобающей этому месту благоговейной тишине, в полутьме «будущие властелины Англии выслушивали проповеди своих наставников о чести, служении и грехе», — напоминал автор «Крушения британской мощи»[9]. Заботу Арнольда о «душах богатых» (в Регби) «можно сравнить лишь с тем, какой страх он испытывал перед недовольством бедняков». Но если он «изо дня в день... жил страхом революции»[10], то его питомцам (как впрочем и питомцам подобных ему пастырей) полагалось — в противоположность их нацистским подражателям — страшиться Господа Бога еще больше, чем революции. Не стояли ли «религиозные и моральные принципы» для Томаса Арнольда выше, чем даже «поведение джентльмена»?[11]

«Стоят ли традиции Регби и общее мнение его учеников... выше ценностей Божьих?» — это еще имело форму вопроса, а не утверждалось как аксиома[12]. Влиянию Арнольда следует приписать и следующие моральные положения:

«Если мальчик оказывается слабее, пусть даже он и неправ, не нападай на него вместе с другими... И если ты не можешь прийти ему на помощь (или сделать его мудрее), запомни: он нашел в мире нечто, за что будет бороться и страдать, и именно это тебе следует сделать для себя; думай и говори о нем с нежностью»[13].

Все это, как писал автор книги «Barbarians and Philistines», «уберегло [британцев]... от самой суровой формы жестокости по отношению к врагам, туземцам и прочим подданным». Уберегло благодаря тому, что «британские правящие классы воспитывались в атмосфере, в которой беспощадная жестокость уживалась с постоянными напоминаниями о необходимости быть добрым», — такой вывод сделал автор книги «Империя и английский характер[14].

В Англии, в отличие от нацистской Германии, никогда не звучали открытые призывы к зверствам. (Вот, например, слова некоторых песен времен Третьего рейха: «Трясутся гнилые кости» («Es zittern die morschen Knochen»), «Когда с ножей потечет еврейская кровь, все станет еще лучше...» («Wenn Judenblut von den Messern rinnt, geht es noch einmal so gut...»).) Даже в учении Карлейля присутствовал религиозно-нравственный аспект, напрочь отсутствовавший у Гитлера.

Субъективно британский империализм не был совершенно лишен моральных устремлений. Во всяком случае, он призывал их иметь — хотя бы устами либералов, находившихся в оппозиции:

«Англия... пребывая в контакте со столь многими слабейшими расами, в проклятой гордости кровью, цветом кожи или империей... [могла впасть] в соблазн позабыть, что все это не уменьшает, а усугубляет обязанность быть человечными»[15]

«Наш долг — действовать во благо тех слабых человеческих существ, для которых мы исполняем роль почти что Провидения; великая, данная нам свыше обязанность — действовать в пользу народов, наших подданных, наш долг —...оправдать нашей справедливостью наше мировое господство».

Даже радикально настроенному либералу Чарлзу Дилку, верившему в превосходство англосаксонской расы и одобрявшему истребление «низших» рас, приписывали «решимость защищать слабых».

О том, что авторитарный расизм в Англии смягчался представлениями о милосердии, свидетельствует и высказывание Джона Рѐскина: «Наша раса все еще не пришла в упадок; у нас... все еще сохранились твердость, чтобы управлять, и милость, чтобы подчиняться. Нам присуща религия чистого милосердия». Для ярого империалиста Сесила Родса Англия стояла выше остального человечества, но при этом, даже для него, Бог стоял выше Англии. Именно Сесил Родс утверждал, что «религиозная сторона политики» должна «предохранить... империю от... превращения в воплощенного демона, подверженного амбициям беззакония и бессердечной любви к золоту». «Надо быть империалистом не только исходя из простой... гордости своей расой, но и потому, что... империя является проводником... Справедливости, Свободы и Мира во всем мире». Даже для Сесила Родса «распространение Справедливости и Свободы являлось условием избранности англосаксонской расы Богом»[16]. Перед первой мировой войной одна «История английского патриотизма» видела свою империю

«не только могучей... но также бескорыстной и христианской... Ведь... величие и душа [английской] конституции [sic] — свобода... Судьбой Британии еще может стать создание образца империи... через посредство любви»[17].

В апогее Британской империи даже Фрэнсис Янгхасбенд* объяснял превосходство жителей Великобритании над азиатами «более высокой нравственной сущностью»[18].

Такое нравственное превосходство британцы ощущали по отношению к людям чужих рас, «полудьяволам и полудетям», в соответствии со знаменитыми словами Киплинга о «бремени белого человека»**.

