Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 

Предыдущая | Содержание | Следующая

От форпоста к захолустью

С момента своего основания в начале XVII в. и до революции 1917 г. Енисейск пережил несколько переломных моментов, которые в итоге превратили город из форпоста в захолустье.

Экспедиции русских разбойников-казаков, движение за соболями, насильственное переселение крестьян правительством и вольная колонизация докатились в первой половине XVII в. и до берегов Енисея. Енисейский острог был поставлен как перевалочный пункт на речном Ангаро-Кетском пути. Первые 30 лет на земли вокруг острога правительство сажало ссыльных, которые и дали начало здешнему северному земледелию. С середины века здесь преобладала добровольная миграция — преимущественно черносошных крестьян Поморья. На новом месте они быстро подпали под тяжелые повинности (обработка 1 десятины государевой пашни, заготовка сена, перевозка казенных грузов и ямская гоньба, строительство и ремонт дорог, мостов и зданий) и произвол администрации (воеводы и приказчики зачастую присваивали себе результаты перечисленных работ крестьян), так что их положение оказалось немногим лучше крепостного. Примечательно, что мало кто из пришедших земледельцев сразу брался за хлебопашество на своем участке. В среднем первые 5–10 лет на Енисее они работали на более крупных собственников, нанимаясь на земледельческие и транспортные работы или занимаясь промыслами [1]. В этом нет ничего удивительного, ведь край славился своими пушными богатствами. Однако не надо думать, что заиметь их мог каждый пахарь, отложив соху и поймав зверька за околицей.

Грабительским обменом привозных товаров на шкурки соболей, добытых местными народами, занимались в основном пришлые крупные купцы, имевшие для того первоначальный капитал. В 1630–1650-е гг. из Енисейска ежегодно вывозилось примерно 23–27 тыс. соболиных шкурок общей стоимостью около 30 тыс. руб. Затем избиение зверя и/или изъятие его у туземцев за бесценок сместилось на восток, и дельцы-выходцы из России массово покинули Енисейск: если в 1660-х гг., уже в условиях упадка промысла, здесь их насчитывалось от 500 до 1000 человек (это больше населения самого города на тот момент), то в 1690 г. осталось лишь 235. Видимо, задержавшиеся здесь купцы полностью и подчинили себе все торговые связи Енисейска с Россией и частично с Восточной Сибирью. Они обогащались на перепродаже привозных товаров, а также на сбыте местного хлеба, который имел немалую стоимость — до 7 тыс. руб. ежегодно (ср. со стоимостью соболиных шкурок) [2]. Из прочих групп населения только казаки имели некоторый доход от участия в торговле пушниной, грабя племена при сборе ясака (налога пушниной). Доля получаемого казной ясака была ничтожно мала в период массовой добычи соболя: в 1620-х гг. купцы вывозили с Енисея 60 тыс. шкурок, а казна получала от туземцев всего 40 (!) шкурок, лишь через полвека ясак вырос до 140 шкурок, когда промысел и сам уже был сильно подорван — и только в этот момент правительство его запретило [3].

Первый безоблачный этап обогащения пришлых торговцев завершился в 1670-х гг., когда не только сократилась добыча соболя, но и расширились связи России с Китаем, а потому сибирские торговые пути сместились на юг (к Иркутску и Нерчинску). Это сильно ударило по прибыльной транзитной торговле в Енисейске, но зато позволило развиться местным ремеслам и найти им рынки сбыта в других сибирских городах [4]. Так иссякла начальная волна колоссального обогащения в Енисейске, унесшая все прибыли за Урал в Россию. Доходы местных купцов, казаков и монастырей уже были не столь грандиозны, и требовали все более изощренных методов эксплуатации населения.

Город Енисейск в XVII в. Гравюра из книги Николаса Витсена «Путешествие в Московию»
Город Енисейск в XVII в. Гравюра из книги Николаса Витсена «Путешествие в Московию»

Следующие полтора века главным ремеслом в Енисейске было кузнечное дело. Однако число кузниц почти все время было стабильным (около 40), и промысел за этот долгий период качественно никак не вырос: господствовали работа на заказ, узкий рынок и рутинная техника. Никаких вложений в производство не было, все деньги оттягивались торговлей. Остальные ремесленные занятия были еще более примитивными, непривлекательными даже для скупщиков [5]. Историк В.В. Буланков констатирует: «ремесленное производство в Енисейске как бы законсервировалось, воспроизводя себя на одном и том же уровне» [6].

