Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

X. Россия против Союза

Выборы 1989 года

Обещание провести подлинные выборы было выполнено Горбачевым через девять месяцев: о них было объявлено на XIX партконференции в июне 1988 года, а состоялись они уже в марте следующего года, причем на территории всего Союза. Выборы сопровождались первыми изменениями конституционного характера. Орган, который избрали, оказался теперь не Верховным Советом СССР, как это предусматривалось Конституцией, а структурой более многочисленной и сложной, предусмотренной специальной поправкой к Основному Закону. Речь шла о Съезде народных депутатов, состоящем из 2250 депутатов, по широте полномочий схожем с законодательным органом в Китае. Треть состава (750 депутатов) съезда назначалась признанными социальными и политическими организациями, а на две трети депутаты избирались в одномандатных округах, где в выборах участвовало несколько кандидатов. Из вышеназванных 750 депутатов только 100 были назначены Центральным Комитетом КПСС. Среди них был и Горбачев, который долго колебался, прежде чем решиться, каким образом он будет избираться в новый парламент. Тогда его избрание не повлекло бы проблем. Однако они возникли бы у многих его коллег из Политбюро, и Горбачев предпочел не выделяться среди них, поскольку с этим постоянным коллегиальным органом ему в любом случае приходилось считаться[1].

Несмотря на некоторую двусмысленность, выборы ознаменовали собой разрыв с прошлым и новый поворот в советской политической жизни. Не во всех округах были выдвинуты несколько кандидатов в депутаты — примерно в половине[2]. Во многих случаях, однако, кандидаты, поддержанные КПСС, потерпели поражение.

В некоторых крупных городах выборы приобрели скандальный характер, особенно в Москве и Ленинграде, где среди потерпевших поражение оказались большей частью местные партийные руководители. Часто все кандидаты были выходцами из рядов КПСС, но представляли отличные друг от друга программы — явный признак дезинтеграции в рядах партии, которая претендовала на монолитность. Организациям КПСС было рекомендовано сохранять нейтралитет[3]. Когда давление все-таки оказывалось, оно не всегда было нацелено на поддержку тех, кто выступал с официальных партийных позиций. Типичным был случай с некоторыми периферийными республиками (например, Грузией), где более заметны были националистические тенденции, способные бойкотировать тех, /208/ кто им противился, — неважно, были ли они коммунистами или нет.

В итоге выборов образовалась весьма разноликая ассамблея, не имеющая прецедентов в истории страны. Без тени сомнения избранные депутаты выражали многообразие позиций, однако они не были организованы в партии. Существовало лишь несколько партийных эмбрионов — тех «неформальных групп», которым удалось провести в депутаты кого-то из своих представителей. Роль центров притяжения для новых депутатов играли скорее некоторые наиболее известные деятели. Одним из первых постановлений съезда было решение о трансляции всех его заседаний по телевидению. Это решение, не имевшее аналогов в истории парламентов, сначала имело положительный эффект, не замедливший вскоре превратиться в свою противоположность. На первых порах начинание вызвало в стране настоящую политическую лихорадку. Миллионы людей проводили свое время перед экранами, чтобы следить за зажигательными дебатами съезда, — это была как бы яркая театральная премьера. В учреждениях и на предприятиях никто не работал. Благодаря телевидению неизвестные ранее люди одним махом возносились на вершины известности. Русский парламентаризм, получивший новое начало, приобрел, таким образом, вечевой характер. Как следствие, повсюду только и говорили, что о политике. Но и этот длившийся неделями и месяцами спектакль в конце концов надоел. В мире нет парламента, способного выдержать такое испытание. Занятые своими повседневными заботами, люди устали, и начальный интерес к съезду постепенно перерос в раздражение по поводу пустой «болтовни» «политиков».

Вскоре после начала работы съезда на нем впервые в СССР после далеких 20-х годов сформировалась легальная оппозиция. Она выбрала себе маловыразительное название — «межрегиональная группа», что соответствовало ее слабо определенной политической ориентации. У группы было целых пять сопредседателей: академик Сахаров, вновь «воскресший» Ельцин, почти что триумфально выигравший выборы в Москве, историк Афанасьев, экономист Попов и эстонец Пальм. Группа объединила наиболее радикальных депутатов и, казалось, представляла собой крыло наиболее решительных сторонников перестройки. В действительности это уже был признак кризиса, означавший, что те, кто причислял себя к наиболее ярым сторонникам новой политики, вставал в оппозицию к тому, кто был ее инициатором. Горбачев оказался между двух огней, так как в собственной партии ему приходилось противостоять и другой оппозиции, в то время куда более мощной, но не желавшей считать себя таковой и скорее предпочитавшей активнее самого Горбачева выступать проводниками преемственности и легитимности советской власти. /209/

После первого крупного боя, который в качестве главного действующего лица дала «межрегиональная группа», была отменена статья 6 Конституции — та самая, которая еще в старом, сталинском Основном Законе 1936 года, а еще в более категорической форме в брежневской Конституции 1977 года утверждала «руководящую роль» коммунистической партии во всех советских структурах. Кампания по ее отмене была начата и проводилась Андреем Сахаровым — единственным, кто из крупных представителей диссидентства брежневского периода сохранил лидирующую политическую роль. Его предложение поначалу было встречено с оговорками не только Горбачевым, но самими же «регионалами». Некоторые опасались, что, поднимая вопрос о власти, они открывают двери хаосу, гражданской войне, призраки которых уже начали вырисовываться на горизонте все более встревоженной страны[4]. Затем, однако, и Горбачев дал свое согласие, так как это предложение шло в русле его демократических проектов. Соответствующая конституционная поправка была принята в феврале 1990 года. В декабре 1989 года внезапно умер Сахаров. Эта потеря имела самые печальные последствия не только в связи с его непререкаемым моральным и интеллектуальным авторитетом. Он был, может быть, единственным среди «межрегионалов», кто за тяжкие годы диссидентства и ссылки выносил политическую идею и концепцию трудного перехода СССР к демократии. Его отличало также то чувство равновесия, которое только и может балансировать самые радикальные предложения, не давая им превратиться в демагогию. Тот факт, что эти способности ушли вместе с ним, тяжелым грузом лег на последующие дела.

С отменой статьи 6 КПСС становилась политической партией и уже более не оставалась первой среди основных госструктур, что создавало проблемы для функционирования и деятельности всех других государственных органов, начиная с армии. Все они раньше были подчинены КПСС[5]. В то время нельзя еще было говорить о ней как об одной из партий, такой же, как другие, так как других партий пока не существовало. Или, вернее, существовали, так как в течение нескольких месяцев возникли мириады партийных образований, имевших самые невероятные названия — те, которые переняли форму партий Западной Европы, плюс все те, что носили партии, пробивавшие себе путь в дореволюционной России, и еще многие другие[6]. Но это были лишь этикетки, эфемерные аббревиатуры, в лучшем случае группки из нескольких десятков человек — выражение всего-навсего намерений или амбиций какого-либо самоутверждающегося деятеля. Ни одна группировка не была в состоянии доказать свою жизнеспособность. Ни одна из них не выражала интересов какого-либо движения или социального слоя.

КПСС тем временем продолжала существовать. Но ее существование /210/ оказывалось под вопросом. Было немыслимым, чтобы она безоговорочно отказалась от власти, которой распоряжалась 70 лет. В Центральном Комитете КПСС Горбачев никогда не пользовался поддержкой большинства. Даже если точных подсчетов сделать невозможно, так как практически по спорным вопросам в ЦК никогда не прибегали к голосованию, наиболее заслуживающие доверия источники говорят, что там его поддерживали не более 30%[7]. До 1989 года противники его политики не осмеливались открыто выступать против. Все изменилось уже в ходе пленарного заседания Центрального Комитета, прошедшего накануне выборов. Ситуация обострилась сразу после подсчета голосов, оказавшегося малоприятным для официальных представителей КПСС, не привыкших держать экзамен на выборах. С этого момента каждый Пленум Центрального Комитета превращался в арену стычек, когда Генеральный секретарь и оставшиеся верными ему сторонники занимали позиции обороны[8]. Оппозиция в партии отражала в первую очередь реакцию аппарата, старых и молодых представителей, чувствовавших, как из их рук вырывают всегда им принадлежавшую власть. Но истоки этого сопротивления нельзя сводить лишь к эгоистическому интересу. Его подпитывали, по крайней мере, еще две причины: откровенная тревога, не потерпит ли крах советская система, и непонимание новых методов руководства (в экономике, в институциональных вопросах), с которыми не могли свыкнуться даже те, кто более этого хотел.


Горбачев — президент

После выборов и отмены статьи 6 начался пересмотр Конституции. Как только была ограничена роль КПСС, возникла необходимость пересмотра всего устройства советского государства. Выборы нового парламента были первым шагом широкой реформы, к которой юридическая мысль была мало готова. В соответствии с новыми положениями Съезд народных депутатов должен был выбрать из своего состава Верховный Совет, состоящий из двух палат — по нескольку сотен депутатов в каждой. Палатам надлежало заниматься текущей законотворческой деятельностью. Предстояло определить формы исполнительной власти, которая не могла ограничиваться лишь Советом министров. Депутаты хотели получить право обсуждать его состав и одобрять руководителей каждого министерства в отдельности. У Горбачева и его коллег созрела идея президентской республики, в чем-то напоминающей американскую. Эта идея получила воплощение в проекте государственного устройства — чем-то среднем между американской и французской моделями[9]. Идея учреждения президентской республики, казалось, лучше соответствовала /211/ русской и советской традициям, согласно которым высший правитель был ключевой фигурой.

