Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Национальные пути к социализму

Москва и коммунистические партии в послевоенный период

Советская Армия, готовая хлынуть внутрь Европы и занять ее вплоть до Атлантического океана, — один из наиболее распространенных мотивов пропаганды времен начала «холодной войны»; этот сюжет, называемый в наши дни в работах умеренных американских историков мифом, до настоящего времени не исчез полностью из исторических исследований[1], хотя его лживость доказана всем тем, что мы знаем о послевоенной демобилизации Вооруженных Сил СССР и об общем положении в стране. Этот миф замаскировал страх перед быстрым распространением по всему континенту коммунистических и социалистических идей, связанным с тем, что в Европе война ввергла в состояние глубокого кризиса даже самые устойчивые фундаментальные структуры капитализма. До тех пор пока Европа не была разделена на два блока, подобную возможность не отвергали также и в Москве: для Сталина рост влияния коммунистов в Европе в 1946 г. был проявлением «закона исторического развития»[2].

Левые имели абсолютное большинство в парламентах крупнейших стран. Коммунистическое и социалистическое движения вновь значительно сблизились в ходе антифашистской борьбы. Первое из них, даже после роспуска Коминтерна, сохраняло тесные политические связи с СССР, хотя они и не были оформлены каким-либо организационным образом. Говоря словами одного из активных участников событий, Москва «оставалась ориентиром, иерархической вершиной, к которой испытывали уважение даже в новых условиях динамического развития движения»; сама ликвидация Интернационала оценивалась «как адекватная и широко задуманная тактика» и скорее даже «как начало новой эпохи и новых методов». Сталин обладал необыкновенным авторитетом, он был труднодоступен, но его мнение было непререкаемым[3]. Это не мешало коммунистам различных стран разрабатывать новые политические идеи и положения на свой страх и риск, не согласовывая их более прямо с единым руководящим центром. Их представители постоянно подчеркивали в своих публичных выступлениях эту свою возможность автономного выбора: так, французские коммунисты декларировали, что их партия не вдохновляется ни из Лондона, ни из Вашингтона, ни из Москвы, а только из Парижа[4]. В действительности же они, как и все другие, внимательно и чутко прислушивались к каждому политическому указанию, исходящему из СССР, особенно если оно отдавалось лично Сталиным.

Глава американских коммунистов Браудер действовал по своей собственной инициативе, когда в 1944 г., в кульминационный момент наиболее тесного сотрудничества между союзниками по антифашистской /287/ коалиции, он внес предложение относительно превращения партии в «политическую ассоциацию», более приспособленную дли функционирования в рамках демократических институтов Соединенных Штатов. Несмотря на некоторую оппозицию в партии, Браудер добился одобрения своего предложения. Он тем не менее передал в Москву документацию о дебатах по этому вопросу среди американских коммунистов и получил одобрение своих действий или по крайней мере рассчитывал получить такое одобрение[5]. Годом позже, когда после Ялты возникли новые трудности в отношениях между Москвой и Вашингтоном, в адрес линии руководства американской компартии внезапно была высказана острая критика. Она исходила не прямо от СССР, а велась в форме обсуждения статьи деятеля французской компартии Дюкло, помещенной в журнале партии, но советская печать открыто поддержала эту публикацию[6]. Однако руководящие деятели американских коммунистов, которые поспешили отменить свое собственное решение, не мучались сомнениями относительно того, вдохновляются ли их действия из Москвы или нет; не испытывают они подобных сомнений и в наши дни.

В Италии, где коммунисты представляли собой многочисленную, влиятельную силу, Тольятти говорил о необходимости создания «новой партии». Он имел в виду, что партия должна быть массовой, «национальной», способной взять на себя «руководящую роль» в деле «создания демократического режима»; это была программа преодоления ленинской концепции партии как организации «профессиональных революционеров», хотя об этом предпочитали не говорить открыто. В отличие от намерений Браудера новый подход итальянских коммунистов никогда не подвергался публичному осуждению, но его реализация вызвала тем не менее недоверие со стороны других партий (а также и Москвы)[7].

Вся сложность отношений между СССР и коммунистическим движением, возникшая под воздействием новых обстоятельств и условий политической борьбы в послевоенное время, ярко проявилась в случае с компартией Греции. Имеющиеся данные говорят о том, что греческие коммунисты получали из Москвы советы избе¬гать возвращения к гражданской войне и стремиться включиться в политическую жизнь, какими бы антидемократическими конституционными условиями она ни была бы стеснена[8]. В Афинах приняли противоположное решение. Когда же вооруженная борьба возобновилась, СССР дал задание югославам, албанцам и болгарам, прежде всего первым из них, организовать поддержку греческих партизан, но не «беря на себя инициативы» и не выступая никогда в качестве главного действующего лица[9]: в поведении СССР проявлялось осторожное одобрение, окрашенное вместе с тем в скептические тона.

Пример отношения к греческим делам можно рассматривать как обобщение всего того политического направления, которому следовал Сталин на заключительном этапе войны и в первые последующие годы. В определенных рамках он не исключал автономии компартий /288/ и не препятствовал отдельным партиям совершать свой выбор самостоятельно, а для этого ему было бы достаточно одного знака. Но одновременно Сталин ясно показывал, что не намерен платить по всем счетам, не позволял партиям втягивать СССР в свои действия непосредственно и компрометировать его дипломатию: в случае провала Советский Союз не подвергался прямому риску. Это было вполне понятное поведение, но для его осуществления требовалось, чтобы произошло то глубокое изменение в системе отношений между СССР и коммунистическим движением, которое и было выражено в акте роспуска Коминтерна. Однако во всей этой ситуации, как мы видели, сохранялась весьма значительная доля двусмысленности.