Всякая лишняя копейка утекала в торговые операции. Транзитный маршрут по Ангаро-Кетскому пути в XVIII в. еще оставался значительным. Соболиная торговля, хотя и сократилась, но все еще сохранялась. В эти сферы проникали местные купцы. Они широко занимались ростовщичеством и загоняли охотников и рыболовов в кабалу, а безнадежных должников сдавали — с государева позволения — на казенные заводы. А вот более крупные операции (винные откупа, продажа казенного табака, подряды на перевозки) енисейские купчишки оказывались неспособны отобрать у более крупных сибирских дельцов. Слабосильны они были и во внешней торговле: в середине XVIII в. в Енисейске и в Иркутске по 50 купцов торговало с Китаем, но каждый енисейский купец в среднем мог вложить в операции лишь 900 руб., а иркутский — 2000 руб. [7]

В 1760–1770-х гг. в экономике Приенисейского края наступил очередной перелом: добыча соболя сошла почти на нет, в дело шли уже менее ценные меха, так что иногородние купцы окончательно покинули эту отрасль. Но главное, что в это же время завершилось строительство Московско-Сибирского тракта, прошедшего на 350 км южнее (через Ачинск, Красноярск и Канск), так что широкие торговые пути окончательно обошли Енисейск. Город, бывший всесибирским торговым центром, стал лишь региональным; местные купцы в условиях столь великого упадка держались лишь на монопольной эксплуатации природных богатств Туруханского края (севернее Енисейска) [8].

Эти процессы нанесли удар не только по толстосумам. Раньше 2/3 посадского населения города получало заработок от участия в торговле и в транспортировке транзитных грузов. Теперь, лишившись их, часть посадских покинула город. По этой же причине произошел исход ремесленных мастеров из Енисейска в поисках более обширных рынков. Местные пахари в условиях сужения рынка тоже устремились на юг, к более плодородным землям [9].

«Демографические процессы уже очертили начало застойного периода в общем развитии Енисейска, — заключает историк Г.Ф. Быконя, — но сословно-социальные изменения еще обнаруживают поступательное развитие города как социально-экономического организма. Однако потенциал сохранения и развития существовавшего хозяйственного уклада был почти исчерпан, ибо ведущими двигателями в этом отношении стали транспортные и товарораспределительные, а не чисто производственные функции» [10].

Немалую разрушительную для Енисейска и его сельских окрестностей роль сыграло и вмешательство помещичьего государства. Оно активизировало строительство Московско-Сибирского тракта в годы Семилетней войны (1756–1763 гг.), чтобы получать из Сибири пушнину и серебро, медь и свинец. Требовалось не только проложить эту дорогу, но и заселить ее русскими хлебопашцами для освоения территории и отпора оттесняемым кочевым племенам. С этими целями сюда из Центральной России в 1761–1782 гг. было заброшено до 60 тыс. посельщиков обоего пола. По мнению историка Г.Ф. Быкони, эти правительственные меры имели двойное назначение:

«Перемещая в Сибирь до и после крестьянской войны под руководством Е. Пугачева социально наиболее опасную часть трудового населения, правительство пыталось притупить остроту конфликтов в центре страны и расширить базу для русификаторской политики в глухих сибирских окраинах» [11].

Переселенцам государство мало помогало, и осваиваться им приходилось в тяжелых условиях. Население Енисейского уезда, лучше российских крестьян приспособленное к местным условиям, тоже насильно перебрасывалось для укрепления южных рубежей Сибири (пограничные линии, заводы, тракт). В результате этих мер государства как «коллективного помещика-крепостника» Енисейский уезд за XVIII в. потерял несколько тысяч жителей — существенную долю, если учесть, что к концу века сельских обитателей насчитывалось не более 12 тыс. душ мужского пола (вместе с жителями города — 15,6 тыс.). В результате, преобладал отток населения из региона [12].

В начале XIX в. продолжалась малоуспешная переселенческая деятельность государства. Теперь, наоборот, южных сибиряков с Боготольских и Краснореченских заводов в 1812 г. на двух больших судах и двух барках (за ними последовали и другие, в основном бродяги) перебросили в северный Туруханский край в попытках развить там землепашество. Органы власти насильно женили переселенцев, однако это приводило к многочисленным убийствам на почве домашних конфликтов: «жены начали резать мужей, а мужья — жен. Были и такие, которые убивали собственных детей». Неустройство хозяйств и нехватка завозимого сюда хлеба привело к гибели половины вынужденных мигрантов. В 1820-х гг. власти завершили этот эксперимент, вернув обратно выживших. Остаться на севере пожелали только старообрядцы [13].