Но путь к этой цели оставался неясным. Сначала Горбачев занял пост председателя Съезда народных депутатов. Но после отмены статьи 6 было решено образовать институт президентства в СССР, где президент является главой советского государства. В марте 1990 года Съезд народных депутатов избрал Горбачева на этот пост.

Почему это сделал съезд, а не народ прямым тайным голосованием? Именно здесь, в том числе и многие советники Горбачева, увидели роковую слабину, непоправимо подорвавшую его позиции на вершине власти. О причинах такого подхода мы знаем от близко стоявших к Горбачеву. Его после довольно долгих сомнений удержали даже не опасения оказаться неизбранным, а перспектива новых противостояний, неизбежных в ходе выборов в стране, и без того охваченной все более глубоким кризисом[10], тем более что ему пришлось отбивать еще одну атаку, нацеленную на подрыв его власти. Она вновь возникла в рамках КПСС и сводилась к требованию признать недопустимым совмещение должностей президента и Генерального секретаря партии. Если разъединить эти два института, то возник бы дуализм власти, создающий, что легко предвидеть, проблемы[11]. Именно по этому вопросу в парламенте впервые сформировалась коалиция двух наиболее враждебных Горбачеву лагерей: одного — внутри КПСС и другого — из наиболее радикальных демократов. Предложение разъединить две эти должности было проголосовано большинством Съезда народных депутатов (1303 против 607). Решение не прошло только потому, что его сторонники немного недобрали до необходимого кворума[12]. Горбачев был избран в результате серии драматических голосований по различным статьям конституционного закона, учреждавшего пост президента. Именно тогда, аргументируя необходимость избежать разделения этих должностей, уважаемый всеми ученый-филолог, старейший академик Лихачев упомянул о появившемся призраке гражданской войны. Такое говорилось впервые[13]. С того момента эта угроза так больше и не исчезла из русской политической жизни. Относительно поведения радикалов из «межрегиональной группы», которые в ходе многочисленных голосований присоединились к противникам Горбачева в КПСС, один из близких к ним депутат Собчак отметил позже, насколько опасными в их среде были проявления «демократической незрелости, политического дилетантизма, митинговых замашек и неспособности просчитать самые элементарные последствия своих действий», не скорректированных «традициями, опытом, профессионализмом»[14]. Собчак рассуждал как политик: болезни, которые он увидел, распространялись по всему организму СССР. Началась бескомпромиссная борьба. Предложение, чтобы Горбачев оставил один из двух /212/ постов, вскоре было вновь вынесено на повестку дня, на сей раз в самой КПСС. Горбачев подтвердил, что если он будет поставлен перед необходимостью покинуть один из двух постов, то уйдет сразу с обоих. Идея подать в отставку неоднократно приходила ему в голову и не была, по словам его наиболее близких сотрудников, просто полемическим приемом: Горбачев неоднократно угрожал отставкой, будучи убежденным в том, что если он поддастся своим противникам, то с ним и его перестройкой будет покончено[15].

Театром наиболее ожесточенных схваток был XXVIII (и последний) съезд КПСС в июле 1990 года — событие, не сравнимое ни с каким другим форумом советских коммунистов. Это была бурно проходившая ассамблея 6 тыс. делегатов, заполнивших громадный зал Кремлевского Дворца съездов, где импровизированные ораторы толпились возле многочисленных микрофонов и выступали возбужденно и протестующе. Одно за другим следовали часто противоречащие друг другу по результатам электронные голосования. Царила напряженная подозрительность, в которой руководители партии, сидевшие за столом президиума, не казались уже начальством, а скорее выступали в роли обвиняемых огромного хорового процесса. Вот некоторые из наиболее выразительных метафор съезда: «гора, подъем на которую потребовал нечеловеческих усилий, на очень сильном ветру... порывы которого сбивали с ног... в буре страстей» (Шеварднадзе); «море, где больше скал, чем воды» (Яковлев); «попытка превратить съезд в специальный трибунал» (Горбачев); «скачки на спине степного тигра» (Гельмут Коль)[16].

Все, кто там присутствовал, знают, что Горбачев оказался в абсолютном меньшинстве[17]. Если ему и удалось, по крайней мере формально, выйти из сложившейся ситуации невредимым, то только благодаря своему умению маневрировать, способности играть на разобщенности и неподготовленности его противников, на противоречиях, в том числе и внутри партии, вызванных полемикой между представителями различных республик Союза, на отсутствии убедительной программы у тех, кто пытался его сместить. Ему помогло то обстоятельство, что он уже являлся президентом СССР. Когда Лигачев попытался провести последнюю атаку, выразив намерение быть избранным заместителем Генерального секретаря партии, за него было отдано всего несколько сотен голосов — поражение, положившее конец его политической карьере. В самый разгар баталии против противников перестройки, составлявших на съезде большинство, с противоположного фланга политических сил последовал жесткий удар: слово взял Ельцин, в кратком заявлении объявив, что выходит из КПСС, и предложив партии самораспуститься. Его примеру последовали несколько других радикалов. Это было объявлением войны. Победа Горбачева теперь представлялась более призрачной, /213/ чем реальной: в итоге съезда его позиции сильно пошатнулись.

Создать крепкий институт президентства было уже невозможно. Образовали президентский Совет, куда Горбачев попытался ввести руководителей главных министерств, некоторых из наиболее способных своих сотрудников и отдельных деятелей культуры, непосредственно политической работой не занимавшихся. Кто-то определил этот орган как «государственное Политбюро». Но и эта структура оказалась неработоспособной[18]. Слабая юридическая конституционная культура страны помешала бы эффективной работе новых государственных институтов и в более спокойные периоды. Как потом отмечалось, организационное решение проблемы могло быть лучшим. Однако причины провала заключались не в этом: новые структуры даже не имели времени, чтобы пройти проверку, — их снес усиливающийся политический ураган.

Характеристика этой первой попытки конституционного строительства была бы некорректной без следующего соображения. Первый и последний парламент СССР, родившийся на зыбкой правовой основе, сформированный надуманно, действовавший в атмосфере раскалывающих его политических дискуссий и обреченный на преждевременную смерть, этот парламент перестройки, спровоцировавший президентство Горбачева, оставил истории наследство, которое не пошло в ее пассив. Были одобрены законы, имеющие определенную ценность, от Закона о печати до закона, предоставляющего право путешествовать за рубеж или жить за границей. Многие права граждан нашли юридическое оформление. Почти все то немногое, что есть от демократии в странах — наследницах СССР, является результатом бурной и недолгой деятельности этого парламента.


Экономический кризис

В результате отчаянной политической борьбы и спада экономики сформировался своего рода замкнутый круг. Старая «административно-командная система», как сейчас называют навязанный Сталиным режим, просуществовавший до смерти Брежнева (и позже), больше не работала: отчасти из-за развивавшегося паралича, проявившегося уже в середине десятилетия, и отчасти из-за начавшегося слома ее проржавевших механизмов. Не получалось привести в действие новые рычаги, которые должны были определить грамотное управление экономикой, открыть простор инициативе и самостоятельности ее отдельных составляющих. Они по-прежнему предполагали наличие эффективной государственной администрации, в то время как государственные /214/ рычаги управления становились все менее послушными командам, откуда бы те ни исходили. Старые связи между производственными предприятиями рушились, но на смену им не складывались новые отношения. Где надеялись на ощутимое улучшение условий жизни граждан как следствие перестройки, получали обратный результат. В этом в первую очередь заключалась причина радикализации политической борьбы. Но она вместе с тем выхолащивала попытки преодолеть экономические трудности.

Первым следствием такой ситуации был кризис государственной финансовой системы. Чтобы дать какую-то компенсацию населению, государство и отдельные предприятия в 1988 году пошли на резкое увеличение личных доходов[19]. Однако отсутствие роста производства не позволило удовлетворить увеличивающийся спрос на товары и услуги. Это, в свою очередь, породило мощное инфляционное давление. Резко увеличилась циркулирующая денежная масса. Цены же, установленные государством, оставались неизменными. Теперь уже не успевали поставлять товары в магазины, как их прилавки пустели. Почти круглосуточно магазины оставались без товаров. Напротив, полными были домашние холодильники.

Не выходя на свет, теневая экономика стала всепроникающей, разливаясь по хитросплетениям обменных операций, все более просачиваясь в государственные предприятия. Она с легкостью овладевала смешанными, получастными или кооперативными предприятиями, чье существование было разрешено новыми законами, провоцируя недовольство тех, кто не был туда допущен. Незаконными путями она действовала также во внешней торговле, переживавшей период роста, но в нездоровых формах. Чтобы удовлетворить запросы потребителей, был увеличен импорт на кредитной основе. Государство влезало в долги, но стабилизировать рынок ему не удавалось. Для того чтобы сдержать рост цен на внутреннем рынке, оно было вынуждено их компенсировать путем субсидий производственным предприятиям, которые в отсутствие у государства соответствующих поступлений все более пробивали брешь в госбюджете.