Преобразования в Восточной Европе

Иным было положение в той части Восточной Европы, где в результате войны установилось прямое советское влияние, которому нелегко было противостоять. Но и здесь ситуация не была одинаковой в разных странах. По-разному складывались и отношения СССР с отдельными странами. Политика Москвы заключалась в проведении четкой дифференциации между побежденными странами и страна¬ми-победительницами, несмотря на то что в местных правительствах, и в тех и в других, коммунисты занимали прочные позиции[10]. Бывшие противники, за исключением Болгарии, должны были прежде всего выплачивать репарации. Некоторые страны подверглись военной оккупации, другие нет. Советские войска были довольно быстро выведены из Чехословакии, Югославии и Болгарии (в Финляндию они вообще не входили). Они оставались, хотя и в ограниченном количестве, на территории Румынии, Венгрии и Польши, ко¬торые были с политической точки зрения более нестабильными, к тому же через их территории шел транзит к советским дивизиям, расквартированным в Германии и Австрии. К факторам советского военного и политического присутствия добавлялось и большое экономическое влияние СССР в этом районе, которое было обусловлено рядом причин: распадом системы зависимости от немецкого влияния, которое в предвоенный период носило здесь массированный, если не доминирующий, характер; двойной формой репараций, включавших в себя как поставки в СССР из побежденных стран, так и германские товары, которыми в соответствии с Потсдамским соглашением Советский Союз мог распоряжаться; наконец, началом торгового обмена, связанного во многом с тем, что вся Восточная Европа столкнулась с большими трудностями в первые послевоенные годы в деле получения поставок из каких-либо иных источников, помимо СССР, а также в реализации своей продукции на более традиционных западных рынках[11].

Советское влияние ускорило те социально-политические преобразования в восточноевропейских странах, начало которым было положено /289/ в момент освобождения от фашизма. Влияние же англо-американцев, утвердившееся на Западе Европы, имело противоположный результат: отсюда, как это уже отмечалось, вытекали и различия в проводимой бывшими созниками политике, а также в используемых ими инструментах осуществления своей политики[12]. В первые послевоенные годы коммунистические партии на Востоке, несмотря на поддержку СССР, не получили каких-либо значительных преимуществ по сравнению с теми, какими пользовались умеренные и консервативные силы в остальной части Европы, где утвердились англичане и американцы. Для укрепления своих позиций каждая из этих партий должна была мобилизовать всю свою способность к выработке политических инициатив, которые стали бы ответом на запросы новой действительности, отражали бы те глубокие процессы национального обновления, которые получили развитие во всех странах с момента окончания войны.

В рамках данной книги невозможно провести анализ не только всей послевоенной истории Восточной Европы, но даже той ее весьма существенной части, в какой пути развития этих стран переплетались с Советским Союзом. Тем не менее необходимо напомнить о некоторых значительных фактах. В рассматриваемых странах были проведены глубокие реформы, которые изменили все социальные структуры и политические институты. Многочисленные монархии, сохранившиеся как пережитки прошлого в Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии, Албании, были заменены республиканскими правительствами. Такое изменение в характере государственного строя отвечало духу эпохи, оно являлось частью программных требований всех наиболее радикальных демократических политических течений ряда стран. Последней перешла к республиканской форме правления Румыния, хотя там советское присутствие было наиболее ощутимым. (СССР как держава-победительница осуществил широкую военную оккупацию Румынии, а также получил от нее значительное возмещение за понесенный в ходе войны ущерб.) Широкой поддержкой пользовались и другие реформы, проведенные в первые послевоенные годы правительствами, созданными на базе народных и национальных фронтов, в которых коммунисты играли наиболее активную роль.

Были осуществлены преобразования по следующим трем основным направлениям: аграрные реформы, национализация крупной промышленности, введение планирования экономики. Характер и скорость реализации всех этих нововведений варьировались от страны к стране. Аграрная реформа наиболее широко проводилась в Венгрии и Польше, была осуществлена она и в Чехословакии, Югославии, Албании, Румынии, а также в ограниченном масштабе в Болгарии, где мелкая крестьянская собственность уже преобладала. Распределение земли было проведено на основе скорее политических, чем экономических соображений: маленькими участками земля была роздана множеству крестьянских семей, явно чтобы удовлетворить желание /290/ владеть землей как можно большего числа людей; возможность ведения на этих участках эффективного крепкого хозяйства во внимание не принималась[13]. В результате в Восточной Европе была уничтожена крупная земельная собственность и повсеместное распространение получило мелкое крестьянское хозяйство. Национализация промышленности и финансовых учреждений проводилась первопачально в странах, которые были союзниками СССР в войне, а в странах — бывших противниках значительно позже (за исключением Венгрии)[14]; она не затронула большое число мелких и средних частных предприятий и в то же время дала государству возможность контролировать экономическую жизнь. Что касается идеи планирования, то она была широко распространена среди экономистов Восточной Европы и «не только среди левых кругов»[15], что имело также определенные последствия: введение планирования вовсе не обязательно исходило прямо из Москвы, хотя сама эта идея развилась не без влияния опыта СССР на экономическую мысль послевоенной эпохи. В большей части стран исходным пунктом планирования были краткосрочные планы (на 2–3 года), направленные на восстановление народного хозяйства; исключение составляла только Югославия, где составлялись гораздо более амбициозные планы.

На всех этих реформах, особенно в первый период их реализации, лежал сильный отпечаток национальной специфики; они отражали также демократические и социалистические тенденции. Только небольшая часть той земли, которую распределяли между крестьянами в Чехословакии и Польше, была отобрана у крупных собственников; все остальные земельные угодья приходились на территории, отторгнутые у немцев (в одном случае в Судетах, в другом — в Пруссии и на западных землях Польши). В Югославии национализация была осуществлена в основном путем конфискации имущества бывших оккупантов и коллаборационистов. В Польше и Чехословакии этот процесс также начинался с аналогичных мероприятий. Он приобрел более широкие масштабы лишь позднее: в Польше это произошло прежде всего под влиянием объективно существовавшего положения вещей — большая часть предприятий была покинута или потеряна бывшими владельцами еще во время войны, будь то собственники-немцы или лица других национальностей; в Чехословакии экспроприация проводилась уже в ходе непосредственной острой борьбы за социалистическое преобразование общества[16]. Национальные или даже откровенно националистические акценты, явно антинемецкие, были характерны для политики новых правительств и часто составляли основные движущие мотивы их действий. Эти черты особенно ясно проявились в тех странах, которые пережили гитлеровское вторжение. «Польша навсегда вернулась на древние земли Пястов[i]», — заявлял польский политический деятель Гомулка в ответ /291/ на протесты в Германии и в Соединенных Штатах против новой границы по рекам Одер–Нейсе; он без колебаний вступал в спор по этому поводу также и с немецкими коммунистами[17].