* Янгхасбенд Фрэнсис Эдвард (1863–1942) — англ. путешественник, исследовал Центральную Азию и Тибет, в 1906–1909 гг. — британский резидент в Кашмире.

** Твой жребий — Бремя Белых!...Править тупой толпою То дьяволов, то детей... (Бремя Белых / Пер. В. Топорова // Киплинг Р. Бремя Белых. М, 1995. С. 43)[19].

Колониальные англичане — по Киплингу — должны с величайшим трудом выводить их из тьмы на свет, пожиная за все это лишь неблагодарность*. Конечно же, имея дело с такими «полудьяволами и полудетьми», англичане не представляли, как тут можно говорить о равноправии, пусть даже в отношении образованных «туземцев»; несмотря на это подчинение последних должно было вписываться в некую патриархальную связь — в духе самовосприятия тогдашнего классового общества в самой Англии. Киплинговская Англия видела в себе упорядочивающую силу. Сходным образом, например, Пауль Рорбах оправдывал вильгельмовский империализм не без морализма. «Гуманность... была практически неопровержимым доводом... в деле пропаганды империализма». Британские империалисты заявляли, что они собираются «дать народам земли... большую свободу и большую справедливость, величественнее и беспристрастнее которой не было в мире» — как бы исполняя волю Всемогущего, а не провозглашая «какую-нибудь новую форму имперского язычества, созданную на основе... немецкого культа самопочитания» (эти слова Болдуина даже в 1940 г. цитировали в Германии).

* Твой жребий — Бремя Белых! Награда же из Наград — Презренье родной державы И злоба пасомых стад. Ты (о, на каком ветрище!) Светоч зажжешь Ума, Чтоб выслушать: «Нам милее Египетская тьма!» (Там же)[20].

В донацистской Германии специфика английской религии понималась как вера в «своего английского бога, защищающего свой избранный народ и ведущего его к победе», по определению Фридриха Брие. Но, по крайней мере, в Англии, в отличие от Германии Ницше, не считалось, что «Бог мертв» — пусть даже, как у Томаса Карлейля, это был британский Бог: ему соответствовало некое высшее «сверх-Я». Так, Киплинг напоминал: «Если мы, опьяненные властью, перестанем испытывать благоговение к Тебе... Господь воинства, не покидай нас, чтобы не забылись мы».

«Высланный в даль, тает наш флот... Глядите, весь наш блеск вчерашний оставит от себя не больше, чем оставили после себя Ниневия и Тир. Судья наций, все же пощади нас, чтобы не забылись мы, чтобы не забылись мы. Да избежим мы веры в то, что невечно:...в железо, в осколки. В прах обратится мужество, то, что строится на песке, на железе, на том, что обратится в осколки. Помилуй Твой народ, Господь».

Этим гимном Киплинг призывал соотечественников к смирению. И если британцы Киплинга считали себя «избранным народом», то они связывали это и с возложенными на себя обязанностями, а не исключительно (пусть и в основном) со своими привилегиями[21].

(Понятие о ветхозаветной, этническо-культурной исключительности, которое обычно выводят из знаменитого высказывания Киплинга: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут», на самом деле в том же киплинговском тексте преобразуется в гуманистическом духе: если сильный сталкивается с сильным, то для этих истинных людей больше нет ни Востока, ни Запада*).

Хоть выражение «бремя белого человека» и было исполнено расового чванства, но эти крылатые слова отражали не только лицемерие. Они рассматривались как «распространение сословного “noblesse oblige”** на империю» (в противоположность лозунгу среднего класса «bourgeoisie n'oblige pas»***, по словам русского аристократа Александра Герцена****). Как «бремя белых», так и обязанности, обусловленные знатностью, должны были связывать этот статус с необходимостью исполнять долг перед более слабыми и даже делать его символом этого долга. Действительно, среди имперских англичан встречались люди, всерьез принимавшие на себя это «бремя» как долг. «Трагическими Дон-Кихотами империалистической авантюры» называет их Ханна Арендт[22] — рыцарями скорее без страха, чем без упрека. Визионером такого типа был, к примеру, Джордж Р. Паркин*****, чей англосаксонский расизм был ориентирован не столько на надменность силовой политики, сколько на «расовое смирение» (sic)[23]. По его мнению, в случае противоречий между расовым национализмом и христианскими идеалами «высшее первенство» должно быть отдано последним. Более того: британский (ветхозаветный) расизм был для Паркина средством воплощения идеалов (новозаветного) христианского идеализма. Ведь «экспансия нашей расы... означает власть... но она означает и огромную моральную ответственность»[25]. Богоизбранность английской расы подразумевала под собой — по крайней мере в начале викторианской эпохи — и Страшный суд, день, когда Британия будет призвана к ответу («Совесть викторианского государства»). Даже в разгар Первой мировой войны «христианский империализм» напоминал:

«Когда нам говорят о нашей принадлежности к посвященному народу, о том, что этот статус влечет за собой священные обязанности, мы могли бы пожелать, чтобы... этого не произносили вслух... И все же наша совесть не останется глуха к их мольбам... А если чванливая гордость когда-либо станет нашим главным грехом... что, как ни повиновение Ему, тому, кто низвергает могущество... и возвышает низы, сделает нас смиренными»[26].