Наиболее тревожным по экономическим и политическим последствиям был эпизод с забастовками шахтеров, которые, начинаясь в Кузбассе, дважды в Западной Сибири, дважды, летом 1989 и 1990 года, распространялись на большую часть других угольных бассейнов. Говорили, что эти забастовки возникли по политическим причинам: к их организации подтолкнули прибывшие из Москвы агитаторы-радикалы[20]. Объяснение вполне приемлемое, хотя не было недостатка и в экономических причинах. Этими забастовками не было положено начала независимого профсоюзного движения, как случилось бы, если бы они возникли стихийно. Парламент в срочном порядке легализовал забастовки, когда они уже начались. С тех пор /215/ их проведение стало возможным, и все же в последующие годы они не повторялись с таким размахом, хотя условия работы и жизни этих же самых горняков значительно ухудшились. Какой бы ни была причина забастовок, они заставили правительство Москвы и самого Горбачева вести изнуряющие переговоры в период, когда шли решающие политические бои — вводилась парламентская система, открывался последний съезд КПСС. Забастовки закончились капитуляцией центральных властей, принявших основные требования забастовщиков. В результате произошло резкое увеличение прямых и косвенных выплат трудящимся, кругами распространившихся на другие секторы экономики.

Финансовый кризис затруднил всякую возможность проведения глобальной реформы экономической системы. Чтобы выработать удовлетворительный проект этой реформы, Горбачев был вынужден прибегнуть к помощи лучших отечественных экономистов. Некоторые из них (Шаталин, Петраков) уже входили в число его главных советников. Другой, Абалкин, был в июле 1989 года даже назначен заместителем председателя Совета министров, и ему было поручено руководство Комиссией по проведению реформы. Они были специалистами высокого класса, но их мнения расходились. Все они несли на себе груз многолетнего догматизма советских общественных наук, иссушившего экономическую мысль. Отсюда и родилась тенденция брать напрокат решения, предложенные западной наукой, мало сочетавшиеся со специфическими проблемами советской экономики. Некритический импорт идеи — обычный соблазн в русской культуре. Еще 150 лет назад философ Чаадаев писал: «Своего развития, естественного прогресса нет (у нас); новые идеи пробивают себе дорогу среди старых, потому что не вытекают из них, а появляются у нас неизвестно откуда»[21]. В этом также можно найти одно из объяснений того, почему тогда, как и впоследствии, было так трудно заручиться народной поддержкой проводимых реформ.

Из кругов экономистов поступали противоречащие друг другу проекты[22]. Один из них был довольно быстро подготовлен Абалкиным. Другой был представлен группой специалистов из Госплана. Председатель Совета министров Рыжков попытался обобщить оба проекта. Представленный им синтез и был одобрен Съездом народных депутатов в декабре 1989 года[23]. В то же время молодой экономист из Комиссии Абалкина, до того еще мало кому известный Явлинский, выработал свой, отличный от других проект, так называемую «программу 400 дней», где вынашивалась идея массовой приватизации советской экономики. План Явлинского, по содержанию подрывавший существовавшие устои, методологически отражал встречающуюся в советской традиции иллюзию: поиск чудотворного решения посредством молниеносной акции. На проходившую дискуссию /216/ повлияла борьба, начатая Российской Федерацией против Советского Союза. Проект Явлинского, несколько растянутый по срокам и превратившийся в «программу 500 дней», был взят на вооружение Советом министров Российской Федерации и противопоставлен проекту центрального правительства[24].

То, что поначалу было просто дискуссией между специалистами, переросло в политический конфликт. Горбачев попытался достичь соглашения с российским правительством, ставшим оплотом Ельцина. Экономисты обоих лагерей взялись за совместную работу. В ходе ее советники Горбачева разошлись во мнениях: Шаталин и Петраков поддержали «программу 500 дней»; правительство Рыжкова с Абалкиным остались верными своему предложению[25]. Хотя Горбачев был ближе к первым, но попытался найти компромисс. Другому экономисту, академику Аганбегяну, было поручено найти приемлемое решение, но он ничего не смог сделать. Реформа оказалась заблокированной. Там, где предполагалось найти согласие, возникло еще одно основание для конфликта. Провал попытки реформирования экономики оставил за собой шлейф полемики, горечи и незаживающих ран.

Политическая борьба становилась все более ожесточенной. Один из самых видных сотрудников Горбачева потом высказал мнение, что в тех условиях никакая программа, будь она самой совершенной, не могла быть реализована[26]. Новый Закон о предприятии, рожденный под влиянием наиболее передовых реформаторских идей, был одобрен в июне 1990 года и должен был вступить в силу 1 января 1991 г. Однако он так и остался на бумаге.

За противоборством между различными проектами уже просматривался более глубокий конфликт. Впервые под вопрос ставился социальный строй СССР. Решение проблемы затруднялось необходимостью принятия жестких мер по финансовой стабилизации. Это было действительно необходимо, так как в противном случае никакая структурная реформа не имела бы успеха. Речь шла о болезненном шаге, неизбежно вызывавшем сомнения. Однако основные пункты спора касались коренных вопросов: объемов приватизации, масштабов частной собственности, которая, по мнению некоторых, должна была стать чуть ли не единственной формой собственности; целесообразности или нецелесообразности регулирования рынка, если согласиться, что его законы и потребности должны уважаться; социальной защиты, к которой привыкло советское население; поэтапности принятия мер. Один из иностранных советников, появившихся тогда на московской сцене и находившихся среди вдохновителей «программы 500 дней», отмечал: «Быстрая перемена системы необходима в целях народного благосостояния, поднять которое можно только с приходом капитализма»[27]. Это уже была не перестройка, а нечто совсем другое. /217/

Разворот части реформаторов в сторону экстремизма был вызван различными факторами. Некоторые из них носили международный характер. Самые убежденные сторонники либерализма, находившиеся тогда у власти как в Вашингтоне, так и в Лондоне, провели в этом направлении довольно умелую акцию убеждения. Шульц и госпожа Тэтчер даже не скрывают этого факта в своих воспоминаниях[28]. К тому же в развитие ситуации вмешались резкие перемены, происшедшие в течение нескольких месяцев в Восточной Европе. Но были также и внутренние причины. «Теневая экономика» оказывала давление, стремясь избавиться от оставшихся препятствий. Экономист Селюнин, который был поначалу одним из рьяных сторонников перестройки, призывал к формированию в 1990 году нового правительства, «не связанного с выбором, сделанным в 1917 году... Такое правительство осуществит переход к рынку и послужит изменению социального строя»[29]. Но на это Горбачев не хотел соглашаться. Его отказ от «программы 500 дней», насколько мы знаем, был мотивирован различными соображениями. Он был убежден, что обещать такие быстрые перемены означало бы обман, так как в ходе перестройки он убедился — для эффективной реформы потребовались бы годы напряженного труда. Горбачев с недоверием относился к «шоковым терапиям», к которой, например, прибегло польское правительство в начале 1990 года. Однако наиболее отчаянные радикалы хотели, чтобы такая «терапия» была применена в СССР. Горбачева беспокоила цена, которую народ должен будет заплатить за подобную реформу, и он хотел реализовать «менее болезненную» программу. Наряду с этими суждениями прагматического характера он продолжал вынашивать убеждение — и останется верен ему до конца, — что от социалистических ориентиров, хотя и существенно подправленных, не следует отказываться[30].

Он дорого заплатил за это убеждение. Непримиримая враждебность его противников в КПСС не ослабевала и после XXVIII съезда. В то же время отказ Горбачева от «программы 500 дней» дал его принципиальным противникам и сторонникам Ельцина предлог для широкого наступления и подсказал тактику против него. Его обвинили в переходе в лагерь «консерваторов». Поначалу они повели атаку на председателя Совета министров Рыжкова, выступившего против «программы 500 дней», и потребовали его отставки. Рыжков, конечно, не был исключительной личностью, но и не принадлежал к противникам реформ. С самого начала перестройки он работал вместе с Горбачевым, возглавляя правительство. Он не был близок к Лигачеву, напротив, в их отношениях ощущалась неприязнь. Горбачеву пришлось расстаться с Рыжковым еще до конца года. Так советский президент оказался в еще большей изоляции.

Что касается доводов, к которым прибегали в ходе полемики представители обоих лагерей, то как одни, так и другие их приверженцы /218/ настаивали и настаивают на них. Трудно дать им оценку, если, конечно, не сделать это чисто гипотетически. Можно только отметить, как в свете происшедшей затем в стране катастрофы выдвинутые против «программы 500 дней» оговорки нельзя считать малозначащими. Только один пример. Одной из основных причин разногласий был вопрос о частной собственности на землю с постепенным переходом от коллективного землепользования в сельском хозяйстве к частному. После этого в России один за другим были приняты декреты и законы, провозглашавшие эти принципы. Каждый раз их принятие приветствовалось как крупное историческое событие, настоящая революция (или контрреволюция, кому как нравится). Но на практике, несмотря на трагедии, или, может быть, именно из-за них, сопровождавших весь период советской коллективизации, мало что изменилось в организации труда в сельском хозяйстве и в жизни деревни.