Г.Ф. Быконя подводит итог:

«Это был канун будущего почти полного демографического и экономического застоя Енисейского старожильческого района, который в полной мере проявился в следующем XIX столетии, если не считать рецидива с золотопромышленным бумом в 40–60-х гг. XIX в.» [14].

В 1825 г. прекратила свое существование Енисейская ярмарка. Ежегодный торговый оборот Енисейска в 1830-х гг. составлял 170,5 тыс. руб., что пока еще было в несколько раз больше, чем в Красноярске и Канске, но уже немногим выше, чем в Ачинске (130 тыс.) [15]. В эти же годы первый губернатор Енисейской губернии А.П. Степанов в книге с посвящением лично Николаю I, заметил о енисейских купцах: «Общество сих купцов есть ни что иное, как оставшиеся развалины капитального здания, своды которого поддерживаются еще на двух или трех столбах» [16]. Имевший околодекабристские воззрения Степанов перед лицом императора-крепостника подчеркнул: сами торговцы (правда, речь шла о красноярских, но енисейские вряд ли были лучше) считают, что их упадок происходит от перемещения на юг торговых путей, от конкуренции иногородних купцов и «от уничтожения кабалы, через которую порабощали себе татар ˂коренные народы˃ и крестьян» [17]. Показательно, что такие жалобы купечества звучали именно в ту эпоху, когда оно активно возводили знаменитые енисейские храмы! Кабалой Степанов называет неэквивалентный обмен купцов с охотниками и землепашцами, при помощи которого их загоняли в неоплатные долги. В те годы правительство повелело простить подобные крупные долги [18]. Разумеется, при том же общественном строе долги вскоре выросли снова.

В 1852 г. все три енисейских промышленных предприятия вырабатывали продукции всего на 5,8 тыс. руб. (в Красноярске — на 17,8 тыс.) [19]. Если в 1833 г. из Енисейска было вывезено 30 тыс. пудов железа, то спустя 20 лет эта отрасль, делавшая хоть какую-то честь городу, практически исчезла. Всех мастеров всосала в себя золотопромышленность енисейской тайги [20].

Бум золотодобычи, последний эпизод дутого величия Енисейска, показательно высвечивает всю специфику региона. Слава о Енисейске гремела на весь мир, когда своего апогея достигает родовая особенность этого города: изъятые природные запасы утекали в казну отдаленных западных центров. Дореволюционные авторы не старались утаить шила в мешке и признавали, что угар золотой лихорадки отвлек население от прочих занятий и, схлынув, оставил его у разбитого корыта; прославлять золотопромышленность брались только золотопромышленники! Однако при такой констатации большинство писателей впадало в лживый тон сетований о пьяном разгуле и разбрасывании деньгами, в которые пустились работяги, — так, дескать, нравы попортились. Не все пишущие поднимались до той простой мысли, что это ухарство и беспутство были логическим следствием тяжелейших условий труда старателей.

Приисковые рабочие Северо-Енисейской тайги
Приисковые рабочие Северо-Енисейской тайги

В 1843–1861 гг. в Енисейском округе ежегодно добывалось свыше 600 пуд. золота, а апогеем стала вторая половина 1840-х гг., когда каждый год намывалось более 1 тыс. пуд. — это было почти все золото, добываемое тогда в России. После этой ударной пятилетки продуктивность добычи неуклонно снижалась: песка промывали все больше, а золота находили все меньше. Так что в начале 1880-х гг. в год не набиралось даже 300 пуд [21]. Первые три десятилетия вытягивания золотых жил енисейской тайги дали прибыль исключительно представителям высшей аристократии (князья Горчаков, Оболенский, Орлов и др., граф Канкрин, Ламздорф и др.), царедворцам (церемониймейстер Абаза, сенатор Безобразов, статский советник Танеев, действительный статский советник Хитров) и крупным уральским и петербургским купцам (Рязановы, Машаров, Баландин, Зотов, Латкин). Мелкие местные дельцы не могли тягаться с этими гигантами из-за законодательных ограничений: до 1870 г. для Сибири действовал закон, позволяющий заниматься золотопромышленностью только потомственным почетным гражданам и купцам первой и второй гильдии. И лишь после снятия жирных пенок и вывоза сказочных прибылей за Урал эти ограничения были отменены [22]. Местным капиталистам снова — в какой уж раз! — оставалось довольствоваться объедками. Но ушлые купцы крепко схватились за них и неплохо наживались, тем более что новый закон 1870 г., разработанный тогдашними «рыночниками», отменил ограничение рабочего дня 15 часами! [23] Но поэтому столь невзыскательные капиталисты Енисейска и не были заметной и самостоятельной силой в Сибири и почти не выдвинули из своих рядов заметных деятелей.