* О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень суд. Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает? (Баллада о Востоке и Западе / Пер. Е. Полонской // Киплинг Р. Бремя Белых. М., 1995. С. 32)[24].

** Положение (букв, дворянство) обязывает (фр.).

*** Принадлежность к буржуазии не обязывает (фр.)

**** Ср.: Письма из Avenue Marigny (письмо четвертое) // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 5. М., 1955. С. 240.

***** Паркин Джордж Роберт (1846–1922) — англ. педагог и публицист, уроженец Канады; член Лиги имперской федерации; поклонник С. Родса, распорядитель стипендий его имени.

Таким образом, с идеологической точки зрения, британское понимание своего «расового превосходства», по крайней мере вплоть до 1914 г., было основано на осознании своей огромной ответственности. «Существовали положения, согласно которым долг англичан заключался в расширении своей системы империалистического правления». Однако англичане провозглашали, а некоторые даже верили, что они делают это «во благо невежественных и диких». Поэтому совершенно серьезно заявлялось: «Даже когда нам не будет нужна Индия, мы все равно будем нужны Индии, и мы обязаны отвечать на эту ее потребность даже ценой собственных невзгод...»[27]

Однако подобные христианско-моральные побуждения в британском империализме почти не пережили первую мировую войну. После послания Вудро Вильсона о праве народов на самоопределение и послания Ленина о мировой революции высшим приоритетом стала защита самой Британской империи, а вовсе не защита ее миссии. (В той мере, в какой миссионерское сознание было лицемерием англичан, оно представляло собой «дань, которую порок платит добродетели». В случае Германии Ханна Арендт показала, что Бертольт Брехт, разоблачив буржуазное социальное лицемерие, тем самым способствовал нигилизации: те, кого он разоблачил, вздохнули с облегчением, ведь они больше не нуждались в маске. Они наконец могли пойти своей дорогой — такими, какими были...)

Однако и после этого этика британской колониальной бюрократии — отличная от этики колониальных английских торгашей — не ограничивалась лишь иллюзией или имитацией порученного чиновнику высокого служения. Так, британские «резиденты» в малайских княжествах (де-факто находившихся под британским протекторатом) видели в себе «непредубежденных... опекунов [guardians], [действующих] в лучших интересах туземцев». Это видно по шоковой реакции Хью Клиффорда, одного из настроенных таким образом «civil servants» из Британской Малайи, который в межвоенное время служил в нынешнем Сабахе, на территории частной британской коммерческой «Норт Борнео чартеред компани». Торговое предприятие, на землях которого работал Клиффорд, было озабочено лишь собственной прибылью и обычно почти ничего не тратило на благосостояние, гигиену, здоровье и образование населения. Чиновник, убедившись в почти полном отсутствии заботы о подданных со стороны «Норт Борнео чартеред компани», подал в отставку. Ведь в его глазах единственным объяснением британского правления была забота о благе туземцев. Хью Клиффорда постоянно волновал вопрос о том, как можно «оправдать империализм с точки зрения морали» — несмотря на его уверенность в превосходстве белой расы (а, может быть, именно исходя из нее). Ибо для Клиффорда, ставшего в 1926 г. губернатором Нигерии, убежденность в необходимости беречь и защищать земли туземцев — основанная на принципах морали — была непререкаемой. Колониальное правительство британской Западной Африки неоднократно отказывало британцам в разрешении устраивать плантации, поскольку это грозило превратить местных жителей в безземельных батраков[28]. Даже лорд Альфред Милнер высказывался в подобном духе: «Единственное оправдание тому, что белые... навязывают свой порядок черным, является использование его во благо подчиненных рас...»[29]. Впоследствии, как утверждал автор книги «Англия навсегда»,

«идеализму имперской миссии со свойственной ему вводящей в заблуждение верой в то, что могущество заключено в моральном превосходстве английского характера... противостояло превращение европейского империализма в европейский фашизм».