Борьба вокруг экономической реформы имела и второе существенное политическое последствие. Среди аргументов Рыжкова, к которым прислушивался Горбачев, был один, гласивший: никакая реформа не будет иметь успеха, если до ее начала не вернуть государству хотя бы минимум авторитета и эффективность функционирования[31]. Требование «навести порядок» в стране широко распространилось в общественном мнении. Аналогичные тенденции пробивали себе дорогу также и в радикальном лагере, в среде интеллигенции, среди тех, кто вначале разделял основные принципы перестройки и даже требовал идти дальше. Именно им мы обязаны рождением того, что можно назвать «неоавторитаризм». Он нес в себе идею, что экономическая реформа — главная задача момента и, чтобы реализовать ее на практике, необходимо на какое-то время пожертвовать демократией, так как дело требует слишком много сил, оно слишком трудное, чтобы ставить его осуществление в зависимость от поисков согласия. Если нет согласия, «переход к рынку» все равно должен быть навязан.

«Нужен ли «железный кулак»?» — так называлась дискуссия между двумя интеллигентами-реформаторами начального периода — Миграняном и Клямкиным, в которой они со второй половины 1989 года отстаивали эти тезисы[32]. Первый из них стал наиболее рьяным теоретиком этих идей, хорошо прижившихся в радикальном лагере. В условиях, когда вновь вошло в обычай широко использовать историю в политических целях, приверженцы «неоавторитарных» идей также обрели и свой пример, и своего героя. Они превратили в мифическую фигуру Столыпина, царского премьер-министра, диктаторскими методами пытавшегося, хотя и не без успеха, после революции 1905 года ускорить развитие российского сельского хозяйства по капиталистическому пути[33]. /219/

Этот миф, кстати сказать, Солженицын возродил задолго до «неоавторитарных» теоретиков конца 80-х годов. Но с политической точки зрения имеет значение факт, что эти деятели уже занимались поисками иного лидера вместо Горбачева, которого сочли неспособным реализовать их идеи и использовать при этом необходимые силовые приемы.


Кризис в межнациональных отношениях

Возник еще один заколдованный круг, появилась взаимосвязь между продолжающимся ухудшением дел в экономике и напряженностью в межнациональных, межэтнических отношениях. Если бы положение в экономике улучшилось, возможно, и националистические тенденции не нашли бы столь благодатной почвы, но, поскольку экономическая ситуация ухудшалась, те же местные партийные руководители были склонны переключать недовольство народа на переживавшее кризис центральное правительство. Они направляли это недовольство и на другие народы, откапывая в далекой истории поводы для споров, скрытые или исчезнувшие было разногласия. Неприязнь между правительствами отдельных республик Союза способствовала ухудшению ситуации в экономике, строившейся десятилетиями как одно целое. Ухудшение экономического положения и межнациональная напряженность взаимно питали друг друга.

В 1989-1990 годах на окраинах Союза возникли два очага кризиса, когда понятное стремление к утверждению собственного национального достоинства трансформировалось в сепаратистские движения. Первый очаг возник в трех Прибалтийских республиках — Литве, Латвии и Эстонии. Второй — в Грузии — добавился к непрекращающемуся на Кавказе конфликту между Арменией и Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха.

В балтийских республиках народные фронты, заявившие о себе в начале как организации в поддержку перестройки, превратились в самые настоящие движения за независимость. Даже местные коммунистические партии, бывшие частью КПСС, решили отделиться и стать национальными партиями. Из трех этих стран ведущую роль с самого начала взяла на себя Литва. С этнической точки зрения ее население выглядело компактнее, чем в других двух республиках, — там было только 20% нелитовского населения. В республике была создана национальная партия «Саюдис», ее лидер Ландсбергис требовал, чтобы страна вышла из Союза. Руководитель коммунистов Бразаускас также требовал суверенитета для Литвы. Очень скоро народные фронты получили массовую поддержку. Их выступления становились все более внушительными, а печать — все радикальнее. /220/ Изменения были особенно заметны среди коренного населения: в меньшей степени среди русскоязычных или других этнических меньшинств, составлявших треть жителей в Латвии и почти 40% в Эстонии.

Общим требованием прибалтов было осуждение соглашения 1939 года между Советским Союзом Сталина и нацистской Германией, сделавшего возможным присоединение Прибалтийских стран к СССР.

Сложнее складывалась обстановка в Грузии. Здесь движение отличалось резко шовинистическими настроениями, всегда, пусть скрытно, присутствовавшими в этой маленькой кавказской республике, враждебными не только к русским, но ко всем негрузинам. Самым крупным представителем движения оказался Гамсахурдия, человек, склонный к экстремизму и не гнушавшийся любыми средствами для достижения своих целей. Среди соплеменников Гамсахурдии не было недостатка в противниках. Наиболее знаменитым среди них был, возможно, философ Мамардашвили — воплощение благородного грузинского космополитизма. Мамардашвили умер, когда конфликт с Москвой только начинался.

Сепаратистские тенденции получили довольно серьезное развитие, так же как и напряженность в отношениях между различными нациями. Однако действовали два фактора, позволяющие оспорить утверждение, что лишь роспуск Союза давал выход из создавшегося положения.

Первый фактор — это периферийный характер движений, наиболее бескомпромиссно требовавших выхода из СССР. Как Прибалтийские страны, так и Грузия, расположенные на западной и южной окраинах Союза, оставались в конце концов маленькими республиками. То же самое относится и к Молдавии, где с небольшим запозданием проявилась аналогичная тенденция. В последнем случае события развивались под влиянием изменений в соседней Румынии: в 1990 году молдавский сепаратизм проявлялся как требование не только выхода из Союза, но и вхождения в состав соседнего румынского государства, с которым существовала общность языка и исторических традиций.

Это не означало, что националистические тенденции не проявлялись на остальной территории Союза. Но в других республиках они носили более умеренный характер и поддерживались меньшинством населения. На практике эти республики, требуя для себя большей автономии и суверенитета, были отнюдь не уверены, надо ли настраиваться на отделение. Было две группы таких республик. Первая — славянские республики. Если в Белоруссии национализм совсем или почти не проявлялся, то он, наоборот, получил широкое распространение на Украине, где глубже укоренились его традиции. Однако наиболее радикальные националистические настроения ограничивались /221/ западными областями и несколькими политическими группами националистов (впрочем, довольно малочисленными) в Киеве. Сепаратистские тенденции практически никак не проявляли себя во второй группе республик — центральноазиатских — Казахстане, Узбекистане, Киргизии, Таджикистане и Туркмении. Эту особенность следует отметить специально, так как во всех ранее проведенных аналитических исследованиях и прогнозах, особенно зарубежных, относительно возможного кризиса Союза народы этих республик назывались вероятными инициаторами развала СССР, особенно с учетом их религии и мусульманской культуры, а также значительного прироста населения. Ничего подобного в начале 90-х годов не происходило[34].

Второй фактор заключался в том, что именно в республиках, где сепаратистские движения были сильнее, этнические меньшинства, зачастую многочисленные, выступали против доминирующей сепаратистской тенденции и являли собой первую и серьезную линию сопротивления любому предложению об отделении от Союза. Требования об отделении каждой из республик выдвигались всякий раз от имени национального большинства и сопровождались отказом в элементарных правах человека проживавшим там этническим меньшинствам. Приходившие или пытавшиеся прийти к власти группы националистов действовали в отношении собственных меньшинств более репрессивными методами, чем центральное правительство, решительнее прибегали к насилию и шовинистической пропаганде. Здесь возможно возражение, что именно в праве собственноручно определять положение меньшинств они видели первое свидетельство своей столь желанной суверенности. Однако в ответ на это меньшинства видели единственную эффективную защиту своих прав в Союзе, в Советской Конституции и в «ленинских принципах» или, когда такой защиты не стало, в требованиях выхода, в свою очередь, из состава республик, в которые они входили[35].

Крайний национализм, возобладавший в Грузии с приходом к власти Гамсахурдия, вызвал немедленную и резкую реакцию. Начались вооруженные выступления абхазов и осетин, народов не только многочисленных, но и наделенных по Советской Конституции собственной государственностью (автономные республики в составе Республики Грузия). Новые руководители Тбилиси хотели подмять их под себя. В ответ абхазы и осетины провозгласили свое отделение от Грузии и настаивали на создании соответствующих суверенных республик или же на вхождении в Российскую Федерацию. Происшедшее в Грузии не составило исключения. Затянувшийся конфликт между армянами и азербайджанцами из-за Нагорного Карабаха был, по существу, крайним проявлением того же явления. Нечто аналогичное происходило в Молдавии в отношении русского и турецкого /222/ (гагаузы) меньшинств. И наконец, это же явление отмечалось в Прибалтийских странах, особенно там, где русские меньшинства были более многочисленными. В первый период они пытались доказать свою лояльность в отношении доминирующей нации, поддерживая даже ее требования суверенитета. Они были вынуждены изменить свою позицию, как только сами стали подвергаться дискриминации.