Несмотря на общий для всех стран фактор советского влияния, в политической ситуации каждой из них сохранялись специфические особенности. Внутри национальных границ отдельных стран происходили резкие столкновения различных политических сил, что было характерной чертой переживаемого переходного периода; но и эта общая тенденция проявлялась далеко не одинаково. Различались прежде всего внешние формы этих столкновений. Они носили типично парламентарный характер в Чехословакии и Венгрии, где прошли законные выборы (коммунисты получили 38% голосов в первой стране и 17% голосов во второй). В Польше они вылились в настоящую гражданскую войну, в которой за первые два послевоенных года только среди сторонников правительства погибло 15 тыс. человек[18]. В Румынии и Болгарии борьба велась традиционными «балканскими» методами: в качестве основных рычагов управления государством без всяких предрассудков использовались не избирательные урны, а вооруженные силы, направляемые против политических противников. Уже эти резкие различия не позволяют рассматривать Восточную Европу как нечто однородное или тем более нечто совершенно отдельное от всего остального континента: между послевоенной Чехословакией и Францией было гораздо больше общего, чем между Чехословакией и Югославией или Болгарией.

Разумеется, нельзя пренебрегать такими общими для всей этой группы стран явлениями, как советская гегемония и проникновение. Коммунисты повсюду (даже в Финляндии) находились в составе правительств, занимая гам весьма влиятельные позиции, но, за исключением Югославии и Албании, они получили доступ к власти в составе широкой коалиции политических сил. Коммунисты во всех странах в период непосредственно после окончания войны имели наиболее конкретную и динамичную программу, способную получить самую широкую поддержку[19]. Даже там, где они явно находились в меньшинстве, как, например, в Польше, им удавалось играть роль движущей силы тех коллективных действий, которых оказалось достаточно для того, чтобы нейтрализовать, если не полностью подавить, враждебные политические силы[20]. Результаты были просто отличными. Преодолевая тысячи трудностей, восстановление экономики взяло хороший старт: инфляция была побеждена; заводы начали работать; уровень жизни приближался к довоенным стандартам, при этом обеспечивалась большая социальная справедливость. Один историк, относящийся весьма критически к общему направлению эволюции этих стран, характеризовал период первых послевоенных лет как время достойной всяческой похвалы «национальной работы», «общего возрождения, которое шло в направлении прогресса, указанном самой жизнью». Так же вспоминала всегда об этих годах и большая часть активных участников событий[21]. /292/

Споры о «народной демократии»

Преобразования, которые происходили на Востоке Европы, отличались от того, что было сделано в Советской России в результате революции. Даже экономика организована была на смешанной основе и представляла собой нечто совершенно невиданное (аналогии, которые проводятся с периодом нэпа в России, весьма поверхностны). Смущение и беспокойство испытывали не только сторонние наблюдатели; у самих творцов событий осознание новизны проводимого эксперимента вызывало сложные чувства. Все ведущие представители компартий — поляк Гомулка, чех Готвальд, венгр Ракоши, болгарин Димитров —говорили в своих выступлениях о «новом пути», «национальном пути» к социализму; время от времени указывалось, что это путь специфически польский, чехословацкий, венгерский и т. д. Те же самые выражения использовались коммунистами в Италии, Франции, Германии[22]. Говорилось о «другом пути», что в сложившихся обстоятельствах означало, и часто это ясно давали понять, выбор дороги, отличающейся от той, какой шел СССР. Димитров, лидер распущенного Интернационала, которого Сталин задержал в Москве более чем на год после освобождения Болгарии, провозгласил, что в новых исторических условиях более не нужна «диктатура пролетариата». Гомулка даже отрицал пригодность системы Советов как «формы осуществления власти»[23]. Эти утверждения не сопровождались анализом первоначального содержания этих понятий, какое они имели в ленинской терминологии и в первый период большевистской революции, в ходе которой они и родились. Имелась в виду не столько ревизия теоретических положений, сколько отказ или существенные коррективы конкретного исторического содержания этих понятий, какое они приобрели в условиях сталинского Советского Союза. Это было отражением тех новых черт, которые многие коммунистические партии приобрели в ходе антифашистской борьбы и которые находили выражение во многих формах. Но наряду с признаками нового в каждой из партий имелись проявления непонимания ситуации и скептицизма, склонность сводить все к тактическим маневрам; эти ограниченные толкования событий подвергались критике, с ними велась борьба[24].

В первый момент со стороны СССР не последовало открытых возражений. Сама синхронность отмеченных выступлений показывает, что их в большей или меньшей степени одобряли советские руководители и сам Сталин. В отдельных случаях — чехословацком, немецком, венгерском, — как выяснялось, были проведены специальные консультации с Москвой[25]. Даже советская печать поместила некоторые новаторские высказывания руководителей коммунистических партий Восточной Европы (например, выступление Димитрова). В отличие от Соединенных Штатов СССР сражался во второй мировой войне и вел борьбу в послевоенном мире не ради утверждения своих универсальных ценностей и концепций, но во имя более общих /293/ идеалов демократической идеологии, которые были едиными для всей антифашистской коалиции. Сталин лелеял мечту, которую, казалось, разделяли с ним последователи левых сил в Западной Европе, о том, что социализм утвердится и в тех странах, куда не дошли советские войска, пусть даже в форме, неизбежно отличной от советской; он выражал эту мысль в частной беседе с английскими лейбористами, успех которых на послевоенных выборах произвел на Сталина сильное впечатление[26]. Но у него были по этому поводу и большие сомнения, даже замешательство. В одном из разговоров с англичанином Ласки Сталин объяснял, что у него с Молотовым существуют по этому поводу расхождения — последний более пессимистически смотрит на перспективы развития событий в Западной Европе[27]. Приведенный рассказ интересен не столько как свидетельство возможных разногласий между двумя советскими ответственными деятелями (Молотов мог иметь свое мнение, но не был вправе реально противопоставить его мнению Сталина), сколько в качестве показателя того, что глубокая неуверенность существовала тогда в самых верхних эшелонах советского руководства, начиная с самого Сталина, в отношении перспектив социализма в Европе.