 Уманьский
Алексей Дробыш-Дробышевский (Уманьский)

Прибыль золотопромышленников складывалась даже не столько от продажи добытого ценного металла, сколько от доходов, которые давала всесторонняя эксплуатация рабочих. Народник Алексей Дробыш-Дробышевский (Уманьский), высланный за пропаганду среди варшавских рабочих, устроился на енисейские прииски ради их изучения и обнаружил: «…Прииски, признанные негодными в промышленном отношении, в соединении с торговлей начинают приносить барыш» [24]. Известный богатей и так называемый филантроп Базилевский и его наследники, десятками пудов вывозившие из Сибири золото, не брезговали накручивать на 60–80% стоимость товаров в лавках для рабочих, что давало лишних 8 тыс. руб. в год. Свойские отношения местных купцов-золотодобытчиков с властями позволяли не снижать запредельных расценок. Например, в 1889 г. крупный капиталист А.П. Кытманов продавал на приисках сахар по 40 коп., тогда как все прочие хозяева рудников по предписанию горного исправника опустили цены до 35 коп. [25].

Рабочих заманивали на прииски большим задатком, который они тут же выплачивали казне в виде податей, а сами попадали в кабалу.

«Если принять во внимание громадный размер задатка (редко ниже 50 руб.), почти весь уходящий на уплату податей, приобретение обуви и одежды, и самое скудное обеспечение семьи на месяц-другой; если не забывать, что рабочему приходится прошагать по самым скверным дорогам иногда около тысячи верст ˂…˃, а стало быть нужно кое-что и на путевые издержки; если иметь в виду, что “горбачу” приходится египетски работать в течение полугодия в воде и болоте и что, стало быть, ему придется и на прииске приобретать одежду и обувь из запасов хозяина “за установленную по таксе цену”; что пшеничную муку, табак, мыло, чай, водку ему нужно приобретать у того же хозяина; что расчеты производятся “по документам конторы бесконтрольно”; что во время болезни платы не полагается, а облагание штрафами производится “по усмотрению” конторы, то ясно будет, что рабочие должны состоять в неоплатных долгах у своих хозяев, превращаться в кабальных. Так оно в действительности и есть!» [26].

Эта характеристика положения енисейских старателей принадлежит еще одному революционеру-народнику, Соломону Чудновскому, высланному административно после оправдания по «процессу 193-х».

 Чудновский
Соломон Чудновский

Важно отметить, что именно в северо-енисейской тайге в 1880–1890-х гг. широкое распространение (на трети приисков) получила изощренная форма эксплуатации: наем артелей золотничников за сдельную оплату по весу найденного металла. В условиях истощения золотоносных слоев хозяева таким способом часть риска перекладывали на самих старателей. Те зачастую впадали в крупные долги. При обнаружении золотничниками богатого места хозяева быстро сгоняли их или переводили на обычную повременную оплату [27].

Нечего и говорить, что купцы не раскошеливались на обустройство как рудников, так и таежных путей к ним. К северным приискам Енисейского округа вело 5 дорог, находившихся недалеко друг от друга и пребывавших в ужасном состоянии. Крупные владельцы приисков были заинтересованы в существовании отдельных как бы частных дорог, вдоль которых они ставили прибыльные лавки и кабаки. Путь в золотоносную тайгу и обратно был отдельным испытанием для рабочих [28]. Сын влиятельного золотодобытчика, Александр Игнатьевич Кытманов, фиксируя, что к началу 1860-х гг. «в течение четверти века не менее 200 миллионов рублей разошлось из этих сокровищ ˂золотопромышленности˃ среди местного и пришлого населения», называл эти 25 лет «какой-то оргией или феерией», ибо

«… четверть века прошла бесследно даже для такого дела, как приисковая дорога, и странно сказать, что в местность, откуда черпались десятки миллионов рублей, на протяжении всего 100–200 верст можно было с трудом пробраться» [29].