Два других обстоятельства еще больше затягивали гордиев узел национализма. Во-первых, за некоторым исключением (Грузия и особенно Литва), выразителями националистических тенденций были не только и не столько новые политические организации, сколько местные коммунистические руководители или, по крайней мере, часть из них. В критические моменты национализм всегда и для всех оказывался удобной идеологией. Ныне, когда Союз и КПСС переживали кризис, национализм использовался на местах в качестве инструмента для сохранения своих властных позиций, которым угрожала горбачевская перестройка. Во-вторых, в республиках, где национализм набрал наибольшие обороты, под прицелом прежде всего оказались советские войска, против которых разворачивались демонстрации протеста. К ним относились как к оккупационной силе, их оскорбляли и поносили, совершали акты вандализма над памятниками погибшим воинам. После вынужденного ухода из Восточной Европы это второе и еще более горькое испытание на родине сделало практически невыносимым кризис в армии, вызвало подавленность и недоверие военных к политическому руководству страны, породило у многих из них своего рода чувство оскорбленного патриотизма[36].

Подобные обстоятельства послужили фоном к целому ряду трагических событий. 9 апреля 1989 г. в Тбилиси армия открыла огонь по толпе демонстрантов, которые пытались ворваться в правительственные здания. Местные гражданские и военные власти сами настояли на использовании оружия. Довольно неясной до сих пор остается ответственность центральных властей. Горбачев узнал о тяжелой ситуации в грузинской столице только по возвращении из поездки в Великобританию, у него не было времени, чтобы дать более четкие указания. Шеварднадзе, которому он поручил немедленно направиться на место событий, не поехал туда, так как решил на основании поступивших к тому времени сообщений из Тбилиси, что там все нормализовалось. Лигачев, которого обвиняли в случившемся в Тбилиси, безусловно, дал в отсутствие Горбачева указания о передислокации войск. Однако нет доказательств, что он пошел дальше этой предупредительной меры. Работа многочисленных комиссий по расследованию так и не прояснила случившегося[37]. В Тбилиси были убитые и раненые. Стычка произошла накануне сессии вновь избранного советского парламента. Она породила яростные дебаты, безрезультатно длившиеся в течение месяцев. /223/

Летом того же года в плодородной Ферганской долине в Узбекистане несколько дней продолжались ожесточенные стычки между узбекским населением и подвергшимся безжалостному нападению национальным меньшинством — турками-месхетинцами. Это был еще один конфликт среди нерусского населения. Наученная горьким опытом Тбилиси, армия на этот раз осталась в стороне, а когда попыталась что-то сделать, было уже поздно. Кровавые события в Фергане положили начало новому явлению в жизни советских этнических групп: внутренней миграции меньшинств, которые, оказавшись незащищенными, покидали области, где они уже давно проживали. В рамках СССР возникли потоки беженцев, хотя все они были советскими гражданами. Еще более тяжелыми были аналогичные инциденты в январе 1990 года в Баку, в которых отразился конфликт между азербайджанцами и армянами из-за Нагорного Карабаха. Здесь была задействована армия, обвиненная затем с обеих сторон в содействии противнику.

Кульминацией трагической цепочки столкновений было событие 12 января 1991 г. В литовской столице Вильнюсе армия открыла огонь по демонстрантам, взявшим под свою защиту местное телевидение, перешедшее на националистические позиции. Ответственность за случившееся пала на Горбачева. Отметим для ясности, что еще никем не доказано, что приказ о применении силы в Вильнюсе, как и в Тбилиси, исходил от Горбачева. Его основной обвинитель, Ельцин, возложил в дальнейшем ответственность на главу КГБ Крючкова[38]. Но это важно лишь до определенной степени. Президент всегда несет ответственность за все, и, даже если, как это представляется вероятным, приказ исходил не от него, случившееся лишь свидетельствовало о потере им контроля над ситуацией. Армия открыла огонь еще и по той причине, что была доведена до крайности обстановкой ненависти, которая ее окружала. Но случай был использован противниками Горбачева в демократическом и радикальном лагере для неслыханно яростной кампании. Его обвинили в том, что он диктатор хуже Гитлера и Сталина, что его линия преступна, он вел себя как убийца, что он изменил своему же делу, оказался пленником консерваторов. Последние, в свою очередь, считали Горбачева предателем и, наоборот, обвиняли его в слабости[39]. Отовсюду стали раздаваться требования его отставки.

Как мы теперь знаем, в ходе всего кризисного периода в межнациональных отношениях линия Горбачева сохраняла свою последовательность, хотя и была обречена на поражение. Конечно, были сомнения, раскаяния, противоречия. Но она до последнего отвечала некоторым его твердым убеждениям. Первое и самое глубокое заключалось в том, что Союз, понимаемый как необходимая форма сосуществования между различными народами СССР, должен быть в /224/ любом случае спасен. Его второе убеждение состояло в том, что для этой цели Союз предстояло радикально реформировать, для чего нужно было дать каждой республике гарантированный суверенитет и демократический контроль над своими внутренними делами, оставив за Центром функции, обеспечивающие совместную жизнь в Союзе. Горбачев неоднократно высказывался в том плане, что в отдельных случаях могут быть приняты и другие решения, учитывающие различие исторических и культурных условий народов Союза. Он допускал, хотя и осуждал подобные намерения, отделение одних народов от других. Однако он требовал, чтобы все это происходило в рамках закона, и одобрил целую юридическую процедуру, позволявшую каждой нации реализовать свое конституционное право на отделение по согласию сторон. Он хотел избежать поспешных решений, способных вызывать цепные реакции. Но и эти его убеждения вызывали многочисленные нападки. Одни обвиняли его в том, что он разваливает Союз после того, как «потерял» Восточную Европу, другие вменяли ему великодержавные имперские устремления. Здесь, как и в других случаях, единственным его оружием оставалось слово, сила убеждения. Он использовал его до конца с непреклонной настойчивостью и в уверенности или в надежде, что призыв к разуму даст результаты. К сожалению для него, особенно в вопросах этнических конфликтов, время рациональных дискуссий безвозвратно прошло.

И все же в этих условиях ему удалось записать в свой актив два очка. В марте 1991 года, когда кризис достиг критической отметки, он почти по всей стране организовал референдум (не участвовали наиболее сепаратистски настроенные прибалты, грузины и молдаване). Три четверти участников проголосовали за сохранение Союза, реформированного на демократической основе. Пользуясь этим успехом, в следующем месяце он запустил переговорный процесс между республиками в целях заключения договора, определяющего основы обновленного государства. Союзником в этих его усилиях выступил президент Казахстана Назарбаев (во всех республиках проявилась тенденция, согласно которой местные секретари КПСС стали президентами). По имени резиденции вблизи Москвы, где этот документ был составлен, его назвали Ново-Огаревским договором. Согласно документу признавались суверенитет и независимость каждой отдельной республики, которые соглашались делегировать центральному правительству целый ряд полномочий в области обороны, внешней политики, координации в экономической сфере. В тот момент казалось, что Горбачеву удалось увести страну от края пропасти, на который она вышла.

За Россию договор подписал Ельцин. Это могло стать решающим достижением. Однако не стало. Различные факторы, как мы увидим, определили провал этого последнего усилия. Смертельный удар, однако, /225/ был нанесен не каким-либо народом среди многих, населявших страну, а наиболее важной из всех республик — Россией. Союз мог выжить без любой из других республик, которая рано или поздно пришла бы к пониманию, как вредно оставаться в изоляции. Но без России Союза быть не могло.


Ельцинская коалиция

Развал Советского Союза стал возможным, когда пересеклись пути русского национализма как культурного и политического течения, сложившегося в ходе, по крайней мере, двух десятилетий, и такого решительного и амбициозного политического лидера, как Борис Ельцин. Столь ловкого и безжалостного противника у Горбачева еще не было. О себе Ельцин сказал: «Итак, быть первым — это всегда было в моей натуре, только не знаю, отдавал ли я в этом себе отчет в первые годы моей жизни». Этот человек видел свое предназначение в больших свершениях, он даже поверил, что «какая-то неведомая сила постоянно сопутствовала ему»[40]. Он был и остается, много больше чем Горбачев, неравнодушным к символам, внешним атрибутам, к демонстрации власти: в день его провозглашения президентом России он распорядился отсалютовать себе 21 артиллерийским залпом. Его главный соперник скажет: «...может быть, именно здесь его секрет... царь должен жить по-царски». После отмены советской символики он выбрал в качестве герба России герб Романовых — двуглавого орла, несмотря на его имперскую символику или, может быть, именно благодаря ей. Инстинктивно он сумел воплотить часто встречающийся в русской истории миф о самозванце, то есть человеке, провозглашающем себя царем, но царем простонародья, остающегося бунтарем, пришедшим, чтобы восстановить справедливость. Он знает, как настроиться на волну народных чаяний, и люди поддаются очарованию этого мифа.

Его потерпевший поражение противник воскликнет: «Странные происходят вещи. [...] Ни за границей, на на родине его не слушают. [...] Но люди продолжают твердить: это наш человек»[41]. Сдержанный даже со своими сотрудниками, над которыми он сумел утвердиться как руководитель, Ельцин в то же время демонстрировал особенности отчаянного политического игрока: любовь к риску, непредсказуемость в решениях и действиях, стремление делать ставку на полную победу, пренебрегая частичным успехом, а значит, и гибкость в поведении только до момента нанесения решающего удара.