Мы видим также и другие симптомы этой неуверенности. Хотя проблемы эти имели колоссальное значение для всего коммунистического движения, однако ни Сталин, ни какой-либо другой советский руководитель никогда не останавливались в публичных выступлениях на характеристике природы новых государств, которые переживали период становления в странах Восточной Европы, и не анализировали возможность достижения социализма различными путями.

Значительное внимание, однако, в Москве уделяли этим вопросам некоторые ученые, чьи труды не могли быть неизвестны руководителям страны. В их работах подчеркивалась принципиальная новизна восточноевропейского опыта; они проводили различие между теми явлениями, которые были характерны для этих стран, и общим процессом широкого распространения государственного капитализма в послевоенном мире, хотя указывалось и на связь между этими феноменами (национализированные предприятия в Восточной Европе были в первый момент определены как «государственно-капиталистические»[28]).

Экономист Варга был первым, кто еще в 1946 г. начал называть «демократиями нового типа» такие страны, как Польша, Болгария, Югославия, Чехословакия[29]. Кроме того, он определял в своих работах их становление как «неизвестный до этого в истории человечества путь развития», как нечто такое, «чего ни Ленин, ни Маркс не предвидели». Он исключал их трактовку как «диктатуру пролетариата»: вместо того чтобы быть уничтоженным, старое государство подвергается перестройке, сохраняя «внешне форму парламентской демократии». Варга подчеркнул смешанный характер их экономики. Все же определенное замешательство и неуверенность проявлялись /294/ и его исследованиях, в частности в тех недоговоренностях и неопределенности, которые возникали всегда, когда речь шла об отличиях этих государств от советского режима: например, о положении коммунистических партий, которые в «новых демократиях» не обладали монополией на власть, как это было в СССР. Варга долго колебался, прежде чем употребил термин «народная демократия», поскольку этот термин как бы допускал, что демократия, которая была названа «советской», не была народной[30].

Против новых тенденций в коммунистическом движении раздавались и резкие возражения, но исходили они в то время не столько из Москвы, сколько из Белграда. Югославские коммунисты гордились своим успехом, достигнутым в основном их собственными силами; они не могли не замечать и не учитывать специфики своего революционного опыта, тем не менее они не акцентировали на ней внимания: югославские коммунисты с гордостью отмечали все, что сближало их собственную победоносную борьбу с русской революцией. Одними из первых они определили сущность своего государства как «народную демократию», но, не колеблясь, расценивали эту формулу в качестве простого варианта «диктатуры пролетариата» или же «советской демократии». Их народно-освободительные комитеты были похожи на Советы, Народный фронт был не коалицией различных партий, а массовой организацией, чья программа не отличалась от программы коммунистов[31]. Конституция, принятая в 1946 г., явно была вдохновлена советской конституцией 1936 г., в особенности в части решения национального вопроса путем создания федеративной системы[32]. Их первый экономический план был составлен в форме пятилетнего плана индустриализации и развития, который впоследствии был оценен в Советском Союзе как «утопия», но он был так похож на советскую первую пятилетку[33]. Уже в конце войны югославский деятель Джилас говорил Сталину, что правительство его страны является «в полном смысле слова советским по своему типу»; Сталин более сдержанно определил югославский путь как «путь посередине между Францией де Голля и Советским Союзом»[34].

Сама эта идея — быть как можно более похожим на СССР, чтобы «дальше продвинуться» по пути к социализму, — была свойственна в ту эпоху не только югославам. Это их стремление порождало некоторые трения между Белградом и руководящими группами компартий других стран, хотя в самом коммунистическом движении престиж югославов в ту эпоху был высок и уступал только престижу СССР[35]. Представители новой Югославии были склонны упрекать другие партии в том, что они не смогли использовать в той же степени, в какой это удалось югославам, революционные возможности, открывшиеся в ходе антифашистской войны. Было бы ошибкой делать на этом основании вывод, что они были большими сталинистами, чем другие. Никто тогда не мыслил такими категориями. В концепциях югославских коммунистов соединялись идеи Ленина и Сталина, программные положения из эпохи деятельности большевиков и /295/ опыт последующих лет развития советского строя. Вряд ли многие из них были в состоянии, как и кто-либо из коммунистов тех лет, проследить эволюцию этих идей, провести различие между их первоначальным революционным содержанием и тем смыслом, который они приобрели в сталинском Советском Союзе.

Рождение Коминформа

В середине 1947 г. окончательный раскол Европы надвое полностью изменил основные направления политической борьбы в обеих частях континента. В Западной Европе коммунисты в мае месяце были изгнаны из правительственных коалиций, в которых они участвовали начиная с последнего этапа войны.

Крыло социал-демократии, представлявшее ее большинство, дало свое согласие на то, чтобы изолировать коммунистов. В Восточной Европе весной и летом 1947 г. были предприняты жестокие репрессивные меры против наиболее видных руководителей ведущих крестьянских партий, которые составляли основную силу потенциальной оппозиции. Под давлением позорящих обвинений Ференц Надь, венгерский премьер-министр, вынужден был не возвращаться из-за границы, где он временно находился. Болгарский деятель Петков был арестован и приговорен к смерти, причем на процессе обвинения в преступлениях не были доказаны должным образом[36]. Румына Маниу сослали на каторгу. Поляк Миколайчик покинул свою страну, чтобы избежать той же участи.

Но подлинный ответ на «план Маршалла» пришел с Востока только в последней декаде сентября, когда в обстановке особой секретности было проведено в окрестностях Вроцлава в местечке Шкларска Пореба (в Силезии, снова ставшей польской) совещание наиболее авторитетных представителей девяти европейских коммунистических партий: семи правящих партий Восточной Европы (советской, югославской, польской, чехословацкой, венгерской, румынской и болгарской) и двух находящихся в оппозиции партий из Западной Европы (французской и итальянской). Через четыре года после роспуска Коминтерна на этом совещании родилась новая международная коммунистическая организациям Информационное бюро коммунистических и рабочих партий, более известное на Западе под сокращенным неофициальным, но широко употребляемым названием Коминформ.