Обусловленное всеми этими испытаниями постоянное недовольство рабочих лишь изредка прорывалось наружу. Крупнейшее стихийное неповиновение в северо-енисейской тайге произошло в 1842 г., когда, по не вполне ясному поводу, рабочие повсюду отказывались спускаться в шахты, но в итоге сдались под прицелами военных отрядов, после чего последовали жестокие приговоры военных судов для зачинщиков [30]. Позднее забастовки не приобретали такого размаха. Однако служащие приисков регулярно сталкивались с яростью рабочих, а над некоторыми последние даже устраивали расправы. Один из таких случаев в 1879 г. закончился убийством рабочими брата красноярского богача Петра Кузнецова. В оставленной рабочими записке говорилось о причинах совершенного: низкая оплата труда, отпуск товаров по завышенным ценам с последующим вымениванием агентами хозяина прииска этих товаров на водку [31].

Совершив длительную поездку по Сибири и собрав уникальный материал в архивах самих золотопромышленников, Василий Семевский пришел к выводу: в 1880-х гг. в северо-енисейской тайге рабочий за сезон в среднем зарабатывал около 120 руб., однако на руки получал лишь 40 руб., при этом у проработавших до расчета долгов в среднем накапливалось на 29 руб. [32]. Многомесячный египетский труд давал 11 рублей живых денег! Куда же утекал основной заработок? На вынужденную покупку вещей и припасов в лавках хозяев по завышенным ценам; на билеты бесполезной лотереи, в которой управляющие разыгрывали немыслимый хлам, и участвовать в которой полагалось «из уважения к хозяину»; на покупку при расчете (часто по принуждению от хозяина) и по дороге с прииска дорогущей водки в кабаках, «расположенных со стратегическим знанием дела у всех выходов из тайги» [33]. После такого разорения многим «горбачам» ничего не оставалось, как тут же в кабаке, записаться на ненавистный прииск на новый каторжный сезон.

Изматывающий труд в золотоносных шахтах дополнялся нищенскими условиями быта.

«Помещения для рабочих устроены в высшей степени плохо, — обнаружил в 1888 г. окружной инженер. — Не говоря уже о том, что в общей казарме, неразделенной даже перегородкой, помещаются мужчины, женщины и дети, что, конечно, не остается без влияния на нравственность, но они тесны, отапливаются железными печками, у которых рабочие сушат промокшую обувь и одежду, не проветриваются и содержатся крайне грязно, короче — помещения эти невозможны и в гигиеническом отношении» [34].

В таком убогом виде жилища пребывали десятилетиями, что не мешало владельцам приисков каждый раз утверждать, что нет смысла в улучшении, ибо, мол, разработка золота тут скоро закроется.

В результате в северо-енисейской тайге в 1870–1880-х гг. заболевало до 50% рабочих, а смертность среди них, даже по явно неполным данным, в два раза превышала средние российские цифры смертности взрослых [35]. Совсем не случайно областник Николай Ядринцев назвал золотопромышленность «мертвящим ураганом» [36].

Енисейский врач Кривошапкин дал сведения о липовой медицине и экспертизе на приисках. Хотя там и встречались хорошие больницы, но принимали они только легкобольных, а тяжелых начальство тут же увольняло и в их расчетных листах делало пометку: «рассчитан за болезнью; остался должен столько-то рублей; почему по выздоровлении и должен быть выслан на операцию будущего года» [37]. Как догадывается читатель, «операцией» здесь называлась не помощь хирурга рабочему, а новая безоплатная трудовая повинность.

Таков был скорбный путь выброшенного больного:

«Без всякого призрения, без подводы, отправляется себе больной пешком по таежной глуши, — подвергается всем переменам суровой погоды, — его мочит в дождь и сверху, и снизу, — ветра пронизывают насквозь его дырявую одежонку, — жует он кой-как данные ему на дорогу ржаные сухари. И вот, смотрите: один, в конвульсиях, умирает на дороге еще в границах приисков и предается земле с ведома приисковой полиции, жильцами соседнего зимовья. Другого смерть застигает где-нибудь на зимовье и, жарясь от боли на печи, прерывает он своими оханьями да глубокими вздохами тишину одинокой хижины; говорю одинокой, потому что живут чаще без семейств и в ночное время может вторить стону его разве сказочник-кот своим мурлыканьем, да храп зимовника, да изредка, спросонья, тявканье собаки, когда приснится ей какая-нибудь из дневных сцен. Третий протащится всю тайгу, умрет где-нибудь вблизи дороги у разведенного огонька, разогревая себе на сошках в котелочке воду для питья, в Анциферовской уже волости, и составит предмет судебно-врачебного осмотра для окружного врача. Четвертый дотаскивается до Енисейска, и, не успев явиться ни в полицию, ни на квартиру, засыпает тихим и вечным сном, от чахотки, где-нибудь в уютном уголку у забора, как случалось мне видать. Пятый препровождается в городскую больницу и — горько смотреть — оборванный, без преувеличения, до лоскутьев, замаранный грязью, пылью, даже до того, что нельзя узнать лика человеческого, особенно при потухшем, почти безжизненном взгляде, и только белки глаз, поворачивающихся то одной, то другой стороной, обличают в нем живого человека, тем более, что другие уже не говорят ни слова от муки и отчаяния, только поводят глазами, умоляя оставить их в покое, и засыпают через час, два и три по прибытии в больницу» [38].

Робкие попытки губернской администрации устроить медицинское дело легко отбивались владельцами приисков, утверждавших, что денег нет… Местами затраты на лечение вообще были близки к нулю: один из пионеров золотодобычи в крае, купец Михаил Коростелев, получивший в 1833–1838 гг. 80 кг золота, в 1841 г. потратил на все приисковые работы 70 тыс. руб., из которых на медикаменты ушло ровным счетом … 28 руб., да еще 33 руб. на прочие аптечные средства [39].

Нанятые на прииски врачи, разумеется, не перечили хозяину ради помощи работягам. Кривошапкин отмечал: так как тот же самый врач производит и вскрытия трупов при несчастных случаях, то он никогда не составит акт, позволяющий обвинить владельца прииска в ненадлежащих условия труда и быта рабочих [40]. Врачи были редки на приисках, так что за хворающих рабочих мог взяться даже исправник, который «всю медицину сводил к наложению клеенки и вдыханию озона» больным [41]. В основном же на приисках обитали фельдшеры и даже «quasi-фельдшеры», которые не имели образования, лечили только вредными сильнодействующими средствами и во всем откровенно угождали начальству [42].

Одним из популярных средств у таких «коновалов» было кровопускание. Рабочие, переняв нехитрый опыт, и сами брались его делать и даже применяли его на крестьянах попутных деревень. Историк Семевский назвал этот варварский метод

«как бы олицетворением золотопромышленности, которая и в буквальном смысле вызывала обильную потерю крови рабочих при частых кровопотерях под влиянием чрезмерного труда, и эксплуатировала их, не только не давая им возможность вынести с промыслов значительный заработок, но очень часто обременяя их долгами, заставлявшими вновь закабаливать себя, или делая увечными, навсегда потерявшими здоровье» [43].

Свой стон от таких порядков трудяги, как заведено на Руси, облекли в песню:

Молодцы от Мясникова С молодцами Голубкова[44]
В кабачке сошлись.
Они водки много пили,
Очень резко говорили,
Ну, и … подрались!
Подрались и помирились,
А потом развеселились,
Стали песни петь:
«Мы по собственной охоте
Были в каторжной работе —
В Северной тайге.
Там пески мы промывали,
Людям золото искали, —
Себе не нашли.
Приисковые порядки
Для одних хозяев сладки,
А для нас — беда.
Как исправник с ревизором
По тайге пойдут дозором,
Ну, тогда смотри!
Один спьяну, другой сдуру
Так отлупят тебе шкуру,
Что только держись!
Там не любят шутить шутки,
Там работали мы в сутки
Двадцать два часа!
Щи хлебали с тухлым мясом,
Запивали дрянным квасом —
Мутною водой.
А, бывало, хлеба корка
Станет в горле, как распорка,
Ничем не пропхнешь!
Много денег нам сулили,
Только мало получили:
Вычет одолел.
Выпьем с горя на остатки,
Поберем мы все задатки —
И опять в тайгу!..»[45]

Уманьский указывал на вредное для всего края влияние порядков золотопромышленности: «Опутывание долгами, кабала, спаивание рабочих, грубая эксплуатация — далеко не составляют особенностей только таежного труда и жизни, но встречаются на каждом шагу в этой стране»[46].