В отличие от подобных моральных претензий британского империализма в Индии, Гитлер никогда и мысли не допускал о том, что власть немцев должна идти на пользу России. Напротив, говоря о населении, которое немцы обнаружат в «восточном пространстве» — его Индии, — Адольф Гитлер напоминал: «Если кто-то заговорит о заботе, его надо тут же бросить в концлагерь». «Жалких сто миллионов славян мы поглотим или вытесним»[30]. Гитлеровская политика систематического принудительного переселения, отмены обучения, запланированного или уже начавшегося истребления образованных людей превзошла по жестокости все колониальные методы прошлого. Она «воплощала ту основу фашизма, которая выдает в нем колониальный империализм, возведенный в степень», — констатирует Эрнст Нольте[31]. Гитлер придал войне против Советского Союза новые «качества, прежде знакомые лишь по колониальным войнам». («Разве туземцы — люди? Большинство дикарей вынесет гораздо больше... чем любой европеец», — утверждал Баден-Пауэлл.)

«Безжалостность» — ключевое слово для Гитлера. Он связывал это понятие именно с Британией, как бы сопоставляя ее с Германией... «Безжалостность» являлась позитивной чертой в представлении Гитлера: нацисты считали, что лишь Британия и Третий рейх могли быть названы «безжалостными». Именно на Британию ориентировались нацисты, продумывая собственную модель для управления Россией. В 1937 г. немцам предстояло учиться у англосаксов тому, как следует «преодолевать собственные угрызения совести... Нацистские лидеры ни в коей мере не порицали опыт империалистической Британии. Они надеялись добиться такого же результата», — подтверждал Штробль.

И все же «то, что... кажется преддверием геноцида или путем к нему, вмиг утрачивает это сходство, когда сравниваешь его с поистине чудовищным»[32], с «вероятно, уникальной по масштабам... попыткой воплощения варварской программы уничтожения и колонизации»[33], этой «отвратительной смесью колониального менталитета и расового господства». При Гитлере ни один миссионер не смел даже заикнуться — в отличие от миссионеров Британской империи — о том, что «расовые предрассудки» являются «одним из самых страшных грехов».

В Англии лорд Байрон оставался «всего лишь» отщепенцем; его книги там не сжигали в качестве «вырожденческих». Если, с одной стороны, у колониальных англичан в Индии хороший тон требовал игнорировать памятники прошлого «туземцев» (и не знать о них), то, с другой стороны, гитлеровский генерал-фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау прямо заявлял:

«Истребительная война предполагает и исчезновение памятников прежнего большевистского господства, в том числе и зданий. При этом ни исторические, ни художественные соображения в восточном пространстве не должны приниматься во внимание»[34].

Для британского колониального империализма «туземцы»-интеллектуалы были «всего лишь» в тягость. (Вице-королю лорду Керзону приятнее всего были индийцы, не умевшие читать...) Известно, что раньше в самой Англии господствующие классы предпочитали, чтобы их подчиненные оставались неграмотными. «Детям бедняков не подобает учиться писать». Но нацистские «новые вельможи крови и почвы», эти сверхчеловеки из мещан, пошли несравненно дальше[35]. В генерал-губернаторстве Гитлера (Польше) и в «его» восточном пространстве перед «расой господ» ставилась задача ликвидации образованных людей: «У кого я замечу интеллект, тот будет расстрелян», — якобы заявил один гебитскомиссар, крайсляйтер Бехер[36].

Британские колониальные империалисты никогда не использовали террор в таких масштабах. Поскольку социальная революция в самой Англии, которой страшились — без оснований — в период империализма, так и не вспыхнула, у британского колониального милитаризма не было той дополнительной контрреволюционной агрессивности, которую служившие Гитлеру милитаристы перенесли с ликвидированных в Германии спартаковцев и приверженцев мюнхенского Совета на оккупированные области Советского Союза[37]. В этой связи Уинстон Черчилль еще в 1927 г. пояснил итальянскому коллеге Гитлера, что благодаря отсутствию в Англии «смертельной опасности» со стороны «зверского ленинизма» Англия реагирует на него не так, как фашистский диктатор. «Будь я итальянцем... я бы обязательно был всем сердцем с вами... с вашей триумфальной борьбой», — такое признание сделал мистер Черчилль дуче[38]. Но Англия сильно отличалась от Италии и Германии.