Хотя организаторами совещания выступали поляки, инициатива его проведения принадлежала советскому руководству, то есть Сталину. Итальянцы и французы были приглашены в последний момент и даже не знали, что их ожидает[37]. Какие-то предварительные консультации заинтересованных сторон, видимо, проводились; возможно, они состоялись до встречи и наверняка велись в ее ходе за кулисами, но к участию в них привлекались главным образом восточноевропейские партии: все их делегаты были уже на месте к моменту прибытия /296/ итальянцев и французов[38]. Активное участие в этой подготовительной работе принимали компартии СССР и Югославии: именно Югославии мы обязаны большей частью информации о содержании этой работы, но достоверность их сведений не была никогда подтверждена на каком-либо коллективном обсуждении всех этих событий. Воссоздание международного органа коммунистических партий предполагалось югославами еще в 1945 г. (а затем еще раз в 1946 г.). Сталин относился к этой идее одобрительно, но предпочитал выжидать[39]. «План Маршалла» и необходимость выработки какой-то политической структуры для организационного оформления обширной зоны своего влияния побудили его решиться на ускорение хода событий. Непосредственно в процессе предварительных консультаций в самой Шкларска Пореба основными поборниками создания новой организации выступали советские и югославские представители, в то время как поляки отнеслись к этой идее холодно, а чехословаки вели себя уклончиво. Когда речь зашла о выборе местонахождения Информационного бюро, Сталин склонялся к размещению его в Белграде, а не в Праге[40].

Совещание проходило с 22 по 27 сентября и практически было разделено на два этапа. В ходе первого выступили представители всеx партий[I]; началась его работа с речи советского деятеля Маленкова; в выступлениях были изложены оценки политической ситуации, сообщено о достигнутых успехах, о трудностях, с которыми пришлось столкнуться, об организационной работе по укреплению соответствующих организаций. Выступления были очень разными по своему характеру, в них проявлялась неоднозначность путей, по которым шли и намеревались и далее идти различные партии; идея о том, что все должны перестроиться в соответствии с унифицированной моделью, даже не выдвигалась.

Венгерский представитель Реваи заметил, что в восточноевропейских компартиях есть две тенденции в определении политической линии: в соответствии с одной из них, это относится главным образом к полякам и чехословакам, считалась желательной широкая коалиция между многочисленными политическими силами; вторая заключалась в стремлении обеспечить абсолютное господство коммунистической партии[41]. Это замечание носит обобщенный характер, а поэтому лишь кратко резюмирует позиции (использованные в действительности в ходе дискуссий выражения не были столь ясными и отчетливыми).

На первом этапе совещания среди прочих выделялся доклад югославского представителя Карделя — это был блестящий анализ революционного опыта его народа в ходе войны. Если коммунисты вышли из боев единственными победителями, говорил Кардель, то /297/ это произошло не в результате «случайности» или «особенно благоприятных условий»; такое стало возможным благодаря политической линии, которая доказала свою правильность; суть ее — вооруженная борьба, опора на народные массы, а не на альянс с другими партиями, уничтожение старого государственного аппарата и создание нового государства прямо во время партизанской войны. Именно потому, что такая ориентация была избрана еще в период боевых действий, югославские коммунисты смогли ясно видеть различие между великими державами антифашистской коалиции; они не ставили их в один ряд и понимали, что «братский союз Москва–Белград составляет опору, естественную гарантию нашей независимости». Здесь впервые была начата открытая полемика. Югославы, говорил Кардель, «без затруднений преодолели влияние определенных оппортунистических тенденций, которые дали себя знать в последний период войны», когда другие партии поверили даже, что наступает «период мирной парламентарной эволюции империализма», хотя в действительности с приближением периода нового кризиса капиталистической системы наиболее реакционные силы ждут первого удобного случая, чтобы перейти в наступление. «Ошибочным и опасным» было бы полагать, что какое-либо правительство с участием коммунистов могло бы воплотить «некую новую народную демократию»; ошибкой было бы думать также, что может существовать «старая форма парламентарной демократии с новым содержанием», на самом деле следует говорить о «специфической форме советской демократии»[42].

Второй, более полемический этап работы совещания начался 25 сентября со знаменитого доклада советского представителя Жданова «О международном положении»[III]. Он представлял собой идеологическую платформу, на основе которой руководители СССР готовились сражаться в «холодной войне»; они призывали и другие коммунистические партии присоединиться к ним. Мир, по Жданову, разделился теперь на два лагеря: один из них — «империалистический и антидемократический», во главе которого стоят Соединенные Штаты, второй — «антиимпериалистический и демократический», имеющий своей «опорой» Советский Союз. Задачей первого является «подготовка к новой империалистической войне» в целях «борьбы против социализма и демократии»; второй лагерь, таким образом, должен вступить в битву за «сохранение прочного демократического мира». В этом деле «ведущая роль принадлежит Советскому Союзу и его внешней политике». Из анализа положения, проведенного /298/ Ждановым, вытекала необходимость для каждого решиться на выбор и присоединиться к тому или другому лагерю. Он объявил «доктрину Трумэна» и «план Маршалла» «выражением единой политической линии», нацеленной на «установление широкого господства американского империализма»; роль более слабых капиталистических государств оценивалась как положение ничтожных вассалов. У европейских народов должно, следовательно, существовать «неуклонное стремление к сопротивлению»; на европейские коммунистические партии возлагалась особая «историческая задача встать во главе сопротивления» и «принять в свои руки знамя защиты национальной независимости»[43]. Для того чтобы понять, насколько поворотным в подлинном смысле этого слова был характер речи Жданова, необходимо учесть, что всего несколькими неделями ранее коммунисты объявили разделение мира на враждебные блоки изобретением «реакционных кругов», с этим разделением необходимо бороться и разоблачать его; теперь же, напротив, сам Жданов говорил об этом как о безусловном факте; такое разделение делало, по его оценке, невозможным какой-либо нейтралитет или даже просто колебание[44].