В кабалу попадали не только енисейские старатели, но и крестьяне, занятые перевозкой грузов на прииски [47]. Более того, тысячи жителей губернии оказывались заложниками хлебных спекулянтов. Эти дельцы скупали хлеб и накручивали его цену для сбыта на приисках, ведь в период их расцвета рабочих там было больше, чем всех горожан губернии. А та же податная нужда, что гнала людей в кабалу приисков, подчиняла крестьян кулакам, некоторые из которых подминали под себя целые волости. Беспросветная жизнь и толкала людей к водке, так что Чудновский с горькой иронией предлагал называть Енисейскую губернию не золотопромышленной, а винокуренной, ведь с 1854 по 1881 гг. число питейных заведений выросло в 14 раз, тогда как численность населения даже удвоиться не успела! В одном только Енисейске дурманили население 50 кабаков, т.е. по одному на 140 горожан всех возрастов [48].

 Крестьяне
Крестьяне д. Яркино Енисейского уезда, 1911 г.

Тот же Чудновский указывал на неподъемную тяжесть повинностей сельского населения: каждый взрослый мужчина должен был выплатить в среднем в год 145 руб., тогда как один горожанин отдавал не более 75 руб. На контрасте с придавленными платежами крестьянами Чудновский говорил о енисейских купцах, которые имели огромные денежные обороты, а в казну скопом давали в год не более 30 тыс. руб. [49]. Он добавлял, ссылаясь на итоги генеральной ревизии:

«… в самом торговом сословии опять повторяется то явление, что чем крупнее тысячник, тем меньше (пропорционально) он и платит ˂…˃ Разжившиеся негоцианты пускали в ход самые недостойные ухищрения, чтобы как-нибудь увильнуть от платежей. В Енисейске, напр., из 359 человек, в руках которых сосредотачивалась торгово-промышленная деятельность города, около 100 человек торговало и промышляло вовсе без всяких документов; многие запасались таковыми уже во время самой ревизии, а почти все определяли свои годовые обороты значительно ниже действительности» (курсив автора) [50].

Это означает и то, что сегодня невозможно с точностью установить масштабы обмана и присвоения. Образцом подобной пронырливости был енисейский богач Алексей Баландин, который при ревизии заявил о 75 тыс. руб. своих оборотов, а вскоре, ходатайствуя о звании коммерции советника, показал уже вдвое больший оборот! [51] Публицист Уманьский говорит о том же: «Местный промышленный и торговый класс не отличается честностью, а слабость надзора позволяет практиковать в широких размерах обман публики и казны», и крупные злоупотребления вскрывались лишь случайно — при редком появлении честного ревизора! [52]

Золотопромышленность, отгремев, выродилась и ушла дальше на восток, куда влекли еще не тронутые запасы металла. Подлинными гнетом и каторгой оказывалась жизнь крестьян и рабочих в «вольной» Сибири стародавних «славных» времен. Настоящими мироедами и кровопийцами выступали енисейские купцы. О том, на какие цели они употребляли выжатые из труда работяг капиталы, речь пойдет далее. Но прежде остается сказать, чем же закончилась трехсотлетняя история дореволюционного Енисейска.

Построенная в последние годы XIX в. Транссибирская магистраль прошла в сотнях километрах от Енисейска (вдоль Сибирского тракта). Это окончательно обрекло его на судьбу захолустья. Возникнув как перевалочный пункт, при царях город так и не стал чем-то бóльшим. Само собой, трудно ожидать иного в экстремальных природных условиях далекой окраины. Но история деградации этого города как раз и доказывает, что старый монархическо-буржуазный режим не был способен вести основательное освоение земель и, преодолевая силу стихии, создавать среду для достойной жизни большинства.

Енисейск так и не получил прочной экономической основы своего существования. Крах империи город встречал как банкрот. Именно так назвал его в 1916 г. местный общественный деятель и член городского самоуправления Миндаровский. Если еще в 1900 г. бюджет Енисейска сходился на сумме в 40 тыс. руб., то в 1914 г. при доходе в 44 тыс. расходы поглощали 111 тыс.! [53] Миндаровский обозначает эту полосу жизни города как ту, что «ведет к полному застою, а то и к погибели» [54]. Предсказание сбылось уже через несколько месяцев, в масштабах, наверняка поразивших самого автора.


Примечания

1. Копылов А.Н. Русские на Енисее в XVII в. Земледелие, промышленность и торговые связи Енисейского уезда. Новосибирск, 1965. С. 38, 39, 43, 47, 91, 95, 96, 99—101, 103, 104.

2. Там же. С. 29, 30, 230, 233, 234, 242.