Именно потому, что для «расы господ» на ее образцовой британской родине уже эволюционная ситуация ставила прагматические, а то и теологические пределы, тот англичанин, что вдохновил и «запрограммировал» Гитлера, — Хьюстон Стюарт Чемберлен — перебрался в Германию. Ведь именно незыблемость «расы господ» в Великобритании не оставляла никакого места для «сверхчеловека» (равно как «lesser breeds» — так сказать, «низкое отродье» — в конечном счете не было тождественным «недочеловекам»: «низкое отродье» — псевдобиологическое, «недочеловек» — мифологическое понятие). В Британии не было места для сверхчеловека — не только владеющего своими мышцами и нервами и стоящего выше чувств и страхов, но стоящего выше и религиозных представлений, господина над жизнью и смертью обычных людей[39]. Ведь в Англии не было нигилизации (как результата обостренной — во имя сохранения статуса — агрессивности мелкого буржуа, панического страха буржуазии перед угрозой пролетаризации), которая нуждалась в компенсации потери идентичности, компенсации в густой тени сверхчеловека. В Англии органично возникшие виды социальной идентичности смогли сохраниться. (Представление об англичанине как о сверхчеловеке, «overman», у Джона Дэвидсона*, который рассматривал историю Англии как его эволюционное становление, осталось лишь одиноким исключением[40].) И, несмотря на все английские традиции веры в «расу господ», избранность, расовое превосходство, сплоченное расовое единство и на привычку подчиняться, при всем культе мускулов и презрении к духовной и эмоциональной жизни, которые воспитывались у английской элиты, все-таки в самой Великобритании никаких войск СС не появилось. (Члены английского «Потерянного легиона», хотя их и характеризовали как решительных, жестоких и преданных своему лидеру[41], все же не были настолько деморализованы, чтобы стать наравне с эсэсовцами и выполнять их функции). Не появилось в Англии ни концлагерей, охранники которых должны были бы проходить в этих местах квалификационные испытания путем «полувоенной» службы в них, ни частей «Мертвая голова» из тех, кто уже получил такую «квалификацию» — хотя Англия и вдохновила воспитание гитлеровских элит.

* Джон Дэвидсон (1857–1909) — шотландский поэт; в своих «Завещаниях» воспевал «сверхчеловека»

«Образцы мужественности», существовавшие в Британской империи, должны были вдохновлять немецких юношей. Согласно нацистским представлениям (1937), «британская история наглядно продемонстрировала — особенно это выразилось в ее великих вождях — инстинктивное неприятие угрызений и запретов, чуждых расе». Гервин Штробль в своей книге «Тевтонский остров», вышедшей в Cambridge University Press, неоднократно обращал внимание читателей на «восторги нацистов перед мужественностью британцев и мнимым презрением к нравственным ограничениям». Именно в таком духе должна была воспитываться гитлеровская элита вождей элитарной расы. Элита, твердо намеренная исповедовать соответствующую «этику», например, такую: «Мы расстанемся с последними шлаками своего слюнявого гуманизма»[42]. И «да будет известно этим “хорошо воспитанным” господам, что мы со спокойной совестью делаем то, что они делают тайно и с нечистой [совестью]», — еще в начале своей деятельности заявлял Адольф Гитлер. (Ибо не евреи ли выдумали угрызения совести?)[43]. Однако для этого было необходимо

«в еще более решительной форме, чем до сих пор, разделаться с христианством... с этим христианством, этой великой чумой... которая делала нас слабее в любой схватке, нам придется разделаться. Нам придется разделаться с ним внутри себя», — настойчиво напоминал в 1942 г. Генрих Гиммлер[44].

Но глубинный смысл гитлеровского «национального социализма» не сразу понял даже такой человек, как Герман Раушнинг, в течение многих лет близкий к Гитлеру. Это был «социализм» как «преддверие отделения новой расы господ от расы скотов». Ведь «нынешние массы — предварительная форма той самой породы людей, которую Гитлер назвал выродившейся»[45]. (Возможно, даже в этом на Гитлера оказало влияние и то, что он принимал за британские примеры. Во всяком случае, господствующий слой Англии как образцовый по породистости он противопоставлял «грязи» — так Гитлер именовал британские низшие слои[46].) Попытка «тотальной власти опытным путем в лабораториях концлагерей избавиться от людей, ставших лишними, соответствует... осознанию современными массами собственной ненужности в перенаселенном мире»[47]. Таким образом, тоталитаризм в конечном счете стремился создать систему, в которой человек является лишним, — делала вывод Ханна Арендт. К этому ведет прогресс механизации. Ведь и в «открытом обществе» индивидуальная деятельность имеет тенденцию «в конечном счете [сводиться] к бессознательному или вынужденному исполнению роли [социальных] механизмов», то есть происходит, по определению общественных наук, «упразднение человека»[48]. Потенциальные возможности развития в этом направлении, возможно, наметились при индустриализации, начавшейся в Великобритании. Однако обезличивание человека путем лишения его духовности в конечном счете привело к тоталитаризму все-таки не в самой Англии.