В то время доклад Жданова был опубликован не полностью: значительная его часть вошла в текст официальной резолюции, принятой совещанием. Другая часть выступления осталась секретной, так же как и содержание всей дискуссии, последовавшей за этой речью. В ней содержалась резкая критика французских и итальянских коммунистов. Тех и других Жданов обвинял в том, что они не выступили против американского нажима, целью которого было изгнание представителей компартий из правительств, а также в том, что их отношение к «плану Маршалла» было слишком одобрительным; они как бы опасались выступать в своих странах противниками американских кредитов. Как те, так и другие (хотя по этому поводу порицания заслужили также и не названные конкретно многие иные партии) слишком уж старались подчеркивать свою независимость от Москвы, вместо того чтобы декларировать ясную и честную поддержку Советского Союза[45].

Те же критические замечания, включая последний пункт, высказывали и югославы, к тому же в еще более категорических выражениях: Кардель адресовал их итальянцам, Джилас — французам. Кардель говорил о «сползании» к «оппортунизму» и «парламентаризму», которое, помимо непростительного случая с французами и итальянцами, охватило и другие партии — в их поведении сквозит ослепление теми же иллюзиями, которые в период после первой мировой войны подорвали способность социал-демократии выступить в поддержку революционного движения. По его мнению, можно было провести аналогию между двумя ситуациями; итальянцы и французы не смогли воспользоваться возможностью для вооруженного антифашистского восстания, открывшейся в результате действий антифашистского Сопротивления. Они приняли участие в правительственных коалициях, не пытаясь даже использовать их для захвата /299/ ключевых позиций в своих странах. Излишняя осторожность, опасения попасться на провокацию привели их в западню страха. Пример Греции, приведенный ими в их толковании, не выглядел убедительно. Напротив. В речи Кардель хотя и говорил, что никто не хочет советовать другим партиям идти тем же путем, но утверждал, что положение в Греции все же лучше, чем в Италии и Франции, так как в первой из названных стран «коммунисты находятся в наступлении»; было бы хорошо, если бы это можно было сказать и о других двух странах. Джилас повторил те же аргументы[46].

Многие из присутствующих присоединились к критике; некоторые поддержали ее, присовокупив гордые похвалы в свой собственный адрес, как это сделали румынская деятельница Паукер и венгр Фаркаш; другие — поляк Гомулка и чехословацкий представитель Сланский — выступили сдержанно. Но никто из них не имел такого престижа, как югославские и советские руководители. Хотя итальянцы и французы согласились признать свои «ошибки», Жданов, подводя итоги дискуссии, прямо заявил, что эти две партии не могут ограничиться небольшим исправлением своей ориентации, они должны провести «радикальный пересмотр» своей «политической линии»[47].

Так или иначе, в итоговой резолюции не было сказано ни слова критики в отношении итальянцев и французов. Но несмотря на это, дебаты в Шкларска Пореба ознаменовали собой начало нового перио¬да в развитии европейского коммунистического движения. В переломный момент «холодной войны» оно следовало воле Сталина, который до мелочей направлял его деятельность, стремясь дать ответ на американский вызов. Он принял в целом правила игры, которые ему навязывали новые противники. На «холодную войну» он отвечал «холодной войной». Была воспринята логика фронтального столкновения. Во имя ее в жертву приносились даже соображения о возможности будущего распространения в мире идей социализма и коммунизма. Для Сталина задачей первоочередной важности была консолидация блока сторонников для борьбы с противостоящим блоком даже ценой изоляции коммунистического движения непосредственно в сфере советского влияния. За пределами ее границ коммунистические партии были для Сталина тем, что на военном языке называется «отрядами дальнего прикрытия». Призывая не «недооценивать своих сил» и «не переоценивать сил противника»[48], Жданов одновременно нанес удар по всей политике союзов, которые коммунисты стремились создавать. Эта политика, сказал он, не может быть такой же точно, какой она была в борьбе с фашизмом. По мнению Жданова, не следовало бояться потерять союзников, не надо и искать их обязательно в среде традиционных левых сил. Например, неверным было бы считать, что социалисты осуществляют политику, близкую линии коммунистов; напротив, они могут оказаться более реакционными, чем сама буржуазия, и могут поэтому стать главными врагами, против которых следует «сконцентрировать огонь»[49].

Действительно, различные западноевропейские социал-демократические /300/ партии несут тяжелую ответственность за раскол Европы. Но Жданов не ограничился критикой (пусть даже весьма острой) их политики. Он произвел эксгумацию установок, типичных для Коминтерна в период конца 20-х–начала 30-х гг., то есть времени, предшествующего повороту к политике Народного фронта. Это была не единственная аналогия с тем периодом. Во всем, что касалось характеристики противника, исчез реальный внимательный анализ подлинных противоречий, он уступил место чисто пропагандистским клише: Жданов говорил о «фашизации внутренней политической жизни в Соединенных Штатах Америки» и предсказывал наступление в этой стране «неизбежного экономического кризиса»[50].

На совещании в Польше Жданов и Маленков, представлявшие СССР и Сталина, играли первостепенную роль. Они, однако, понимали, что необходимо иметь союзников, и нашли их главным образом и югославских делегатах. Атака на итальянцев и французов была заранее согласована между ними[51]. В заключительном коммюнике югославы были названы первыми, и речь Карделя была опубликована Советской печатью первой среди выступлений всех других участников Совещания[52]. В более поздний период белградские руководители будут каяться в таком поведении и, что гораздо важнее, сумеют извлечь из этих событий полезный урок, который сыграет большую роль при поиске основы новых взаимоотношений внутри международного коммунистического движения. Но при оценке ситуации 1947 г. нельзя удовлетвориться гипотезой, что ход совещания был результатом «дьявольских махинаций» Сталина, имевшего якобы своей целью посеять враждебность между югославами и другими участниками[53]. Как бы ни сказалась здесь игра Сталина, объяснения такого рода являются упрощенческими: сами югославы позже признавали, что «не понадобилось много слов, чтобы уговорить их согласиться» принять отведенную им роль[54]. При более беспристрастном рассмотрении учредительное совещание Коминформа предстает совместным делом, Осуществленным в условиях согласованной советско-югославской гегемонии. Несмотря на соблюдение видимости равенства между представленными партиями, сами советские представители действовали так, будто они прежде всего признают необходимость участия югославов в руководстве движением наравне с советскими коммунистами, хотя это не исключало и того, что не все руководящие роли будут поделены с ними.