3. Александров В.А. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. (Енисейский край). М., 1964. С. 225—228, 286.

4. Копылов А.Н. Указ. соч. С. 243, 245.

5. Буланков В.В. Население и хозяйство Енисейска. XVIII — начало XIX вв. // Буланков В.В., Шумов К.Ю. Енисейск: Очерки по истории развития и застройки города. Красноярск, 1999. С. 40—45, 49.

6. Там же. С. 60.

7. Там же. С. 61—64, 71, 86.

8. Там же. С. 66, 67, 76, 85, 87.

9. Быконя Г.Ф. Заселение русскими Приенисейского края в XVIII в. // Быконя Г.Ф. Избранные труды. Т. 1. Красноярск, 2015. С. 288, 345, 346.

10. Там же. С. 347.

11. Там же. С. 209.

12. Там же. С. 281, 287, 291.

13. Третьяков П.И. Туруханский край, его природа и жители. СПб., 1871. С. 119—120.

14. Быконя Г.Ф. Указ. соч. С. 293.

15. Комлева Е.В. Енисейское купечество (последняя половина XVIII — первая половина XIX вв.). М., 2006. С. 115.

16. Степанов А.П. Енисейская губерния. Ч. 1. СПб., 1835. С. 157.

17. Там же. С. 274.

18. Там же. С. 273.

19. Комлева Е.В. Указ. соч. С. 142.

20. Кривошапкин М.Ф. Енисейский округ и его жизнь. СПб., 1865. Т. 1. С. 5—6.

21. Чудновский С. Енисейская губерния к трехсотлетнему юбилею Сибири. Томск, 1885. С. 102—103.

22. Рабинович Г.Х. Из истории золотопромышленности Енисейской губернии конца XIX в. // Вопросы истории Сибири. Вып. 1. Томск, 1964. С. 67—68.

23. Семевский В.И. Рабочие на сибирских золотых приисках. Т. 2. СПб., 2009. С. 161.

24. Уманьский А. Очерки золотопромышленности в Енисейской тайге. СПб., 1888. С. 62.

25. Семевский В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 219—220.

26. Чудновский С. Енисейская губерния к трехсотлетнему юбилею Сибири. С. 108—109.

27. Семевский В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 590—591, 596, 611—612.

28. Там же. Т. 1. С. 178.

29. Кытманов А.И. Краткая летопись Енисейского уезда и Туруханского края Енисейской губернии 1594—1893 год. Красноярск, 2016. С. 408.

30. Семевский В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 140—141.

31. Там же. Т. 2. С. 652.

32. Там же. С. 265, 276, 279.

33. Там же. Т. 2. С. 284—286, Т. 1. С. 257.

34. Там же. Т. 2. С. 190.

35. Там же. С. 236, 238—239.

36. Ядринцев Н.М. Сочинения. Т. 1. Сибирь как колония. Тюмень, 2000. С. 243. Областничеством называется сложившаяся во второй половине XIX в. идеология сибирской интеллигенции, выступавшей против колониального положения Сибири.

37. Кривошапкин М.Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 191.

38. Там же. Т. 1. 191—192.

39. Быконя Г.Ф., Комлева Е.В., Погребняк А.И. Енисейское купечество в лицах (XVIII — начало XX в.). Новосибирск, 2012. С. 172; Семевский В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 132.

40. Кривошапкин М.Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 194.

41. Пантелеев Л.Ф. Из сибирских воспоминаний // Пантелеев Л.Ф. Воспоминания. М, 1958 (http://az.lib.ru/p/panteleew_l_f/text_1905_iz_sibirskih_vospominaniy.shtml).

42. Семевский В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 230—231.

43. Там же. Т. 1. С. 419—420.

44. Мясников и Голубков — енисейские золотопромышленники 1840—1850-х гг.

45. Семевский В.И. Указ. соч. Т. 1. С. 207—208.

46. Уманьский А. Указ. соч. С. 66.

47. Кривошапкин М.Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 8; Уманьский А. Указ. соч. С. 60.

48. Чудновский С. Енисейская губерния к трехсотлетнему юбилею Сибири. С. 122—126.

49. Там же. С. 135—137.

50. Там же. С. 138.

51. Там же.

52. Уманьский А. Указ. соч. С. 14—15.

53. Миндаровский М.П. г. Енисейск (город-банкрот) // Сибирские записки. Красноярск, 1916. № 4. С. 102.

54. Там же. С. 96.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?