Как утверждал антидемократический, католический теоретик Карл Шмитт, Гитлер воплотил в жизнь чаяния ницшевского Запада, его стремление к Человеку, реализующему себя в этом мире, чисто биологически, в соответствии с природой. Шмитт говорил о Гитлере как о конечном продукте «гуманизма» Ницше. Ницше, как известно, появился не в Англии. Согласно Ницше, человеку как таковому, так сказать, не остается места между недочеловеком и сверхчеловеком[49]. Однако в Англии почти не было социальной потребности в грезах Ницше о сверхчеловеке, в его желании создать «орден высших людей, у которых воспитывают самодисциплину... [ради] твердости и преодоления сострадания... воли к власти... будущих властителей мира». Ведь среди имперских англичан (где быть англичанином значило быть «избранным над всеми народами») хватало «властелинов», уже — а не будущих — властителей мира. А значит, в Англии не оставалось социального пространства для «революции [гитлеровской] новой аристократии» (среднего класса) «против масс», в духе «богочеловека» — «богочеловека», в одиночестве стоящего надо всеми, обладающего беспредельной властью и подчиняющегося лишь своей воле. Итак, в Англии даже Джон Дэвидсон решительно отверг сверхчеловека Ницше, «поляка», а, следовательно, неполноценного...

Поскольку британская классовая иерархия по большей части осталась неизменной, прагматического расизма, вооруженного представлениями о превосходстве англичан, было вполне достаточно для властвования над туземцами — для этого не требовался английский сверхчеловек[50]. Во всяком случае, в Англии не было нужды в австро-баварском, мещанском типе сверхчеловека, для которого, по словам Даниэля Голдхагена, «концлагерь являлся тренировочной площадкой для вырабатывания поведения, присущего господам». Таким образом, роковое предсказание Гитлера: «Я освобожу людей... от грязных и унизительных самоистязаний из-за химеры, именуемой “совестью и моралью”»[51] в Англии не получило отклика*.

* Ведь функции прагматической составляющей этого «сверхчеловеческого» обещания уже исполнял «кэнт» (cant) — оценка другой стороны по моральным критериям, а собственной — по утилитаристским, основанная на представлении об избранности: мораль, таким образом, оставалась — двойная (прим. автора).

Рейхсмаршал Геринг, обращаясь к рейхскомиссарам и военным командующим, так уточнял применение этого лозунга на практике:

«Видит бог, вас послали туда не затем, чтобы... работать на благо вверенных вам народов, а затем, чтобы выжать из них все, что возможно... Мне все равно, если вы будете мне говорить: мол, ваши люди гибнут от голода. Пусть себе — лишь бы не умер от голода ни один немец»[52]

Высказываясь в том же духе, не проявлял «излишней» человечности и Генрих Гиммлер (человечности в нем было намного меньше, чем даже у Томаса Карлейля, предназначавшего «ниггеров» для подневольной черной работы под ударами бича; меньше даже, чем у лорда Альфреда Милнера, учившего: «Не наше дело заботиться о других. Наше дело — заботиться о нас самих и наших домочадцах»):

«Что происходит с русскими, мне совершенно безразлично... Мы, немцы, займем позицию, которую прилично иметь по отношению к этим зверолюдям, но заботиться о них — преступление перед нашей собственной кровью»[53]

«Животные, которые находятся в лагерях для русских пленных», — так называл восточные народы Адольф Гитлер[54]. В этом он пошел дальше даже сочинения своего рейхсфюрера СС под названием «Недочеловек» («Der Untermensch»), включавшего соответствующие карикатуры на «восточных людей». А «если русские отправят на войну... людей, обучавшихся четырнадцать дней, и эти звери пойдут в наступление, нам придется встретить этих зверей с оружием в руках», — беспокоился рейхсфюрер СС даже в дни наибольших успехов Гитлера на «восточном пространстве»[55]. (Ведь в противоположность «звероподобным» даякам Борнео, принадлежность которых к людям английский служитель «мускулистого христианства» Чарлз Кингсли огульно ставит! под сомнение, русские «зверолюди» поражали своей способностью умело защищаться.)


Примечания

1. Richard Symonds, Oxford and Empire. The last lost Cause? (Oxford, 1991), p. 3.

2. Alain Cairn, Prelude to Imperialism. British reactions to Central African society 1840— 1890 (London, 1965), p. 238; MacDonald, Language of Empire, p. 153f; Rutherford, Forever England (London, 1997), p. 15.

3. Alain Cairn, pp. 35, 93, 237; K. Tidrick, Empire and the English Character, p. 7; Spectator, 15. October, 1864, p. 1179, quoted in Ch. Bolt, Victorian Attitudes to Race, p. 216.