Его долгое время недооцененные качества не ограничивались тактической ловкостью и отсутствием комплексов. Трудно понять, в чем его политические убеждения. Нет ни одного его выступления, ни /226/ одной статьи, которые бы запомнились. Но именно ограниченность его политической мысли не позволила вовремя (что также не ново в русской и советской истории) выявить его политические планы. А ведь он сам сжато и весьма эффектно изложил основную причину своего противостояния Горбачеву: тот «продолжал... твердить о социализме, о дружбе советских народов, о достижениях советского образа жизни, который нужно развивать и обогащать... Я пришел с идеей самого радикального освобождения от советского наследия». В нем трудно увидеть демократа и по существу, и по стилю. Но так же трудно не видеть, как он сумел выразить душевное состояние, доминирующее, по крайней мере, в наиболее активной, хотя и меньшей, части населения, когда он выступал с лозунгом «разрушить, чтобы затем построить». Этот лозунг взяли на вооружение широкие круги русской демократической интеллигенции[42].

На рубеже 80-х и 90-х годов все эти качества Ельцина позволили ему сформировать ту разнородную коалицию сил, с которой он должен был, не постояв за ценой, «завоевать» власть, «Россию» и, как заявил он сам, столь желанную роль «первого». Английский «Еconomist» писал, что за свою карьеру Ельцин одевал много различных политических масок[43]. Но это можно сказать не столько о нем, сколько о разноликой политической силе, которую ему удалось создать за своими плечами, силе, более подходящей для разрушения СССР, чем для управления Россией. Но в 1990-1991 годах Ельцина более интересовало разрушение, все-таки время управлять тогда еще не пришло.

Первый период его правления был временем ярого популизма. Слово употреблено здесь не в том смысле, в каком его сделала общеизвестным русская культура прошлого века, для этого, вообще-то, в русском языке существует другой термин — «народничество»*. Оно употреблено в смысле, взятом из политического и политологического языка американцев, откуда и был позаимствован русскими. Популизм означает, по существу, стремление говорить народу то, что в данный момент он в своей массе предпочитает слышать[44]. Первая большая пропагандистская кампания Ельцина, поддержанная значительной частью средств массовой информации, была направлена против привилегий «номенклатуры». Эта кампания будет одной из причин его головной боли, когда он окажется у власти, но в тот момент она весьма ему помогла обрести широкую популярность[45]. Он сумел уловить важность темы и сделать из нее своего боевого конька по приезде в Москву, еще будучи партийным руководителем. Он тем более воспользуется этой темой, когда его отстранят от руководства. /227/ Ельцин использовал ее также и для выпадов против Горбачева лично, причем в ход пошли непроверенные слухи о якобы имевшихся у последнего дачах, которые он себе построил, о сокровищах, кстати никогда не обнаруженных, собранных им за рубежом, о драгоценностях жены Раисы. Это был популизм, работавший на него, позволявший людям говорить: «Молодец, ну и дал он Горбачеву!»[46].

* В итальянском языке «народничество» и «популизм» обозначаются одним словом, а именно «populismo». — Прим. пер.

Вторым рычагом, который использовал Ельцин, был радикализм. Это течение, состоящее в большинстве из интеллигентов, искало своего лидера. Со смертью Сахарова в наличии оставался только Ельцин. Нельзя сказать, что представители этого течения испытывали к нему особое уважение. Наоборот, многие из них думали воспользоваться им, а затем от него отделаться: намерение, заявленное в частном порядке, но без обиняков таким деятелем, как Попов, первым мэром Москвы[47]. Но это были люди, строившие свои планы без учета особенностей Ельцина и его тактических способностей. Именно он послал в наступление радикалов, чтобы затем пожать плоды их атаки. Он всегда находился сзади, никогда не связывая себе руки слишком большими обязательствами перед ними.

Третьим важным компонентом коалиции была значительная часть российских чиновников из аппарата. В условиях наступающего кризиса авторитета государства многие чиновники, в том числе на высоком правительственном уровне, в наиболее важных службах, таких как милиция или министерства, усмотрели в его решительной и авторитарной хватке единственно возможное решение проблемы и постепенно перешли в его лагерь — и для того, чтобы обеспечить себе будущее, и потому, что хотели что-то спасти таким образом от российского государства, неважно — старого или нового. Они не отказывали ему в поддержке, по возможности окончательно не порывая с Горбачевым. Петровы, Скоковы, Волкогоновы, Арбатовы, Голушко, Красиковы — все это были лица первого плана в блоке Ельцина, а одновременно видные представители так называемой номенклатуры*. Но они представляли собой лишь авангард тех, кто /228/ пытался вычислить будущего победителя. Их роль становилась решающей в момент испытания сил[48].

* Чтобы лучше понять разнородность состава, а также пестроты ельцинской коалиции, необходимо учесть, что эти люди, за исключением Арбатова, были не сторонниками перестройки, а ее противниками, выступая с позиций, которые обычно называют «консервативными». Юрий Петров, бывший секретарь Свердловского обкома, выступил против Горбачева в поддержку «письма» Н. Андреевой (А.С. Черняев. Указ. соч., с. 221). Генерал Волкогонов, бывший заместитель начальника Военно-политического управления армии, то есть органа контроля КПСС над вооруженными силами, протестовал против пацифизма, которое «новое мышление» несло в среду военных. В написанном им доносе он перечислял тех, кто, по его мнению, несет за это ответственность (там же, с. 152). Став ученым-историком, он отличился, написав биографию Сталина на базе секретных архивов, допуск к которым он получил благодаря своей должности, но проигнорировал при этом обычные нормы корректности, требующие, чтобы источники цитировались так, чтобы другие ученые могли их проверить. Скоков был одним из крупнейших руководителей промышленности, представителем так называемого «военно-промышленного комплекса» (Б. Ельцин. Указ. соч., т. 2, с. 127-128). Голушко — ветеран КГБ, где с 1974 по 1985 год он был одним из руководителей, ответственных за борьбу с диссидентами («Реф. сбор. Исследования», 5 ноября 1993 г., с. 16). Примеры можно было бы продолжить.

К Ельцину потянулись также те интеллигенты, которые были убеждены в необходимости нового авторитаризма, чтобы реформировать экономику. Их представители, люди 1989 года, перешли в ельцинский генштаб, так как Ельцин казался способным применить «железный кулак». И наконец, формируя свое движение, Ельцин обратился к тем, кому было тогда около тридцати, людям, мало связанным с прошлым, глухим к его проблемам и его трудностям, решительно настроенным как можно быстрее пробить себе дорогу. То есть он зарабатывал очки на втором поколении тех, кто был отлучен от власти по причине длительного правления брежневских стариков. Горбачев в лучшем случае мог рассчитывать на первое поколение, то есть на пятидесятилетних и шестидесятилетних.

Но настоящей козырной картой Ельцина, связующим звеном его коалиции был национализм, или, как предпочитал говорить он сам, идея «российской независимости», «суверенитета России», ее верховенства над Союзом: «Россия прежде всего, на первом месте»[49]. Борьба с Горбачевым была превращена им в конфликт между Россией и Союзом. Без систематического прокручивания этого мотива в наиболее важной среди республик вряд ли ельцинская коалиция получила бы столь широкое развитие.

Это совсем не означает, что все русские националисты перешли на сторону Ельцина. Распространенный в общественном мнении русский национализм имел тенденцию к разъединению на различные противоборствующие между собой течения. Те, кто нападал на Горбачева, с ностальгией вспоминая о статусе страны накануне его избрания и осуждая перестройку, делали это во имя националистических великодержавных ценностей, поставленных под угрозу политикой президента, и обвиняли его в развале родины. Их коньком стало образование российской коммунистической партии, что не было новой идеей в советской истории: ее уже выдвигали, но отвергали и откладывали в сторону как при Сталине сразу же после войны, так и при Хрущеве. Выдвижение этой идеи оправдывали тем, что поскольку все федеративные республики имели свои партии в рамках /229/ КПСС, то и Россия во избежание дискриминации должна иметь свою. Но этот аргумент всегда наталкивался на контрдовод: необходимо сохранить интернациональный характер КПСС, играющий в СССР объединяющую роль. Такая роль была бы утрачена партией, ибо она оказалась бы значительно сильнее других, вместе взятых, и неизбежно взяла бы верх.

Горбачев также воспротивился формированию Коммунистической партии России, но в 1990 году был вынужден капитулировать. С самого начала новое политическое образование оказалось в руках его противников — лигачевцев — и возглавлялось одним из самых решительных и экстремистски настроенных из них — Иваном Полозковым. Эта партия, как и Горбачев, защищала Союз, в пику ему вкладывала в это понятие имперскую идею — Союз, понимаемый как продолжение России. Горбачев пытался нейтрализовать это течение, пригласив в президентский Совет одного из его представителей (как представлялось Горбачеву, наиболее умеренного) — писателя Распутина. Но и этот восстал против Горбачева, заявив на заседании парламента, что если и надо выходить из Союза, то первой республикой, которая это сделает, должна стать Россия[50].