Двумя неделями позже были подготовлены все заключительные сообщения и документы совещания. Партии, направившие своих представителей в Польшу, приняли решение создать Информационное бюро для «обмена опытом и в случае необходимости координации своих действий на основе добровольного свободного согласования позиций», что должно было положить конец «негативным явлениям, связанным с отсутствием контактов между партиями»[55]. Что же представлял собой Коминформ? Воссоздание Интернационала? Некоторые из активных участников событий, как, например, руководители /301/ итальянских коммунистов, это отрицают; отрицал это и Сталин в своей беседе с лейбористским депутатом из Англии Зиллиакусом[56]. Действительно, имелась значительная разница между новой организацией и распущенным Коминтерном. Ее участники, а среди них были только европейские партии, представляли лишь меньшинство коммунистических партий мира; они были отобраны в соответствии с критериями, о которых можно судить в свете более широкой советской политики, но которые никогда не были названы и объяснены публично и не обсуждались в приватном порядке, так что о них можно лишь догадываться. Те партии, которые не были включены в организацию, не протестовали, но некоторые из них испытывали скрытую досаду[57]. Приглашенными оказались только две компартии, действующие за пределами Восточной Европы, — французская и итальянская, — обе они подверглись критике: это были не только наиболее влиятельные партии, но именно те, которым политика антифашистского единства принесла наибольшие успехи. Хотя Коминформ стремился представить себя организацией, существенно отличающейся от Коминтерна, но, выступая с критикой западноевропейских компартий, он действовал совершенно аналогичным образом. Однако Коминтерн в свое время был создан в качестве единой мировой революционной партии, по отношению к которой национальные организации коммунистов отдельных стран выступали как простые «секции»; таким образом, он имел для своих действий идеологическое оправдание, которого Коминформ был лишен. Новая организация поэтому с самого момента своего рождения действовала под знаком фатальной раздвоенности.

Ликвидация антифашистских единых фронтов

Изменение политической линии не замедлило проявиться; особенно сильно сказалось оно на положении в восточноевропейских странах. В первую очередь процесс этот затронул отношения между коммунистами и социалистами. В предшествующий период в тех и других партиях довольно широко распространились снискавшие себе многочисленных сторонников идеи о том, что их сотрудничество времен войны и первых послевоенных лет может стать первым шагом на пути к будущему объединению, а следовательно, и к преодолению со временем исторического раскола европейского рабочего движения. Единственный пример слияния в единую организацию этих партий имелся в советской оккупационной зоне Германии; оно произошло весной 1946 г. Хотя в этом деле была проявлена излишняя поспешность, которая принесла больше вреда, чем пользы, само объединение проходило на основе относительного равенства сторон и вызывало, по словам одного из участников событий, испытавшего затем чувство разочарования, «подлинный и искренний энтузиазм»[58]. Решающее значение имели воспоминания о том, какую трагическую роль сыграл раскол между коммунистами и социалистами в приходе /302/ Гитлера к власти. После же учреждения Коминформа в странах народной демократии, где обе партии продолжали существовать раздельно, события стали развиваться совершенно иным образом.

Начало положили румыны, которые в наступившем 1948 г. немедленно осуществили объединение партий самым грубым авторитарным методом. В течение нескольких последующих месяцев та же самая схема была воспроизведена во всех других странах: в Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Польше. Подлинные предпосылки объединения двух политических движений повсюду еще не созрели.

Напротив, существовало сильное сопротивление объединению со стороны некоторых, часто многочисленных, групп социалистов, даже тех, которые были готовы к сотрудничеству с коммунистами. Их аргументы не были лишены основательности. Польский деятель социалистического движения Осубка-Моравский, который был первым председателем Временного правительства в Люблине, указывал на возможные негативные последствия поспешного решения для взаимоотношений между коммунистами и социалистами (или, как он выразился, для «единого фронта») в международном масштабе[59]. Возражения такого рода повсюду отметались с резкой категоричностью. Происходившее создание единых партий не было, таким образом, подлинным объединением; оно представляло собой скорее простое и насильственное поглощение коммунистическими партиями старых социалистических партий, по большей части сопротивлявшихся этому процессу. Как и предвидел Осубка-Моравский, эти события лишь углубили, а не уменьшили раскол в европейском рабочем движении, поскольку к прежним противоречиям были добавлены новые основания для обид и разрыва связей, что могло проявиться открыто повсюду за пределами сферы советского влияния.

Создание Коминформа наложило свой отпечаток на развитие положения в Чехословакии. Проба сил между правым и левым крылом Национального фронта произошла в Праге в конце 1947 — начале 1948 г. Представители умеренных партий легкомысленно подтолкнули события, взяв на себя инициативу и спровоцировав правительственный кризис. Они надеялись, что коммунисты будут побеждены и потеряют свое влияние. Сражение в Праге было проведено и выиграно без прямого участия Советского Союза, хотя он и следил пристально за развитием кризиса и был готов вмешаться. Сильная коммунистическая партия одержала верх над своими противниками благодаря трем факторам: способности мобилизовать и вывести на площади массы трудящихся, которые активно поддерживали радикальную программу социальных преобразований; установлению контроля над такими фундаментальными инструментами государственной власти, как полиция и армия, соблюдавшими по меньшей мере благожелательный нейтралитет; поддержке, полученной, хотя и не без сопротивления, от социалистов, которые считали необходимым уважать букву, если не дух, конституциональной законности. Ситуация становилась все более напряженной, /303/ но в последние дни февраля 1948 г. кризис был преодолен[60]. Широкое участие народа в этих событиях делает необоснованным утверждение о том, что это был переворот, а такие утверждения встречаются до сих пор. Этого не забыли даже те из участников событий, которые испытали разочарование.

«Февраль 1948 г. был нашей революцией, нашим Октябрем 1917 г., — рассказывал один из них много позднее. — Мы жили в те дни... без сна, перенося лишения, отдаваясь делу всем своим сердцем... Для нас это была революция молодых...»