4. R. Symonds, Oxford and Empire, p. 226.

5. Lord Olivier, The Myth of Governor Eyre (London, 1933), I, p. 115; Peter Marsh, The Conscience of the Victorian State (Syracuse, 1979), pp. 96, 126.

6. R. Symonds, Oxford and the Empire, pp. 214, 217, 218.

7. W E. F. Ward, Fraser of Trinity and Achimata (Accra, 1965), p. 146 cited by Symonds. 1068i Welldon, Youth and Duty. Sermons (1907), pp. 155f, 160.

8. Wilhelm Dibelius, England II, S. 210; Matthew Arnold, Culture and Anarchy (New Haven, 1994), p. 157.

9. Correlli Barnett, The Collapse of British Power (1977), p. 33. 389

10. К. Tidrick, Empire and the English Character (London, 1992), p. 216.

11. John Rogers, Old Public Schools of England (London, 1938), p. 2.

12. Thomas Hughes, Tom Brown's School Days (Oxford, 1989), p. 142, 228f.

13. Ibid., p. 195.

14. Т. C. Worsley, Barbarians and Philistines (London, 1940), p. 202; K. Tidrick, Empire and the English Character, p. 99.

15. Mangan, Games'ethics and Imperialism (as reference 108), p. 195.

16. Stead, Last Will... of Cecil Rhodes, pp. 100, 101, 114, 39 (t); Simon Heffer, Moral Desperado. A Life of Thomas Carlyle (London, 1995), p. 236.

17. E W. Hammond, Liberalism and Empire (London, 1900), p. 156f; John Morley, Life of... Cobden (as reference 712), p. 97; Wingfield-Stratford, History of English Patriotism, Vol. II (London, 1913), p. 585.

18. Francis Younghusband, The Heart of Asia (London, 1896), p. 396f in: Robert Huttenback, Racism and Empire (1976), p. 15.

19. Rudyard Kipling, Verses (London, 1940), p. 256.

20. Ibid., p. 324.

21. B. Parry, Delusions and discoveries ... India in the British imagination 1880—1930 (London, 1972), p. 51; vgl. Somervell, Geistige Stromungen in England im neunzehnten Jahrhundert (Bern, 1946), S. 283.

22. Rudyard Kipling, Complete Verses (London, 1990), p. 190, 193.

23. Ruppert Wilkinson, The Prefects: British leadership and the Public School tradition (London, 1964), p. 100—109; Hannah Arendt, Elemente und Ursprunge totaler Herrschaft (1955), S. 339.

24. Terry Cook, "George R. Parkin and the concept of Britannic idealism": Journal of Canadian Studies, Vol. X, Nr. 3 (1975), p. 22.

25. Ibid., p. 22, 26 (source references 71 und 100).

26. Marsh, Conscience of the Victorian State, p. 192; A. C. Hill, Christian Imperialism (London, 1917), pp. 10, 11.

27. Douglas Lorimer, Color, Class and the Victorians (New York, 1998), p. 205; Mac Donald, Language of Empire, p. 67; Correlli Barnett, the Collapse of British Power (London, 1997), p. 137.

28. Ruppert Wilkinson, The Prefects: British leadership and the Public School tradition (as reference 1079), S. 74; Stockwell, "Hugh Clifford's early career": Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society, XLIX (1976), Part II, pp. 94f, ill.

29. Lord Alfred Milner, The Nation and the Empire... Collection of Speeches and Addresses (London, 1913), Introduction, Speech in Capetown on 20. April, 1900.

30. Rutherford, Forever England, p. 96; Adolf Hitler, Monologe im Fuhrerhauptquartier, S. 331: 6. August 1942.

31. Ernst Nolte, Die Krise des liberalen Systems und die faschistischen Bewegungen (Munchen, 1968), S. 206.

32. R. Baden-Powell, The Matabele Campaign (London, 1900), pp. 171f, quoted in: R. MacDonald, Language of Empire (Manchester, 1994), p. 39; D. Pryce-Jones, Unity Mitford. A Quest (London, 1976), p. 18; G. StrobI, The Germanic Isle, pp. 42, 169; Klaus Hildebrand, Das vergangene Reich. Deutsche Aussenpolitik von Bismarck bis Hitler 1871-1945 (Stuttgart, 1995), S. 112, 759.

33. G. R. Uberschar & Wette (Hrsg.), Unternehmen Barbarossa, Derdeutsche Uberfall auf die Sowjetumon (Paderborn, 1990), S. 192.