Распутин никогда не станет сторонником Ельцина. Их подходы к национализму разнились. Национализм Ельцина напоминал солженицынский. Россия должна позаботиться о себе сама. Она — жертва Советского Союза. Поэтому она должна уйти в свои границы, оставив другие республики, бывшие для нее «тяжелой ношей» колониального типа. Россия обескровлена Союзом, «империей», как тогда все чаще говорили. В крайнем случае, она должна остаться с другими славянскими республиками — Украиной и Белоруссией. Она благодаря своим богатствам и таланту своего народа быстро бы навела у себя порядок и пошла навстречу новому процветанию. Тогда смирились бы и другие республики, пытаясь договориться с великой Россией, интегрироваться с ней, так как в одиночку они были бы мало на что способны. Вот почему Союз представлялся врагом, подлежащим уничтожению. Перед этими доводами временно бледнели даже противоречия между славянофилами и западниками — двумя традиционными течениями русской политической культуры, проявившими в России 70-х и 80-х годов свою историческую живучесть. В обоих лагерях были ярые сторонники идеи превосходства России над Союзом[51].

Если Союз был врагом, то все сепаратисты становились драгоценными союзниками. Ельцин не колебался, чтобы заполучить их поддержку. Стал знаменитым его призыв ко всем, кто стремился к суверенитету: берите столько власти, сколько хотите и можете взять[52]. Он и с прибалтами искал соглашения, но не с наиболее умеренными националистами (Бразаускас, г-жа Прунскене), как это еще /230/ пытался делать Горбачев, а с крайними экстремистами, такими как литовец Ландсбергис. Он поощрял его к выходу из Союза, а после кровопролития в Вильнюсе поехал туда, чтобы от имени России поддержать требование немедленного предоставления независимости прибалтам. Без России движение за развал Союза было бы делом меньшинства, с Россией оно становилось доминирующим. Главным противником был Горбачев. Но, чтобы было ясно, эта тенденция вела также к конфликту с теми националистами, которые, напротив, видели миссию России в сохранении Союза как ее неотъемлемого придатка, выступали скорее против идеи советского интернационализма, главенствовавшей при рождении СССР в далекие 20-е годы и оправдывавшей официальной идеологией существование СССР. Такая националистическая тенденция, коренившаяся в России и временами весьма сильная, не могла, однако, найти союзников в других республиках.

К политическим ориентирам Ельцин приспособил и тактическую линию. Его стремительный взлет начался, когда в конце 1989 года он решил баллотироваться в российский парламент (тогда еще РСФСР) с намерением стать его председателем[53]. Выборы должны были состояться в марте 1990 года. Для участия в предвыборной кампании в январе в Москве было сформировано движение кандидатов под названием «Демократическая Россия». Уже само наименование стало первым свидетельством перехода части демократического лагеря на националистические позиции, как это отметил один из вдохновителей движения Астафьев, сам также националист[54]. Ельцин обрел в этом движении одну из опор своей коалиции. Через год после общесоюзных выборов выборы в российский парламент прошли во многом по-иному, что показывало, с какой скоростью развивалась политическая ситуация в Москве. Уже не было квот предварительно назначаемых депутатов. В 97% округов в списки включались, по крайней мере, два кандидата с конкурирующими программами и платформами. Среди избранных от 20 до 25% были связаны с «Демократической Россией»[55]. В своем родном Свердловске Ельцин был избран подавляющим большинством. Он сразу же нацелился на место председателя новой Ассамблеи, что ему удалось в том числе и потому, что Горбачев не был способен или был не в силах противопоставить ему достойную кандидатуру[56]. Победа Ельцина оказалась решающей. Благодаря ей Ельцину удалось установить в советской столице дуализм двух центров власти — его и Горбачева, России и Союза.

Действуя из своей новой крепости, Ельцин стал предпринимать систематические шаги для смещения равновесия в сторону своего центра. Среди его первых актов было провозглашение суверенитета России, что предопределило превосходство законов, одобренных /231/ Ассамблеей, перед законами, принимаемыми Союзом. Это был первый смертельный удар для существования СССР. Прежде чем перейти в прямую атаку против Горбачева, Ельцин выждал несколько месяцев. Он начал наступление осенью 1990 года не только с прямых личных выпадов против советского президента, но и противопоставляя правительство России федеральному правительству, представителя своего правительства Силаева — премьеру СССР Рыжкову, российских министров — министрам союзным. Он использовал «программу 500 дней» как знамя против противника. С наступлением нового года пошли особенно тяжелые бомбовые удары. Ельцин обвинил Горбачева в намерении стать диктатором. В феврале 1991 года он публично потребовал от него отставки. Он организовал в Москве внушительные демонстрации против Горбачева. Единственная хорошо удавшаяся контрмера Горбачева — референдум за сохранение Союза и Ново-Огаревский договор — заставила его на несколько недель перейти в оборону. Но это было только передышкой, так как схватка между ними в промежутке переместилась на другую почву.

Для Ельцина должность Председателя Верховного Совета не была достаточной. Он уже действовал как глава российского государства, но хотел еще и официальным путем стать президентом республики[57]. Он пожелал, чтобы вместе с референдумом о сохранении Союза в России был проведен второй референдум об учреждении должности президента. На этом референдуме он получил большинство голосов. В Конституцию РСФСР была внесена поправка. Выборы президента состоялись в июне 1991 года. Ельцин их выиграл, набрал 57% голосов. Его главный соперник — бывший Председатель Совета Министров Рыжков — получил лишь 17% голосов. Третьим, с 8%, оказался тогда еще малоизвестный демагог, «либеральный демократ» Жириновский. Другие претенденты набрали еще меньше голосов. Противостояние между двумя властями становилось тотальным: в Москве оказалось два главы государства.

В гонке за пост президента Ельцин еще раз продемонстрировал свои тактические способности. В парламенте крайне важную поддержку ему оказал ярый националист Руцкой, летчик, неоднократно награжденный герой афганской войны, возглавивший оппозиционную Полозкову парламентскую группу «Коммунисты за демократию» и тем самым спровоцировавший раскол только что народившейся Компартии России. Руцкой примкнул к Ельцину. Последний предложил ему баллотироваться вместе с ним на пост вице-президента. В своих воспоминаниях, где Ельцин все же пытается минимизировать этот свой выбор, он не скрывает, что эта помощь военного ему была крайне необходима для привлечения голосов, особенно с учетом того обстоятельства, что другой герой афганской войны, генерал Громов, выставил свою кандидатуру вместе с Рыжковым. Операция удалась. /232/ Единственную вещь, которую Ельцин скрыл от своего товарища «по связке», — это его концепция относительно роли вице-президента, концепция, согласно которой «даже ученик средней школы прекрасно знает, что вице-президент — это фигура не более чем представительская — он исполняет лишь отдельные поручения президента»[58]. Не удивительно, что такое видение институционного баланса было чревато неприятностями. Но это было далеко не единственное противоречие, таившееся в эклектической ельцинской коалиции.


Тревожная весна 1991 года

Любой, кому пришлось находиться в Москве весной 1991 года, не мог не отделаться от ощущения угрозы фатального кризиса. Многие очевидцы сравнивали ситуацию с 1917 годом: складывалось впечатление, что они переживают события этого самого знаменитого из всех года[59]. Ситуация была действительно аналогичной 1917 году, но не было революции.

Прилавки магазинов представляли собой все более удручающее зрелище. Даже частичное и запоздалое повышение цен не оживило их. Развивалась «теневая экономика». Она хватала даже такие товары, как соль, сигареты или спички, которые были в продаже даже в самые тяжелые моменты. В качестве средства оплаты получили хождение доллары. Их использование, пока робкое по сравнению с тем, что произойдет шесть месяцев или год спустя, было все же однозначным свидетельством обесценивания рубля. Производство, на первый взгляд, продолжало работать на стабильном уровне; тем не менее стали заметными первые признаки спада. 1990 был годом весьма урожайным, но в общем хаосе экономики никто не был в состоянии извлечь из этого выгоду.

На улицах завязывались споры, устраивались демонстрации, распространялись самые различные экстремистские печатные издания: от листовок анархистов до воззваний монархистов, антисемитов, «черносотенцев», как их называли в начале века. Такая же разноголосица была и в потерявшей ориентиры печати: от конформизма перескакивали на клевету и порнографию. Множились апокалиптические предсказания. Все чаще слышались разговоры о предстоящей гражданской войне. Ползли слухи и прогнозы насчет государственного переворота. Первым об этом еще летом 1989 года заговорил академик Сахаров[60]. Год спустя такого рода разговоры стали обычными. Группы интеллигентов публиковали в печати призывы к бдительности. Шеварднадзе мрачно указал на возможность переворота в своей речи, объявляя об отставке. В июне 1991 года дело дойдет до срочного звонка Горбачеву из Вашингтона. Буш сообщил ему, что /233/ ЦРУ только что проинформировало американского президента о готовящемся на следующий день перевороте. Горбачев поблагодарил его и постарался успокоить[61]. Позднее все эти разговоры будут считаться предвидениями. В действительности это был скоре бесполезный галдеж — напряжение нарастало, а ни одна из проблем не решалась.