34. Generalfeldmarschall von Reichenau, Befehl vom 28. Oktober 1941: Klee & Dresen, "Gott mit uns S. 40. 390

35. Lord Alfred Milner, England in Egypt (London, 1892); Earl of Cromer, Das heutige Agypten (Berlin, 1908), Bd. II, S. 228, 504; Wurgaft, The Imperial Imagination. Magic and Myth in Kipling's India (1983), p. 162; Brian Simon, Studies in the History of Education 1780—1870 (London, 1969), p. 134 with reference to Parliamentary Debates (Hansard) Vol. IX, 798 (13. July, 1807); to Brimley Johnson, Letters of Hannah More (1925), p. 18 and to A. Bell, Experiment in Education (second edition, 1805), p. 62.

36. Lord Alfred Milner, England in Egypt (London, 1892); Earl of Cromer. Das heutige Agypten (Berlin, 1908), Band II, S. 228, 504; Hermann Schreiber, Land im Osten. Verheissung und Verhangnis der Deutschen, S. 355; Wer Krieg war im Dritten Reich (Arndt Verlag, Kiel, 1985), S. 46; Christopher Ailsby, SS: Roll of Infamy (London, 1997), p. 13.

37. Vgl. Christian Streit, Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen (Stuttgart, 1978).

38. The Times (London) vom 21. Januar 1927 nach Richard Griffiths, Fellow-Travellers of the Right. British enthusiasts for Nazi Germany 1933—1939 (Oxford, 1983), S. 14; Spitzy, So haben wir das Reich verspielt (1986), S. 154.

39. Walter Struve, Elites against Democracy. Leadership ideals in bourgeois political thought in Germany 1890-1933 (Princeton, 1973), S. 453.

40. John Davidson, The Testament of John Davidson (London, 1908), p. 18.

41. Patricia Meehan, The Unnecessary War (London, 1992), p. 388f: Foreign Office 371/ 46790;370/1268.

42. G. Strobl, Germanic Isle, p. 78, quoting Erich Kirsch, in: Rudolf Benze & Alfred Pudelko (Editors), Rassistische Erziehung als Unterrichtsgrundsatz (Frankfurt, 1937), S. 164; Generalbevollmachtigter fur Arbeitseinsatz, Rede vom 6. Januar 1943: Klee & Dressen, "Gott mit uns", S. 167.

43. Hermann Rauschning, Gesprache mit Hitler (Zurich, 1940), S. 250f.

44. Heinrich Himmler, Geheimreden, S. 159: Rede vom 9. Juni 1942.

45. Rauschning, Gesprache mit Hitler, S. 232; Раушнинг. С. 180; H. S. Chamberlain, Briefe, Band I (Munchen, 1928), S. 31: 15. November 1895.

46. . Henry Picker, Hitlers Tischgesprache im Fuhrerhauptquartier (1963), S. 244.

47. H. Arendt, Elemente und Ursprunge totaler Herrschaft, S. 719.

48. Ibid., S. 718; Philippe Lacoue-Labarthe, in: Le Nouvelle observateur, 22.1.1988: M. Dabag & K. Pratt, Genozid und Moderne (Opladen, 1998), S. 46; Friedrich Tenbruck, Die unbewaltigten Sozialwissenschaften oder Die Abschaffung des Menschen (Graz, 1984), S. 194 nach: Historisches Jahrbuch, Band CV(1985), S. 218.

49. Joachim Kohler, Wagners Hitler. Der Prophet und der Vollstrecker (Munchen, 1997), S. 101f.

50. F. Brie, S. 268; Rauschning, Gesprache mit Hitler, S. 237f; H. F. Peters, Zarathustras Schwester. Fritz und Lieschen Nietzsche — ein deutsches Trauerspiel (Munchen, 1983), S. 289.

51. Th. Schieder, Hermann Rauschnings "Gesprache mit Hitler" alsGeschichtsquelle= Rheinisch-Westfalische AkademiederWissenschaften, Vortrage, G 178 (Opladen, 1971), S. 19.

52. Hermann Goering, Ansprache vom 6. August 1942 vor dem Reichskommissaren fur die besetzten Gebiete und den Militarbefehlshabern: Klee & Dressen, "Gott mit uns"..., S. 204.

53. Heinrich Himmlers Rede vor SS-Gruppenfuhrer-Tagung am 4. Oktober 1943: Klee & Dressen, "Gott mit uns"..., S. 223; Lord Milner, The Nation and the Empire, p. 207.

54. Hitler, Monologe im Fuhrerhauptquartiert, S. 60: Nacht vom 14./15. September 1941.

55. Heinrich Himmler, Rede vom 9. Juni 1942: Himmler, Geheimreden, S. 151. 391

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?