На глазах слабел авторитет государства. Осенью 1990 года, чтобы противостоять кризису, Горбачев добивается особых полномочий. Однако у него не оказалось рычагов, чтобы их реализовать. И не потому, что исчезли органы или ведомства, которые должны были выполнять распоряжения, а потому, что все они находились в состоянии паралича из-за отчаянной политической борьбы в КПСС, в парламенте, между двумя правительствами — России и СССР, между республиками и внутри их. Ни один Пленум обновленного в июле 1990 года Центрального Комитета партии, ни одно заседание российского и советского парламентов не проходило без ожесточенных схваток или личных выпадов.

Трудно выстроить события этих месяцев в логическую цепочку. Как и события в стране, так и свидетельства, которыми мы располагаем, остаются отрывочными и противоречивыми. Горбачева покинули даже люди из его окружения: Яковлев, потом Шеварднадзе, Шаталин, Петраков. Нереалистичной с самого начала оказалась их инициатива по созданию движения демократических реформ, которое обозначило бы промежуточный путь между противостоящими сторонами, изолировало бы экстремистов, примирило бы Ельцина и Горбачева. Ельцин дал понять, что он еще раньше должен был выйти из КПСС, поскольку партия формально оставалась под руководством Горбачева. Угрожающим стало наступление национализма на Украине, особенно в западных областях республики, второй в СССР по важности. 70% украинцев еще на мартовском референдуме проголосовали за сохранение Союза, однако стремление повернуть дело вспять не стихало и продолжало нарастать.

Как ни странно, единственным, кто сохранял определенное спокойствие в это время, был Горбачев. Иногда он доверительно признавался наиболее близким сотрудникам, что чувствует себя усталым, смертельно усталым[62]. Но все свидетельствовало о том, что он продолжал оставаться спокойным и убежденным в правоте дела, за которое боролся. Это спокойствие не соответствовало состоянию духа его окружения, все больше напоминавшего численно тающий осажденный отряд, которому не на что надеяться. Горбачев продолжал встречаться с иностранными гостями и совершать трудные поездки за рубеж, такие как его визиты весной 1991 года в Японию и в Южную Корею. Нередко он встречал у иностранных собеседников, таких как Никсон и Коль, большее понимание. /234/

Последним его козырем был авторитет занимаемой им должности. Цареубийство, даже если оно носит метафорический характер, всегда пугает русских (которые именно в эти месяцы снова вспоминали и часто осуждали расстрел царской семьи в 1918 г.). Несмотря на бушующие политические страсти, Горбачев отказывался выбирать между группировками, одинаково яростно выступавшими против него. Это стоило ему обвинений, с одной стороны, «в повороте вправо», в том что он пленник своих коллег по КПСС, а с другой стороны, что он игрушка в руках оголтелых «демократов». Он не только тогда и впоследствии отвергал эти обвинения, отмечая, что только таким способом он смог избежать худшего. Он вовсе не скрывал, что его симпатии, как и вся его политическая деятельность, больше связаны с реформаторами. В своей речи в марте 1991 года в Минске эту свою позицию он впервые определит как «центристскую». В действительности это была последняя отчаянная попытка удержать руль, проходя в бурных волнах между Сциллой и Харибдой, где с обеих сторон его поджидали боровшиеся друг с другом, но безжалостные к нему противники. /235/



1. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 276.

2. Dunlop J.В. The Rise of Russia and the Fall of the Soviet Empire. — Princeton, 1993. — P. 95.

3. Лигачев Е.К. Указ. соч. — С. 77-79; Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 8. — С. 23.

4. Собчак А. Указ. соч. — С. 128-129.

5. Ахромеев С.В., Корниенко Г.М. Указ. соч. — С. 297.

6. Уже цитированный еженедельник «Россия. Партии, ассоциации, союзы, клубы» (тт. I-II) любопытно сравнить с «Кто есть кто. Политическая Москва» (М., 1993).

7. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 291, 321, 345; Собчак А. Указ. соч. — С. 179; Rubbi A. Op. cit. — Р. 109.

8. Лигачев Е.К. Указ. соч. — С. 107, 235.

9. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 8. — С. 1-6; Собчак А. Указ. соч. — С. 161-170.

10. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 8. — С. 3; Собчак А. Указ. соч. — С. 171; Черняев А.С. Указ. соч. — С. 332-333.

11. Gorbatсhev M. Avant-memoires. — P. 143.

12. Собчак А. Указ. соч. — С. 175.

13. Самое красочное описание встречи см. там же. — С. 178-188.

14. Там же. — С. 180.

15. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 316-321.

16. Shevardnadze E. Op. cit. — Р. 196; Yakovlev A. Op. cit. — Р. 64. Gorbaciova R. Op. cit. — P. 205; Gorbatchev M. Avant-memoires. — P. 147.

17. См. свидетельство Дж. Боффа: Boffa G.//L'Unita. — 1990. — 19 lugl.

18. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 8. — С. 6-13.

19. Цифры см. Е.К. Лигачев. Указ. соч. — С. 295-296.

20. Там же. — Р. 296; Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 10. — С. 12-13; Горбачев М.С. Декабрь 91-го... — С. 49-51.

21. Чаадаев П.Л. Полное собрание сочинений и избранные письма. — М., 1991. — С. 92.

22. Aslund A. Gorbachev's Struggle for Economic Reform. — L., 1991. — P. 206-212.

23. См. Экономическая газета. — 1989. — № 43; Известия. — 1989. — 14 дек.

24. Деловой мир. — 1990. — 31 июля; Советская Россия. — 1990. — 16 июня.

25. Новый текст: Переход к рынку. — T.I. Концепция и программа. — Т. II. Проекты законодательных актов. — М., 1990.

26. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 376.

27. Aslund A. Op. cit. — Р. 221.

28. Shultz G. Op, cit. — P. 586-587; Thatcher M. Op. cit. — P. 392-393, 406-412; Gorbatchev M. Avant-memoires. — P. 41-45. Рассказ об этой встрече г-жи Тэтчер с Горбачевым есть также у Черняева: Черняев А.С. Указ. соч. — С. 131-138.

29. Там же. — С. 345.

30. К многочисленным заявлениям относительно того, что Горбачев сделал в этом плане на своем посту (и после этого), добавляются свидетельства и информация. См. там же. — С. 367, а также Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 11. — С. 19-22.

31. Там же. — Гл. 9. — С. 18-19; Черняев А.С. Указ. соч. — С. 381-382.

32. Литературная газета. — 1989. — № 33; Новый мир. — 1990. — № 7.

33. См., например, Петрова П. Петр Столыпин: одиночество реформатора//Россия. — 1990. — 23 нояб., а также П.Я. Столыпин и его аграрная реформа//Вопросы экономики. — 1990. — № 10. См. также Boffa G. Storia dell'Unione Sovietica. — Vol. I. — P. 15-16.

34. См., например, Helene Carrere d'Encausse. Esplosione di un impero? — P. 256-298.

35. Shevardnadze E. Op. cit. — P. 246-247; Krupnik I.//Annali Feltrinelli. — P. 65-72.

36. Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Указ. соч. — С. 291-292.

37. Информация и свидетельства см. в работах Шеварднадзе Э., Собчака А. и Лигачева Е.К.

38. Eltsin В. Diario del Presidents — Milano, 1994. — P. 35.

39. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 405-419.

40. Eltsin В. Diario del Presidente. — P. 191, 204.

41. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 9. — С. 23-24; Gratchev A. Op. cit. — Р. 100; Tolstaya Т. Boris the First//New York Review of Books. — 1994. — 23 giug.

42. Eltsin B. Diario del Presidente. — P. 13, 32-33.

43. The Economist. — 1994. — 22 genn.

44. Относительно этого русского явления см. классическую работу Франко Вентури «Русский популизм» в трех томах (Turino, 1972). Что касается причастности к этому американцев, то напомним, что между 1891 и 1908 годом в США существовала популистская партия. Относительно рассмотрения различных толкований этого термина см. Le Nouvel Observateur. — 1993. — 28 giug.

45. Eltsin В. Diario del Presidente. — P. 16.

46. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 388.

47. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 9. — С. 5; Собчак А. Указ. соч. — С. 39-40.

48. См. также Chiesa G. Da Mosca. Alle origini di un colpo di Stato annunciato. — Roma-Bari, 1993. — P. 31-38.

49. Eltsin B. Diario del Presidente. — P. 19, 32.

50. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 326.

51. Прекрасный анализ явления см. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 11. — С. 4-12.

52. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 371.

53. Там же. — С. 326.

54. Литературная Россия. — 1992. — № 4.

55. Dunlop J. Op. cit. — P. 95-96.

56. Шахназаров Г. Указ. соч. — Гл. 9. — С. 6-10.

57. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 360.

58. Eltsin В. Diario del Presidente. — P. 28-30.

59. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 374. Аналогичное сопоставление было представлено автору Фердинандо Салео, в ту пору послом Италии в Москве.

60. Ахромеев С.Ф., Корниенко Г.М. Указ. соч. — С. 289-290.

61. Черняев А.С. Указ. соч. — С. 450-455.

62. Там же. — С. 475-467.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Александр Воронский
За живой и мёртвой водой
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?