«Результаты столкновения сил мы восприняли с неподдельным энтузиазмом, — добавляет другой. — Мы пойдем вперед все быстрее, больше не будет саботажа... Вперед гигантскими шагами к более справедливому обществу»[61].

Но критика, прозвучавшая в Шкларска Пореба, хотя направленная против французов и итальянцев, относилась также и к чехословакам, к их пристрастию к парламентской демократии. В соответствии с новыми установками Коминформа чехословацкие коммунисты после февраля 1948 г. быстро свернули в стране все формы конституциональной активности. Были уничтожены политические партии, входившие ранее в коалицию Национального фронта, поглощена социалистическая партия, подвергнуты жестоким репрессиям политические противники. Все то, что отличало политическую жизнь Чехословакии, с ее глубокими демократическими традициями, от других восточноевропейских стран, перечеркивалось; ситуация развивалась в сторону все большего единообразия.

Последствия поворота в политике наложили свой отпечаток и на события в Москве. Летом 1947 г. была начата публичная полемика вокруг работ Варги и других ученых, исследовавших послевоенную мировую экономику. Вскоре после образования Коминформа первые удары критики были сочтены излишне «либеральными», они уступили место убийственным обвинениям, которые привели к закрытию Института мирового хозяйства и мировой политики, где Варга был директором[62]. Претензии к экономистам касались именно высказываний о природе и месте государств народной демократии: их осуждали в основном за попытки останавливаться на характеристике своеобразия развития освобожденных стран, отличавшего их от СССР, в то время как следовало подчеркивать то, что отделяет хозяйство стран Восточной Европы от экономики капиталистических стран и приближает к другой системе — социалистической, основополагающую близость их пути и пути Советского Союза[63]. Эта полемика переросла в широкую критику, которая велась с позиций, изложенных Ждановым на учредительной конференции Коминформа.

Варгу и его коллег обвиняли также в том, что они преувеличивают значение и возможности вмешательства буржуазного государства в экономику, в том, что они не осветили в достаточной степени «загнивание» капитализма, создавали о нем «апологетическое» представление, кризис экономики капитализма отодвигали на более отдаленные годы[64]. В ходе этой полемики на свет были извлечены /304/ положения Сталина, выдвинутые много лет назад, в разгар знаменитого кризиса мировой экономики 1929 г. или же непосредственно после него; вновь стали говорить о так называемом третьем этапе общего кризиса капитализма, возвращаясь, таким образом, к теоретическим установкам, которые в истории СССР и Коминтерна были тесно связаны с тем, что предшествовало политике Народного фронта, то есть с периодом, когда социал-демократов называли «социал-фашистами», а атаки велись прежде всего против промежуточных политических сил[65].

Контратака Сталина американской политике еще более углубила раскол Европы и всего мира. Соединенные Штаты разорвали старые антифашистские союзы. В ответ СССР отнюдь не стал защищать их, напротив, он уничтожал их. Такова была логика «холодной войны». И те, и другие прежде всего сосредоточились на поддержании контроля над своими сферами влияния. От стран, сблизившихся с Москвой, советское руководство требовало создания системы, как можно более схожей с ее собственной. Но для достижения этой цели создания Коминформа было явно недостаточно. Требовались более сильные меры.

Следует спросить: был ли такой ответ на наступление Соединенных Штатов наиболее адекватной реакцией; были ли те симпатии и те нейтральные силы, пожалуй, даже доброжелательные нейтральные силы, на которые СССР и коммунисты могли бы рассчитывать, столь незначительными, что не оставалось возможности избрать иной путь? Другие альтернативные варианты политики остались лишь гипотетической возможностью. По своей собственной инициативе СССР изолировал себя, вызвав этим полное ошеломление и растерянность широких кругов общественности, которая смотрела на Москву с интересом и благожелательностью, особенно во время войны. Два фактора сделали невозможным для Сталина следовать иной дорогой или даже представить этот иной путь. Первый — военное и политическое господство, полученное СССР в Восточной Европе в результате победы; но так как оно не дополнялось реальным влиянием ни в идеологической, ни в культурной, ни в экономической областях, в распоряжении СССР находились лишь наиболее грубые инструменты контроля. Второй фактор, как это уже бывало не раз в прошлом, — особенность внутреннего положения в сталинском Советском Союзе[66]. Именно к ней-то мы и должны обратиться теперь. /305/


Примечания

1. А. В. Ulam. Op. cit., p. 574–575, 623.

2. И. В. Сталин. Соч., т. 16, с. 42–43.

3. Luigi Longo. Opinione sulla Cina. Dalle polemiche sul revisionismo al dopo-Mao. Milano, 1973, p. 196. Когда эта книга была еще в рукописи, Лонго в разговоре с автором дополнил свое сообщение.

4. Это заявление, которое делалось несколько раз в послевоенные годы, воспроизводило знаменитую декларацию М.Тореза, с которой он выступил в 1936 г. См. Loris Gallico. Storia del partito comunista francese. Milano, 1973, p. 128, 232–233.

5. J.R. Starobin. American Communism Crisis. 1943–1957, p. 73–75. По вопросу о внутрипартийных дебатах в Компартии США см. J.R. Starobin. Op. cit., p. 51–71,

6. J. R. Starobin. Op. cit., p. 78–83. Речь идет о статье: Jacques Duclos. A propos de la dissolution du P. C. A. —«Cahiers du communisme», 1945, № 6.

7. P.Spriano. Storia del Partito comunista italiano. Torino, v. 5, p. 386–391; P. Togliatti. Problemi del movimento operaio internazionale, p. 258–259. Недвусмысленные оговорки по поводу данной формулировки делались в Москве в беседах с автором данной книги еще и в середине 60-х гг.

8. А. Solaro. Storia del Partito comunista greco. Milano, 1973, p. 133–134. Те же утверждения можно найти в: Протоколы VII пленума ЦК Компартии Греции (14–18 мая 1950 г.), составленном для внутреннего пользования, с. 17, 26–28, 48.

9. M.Gilas. Op. cit., p. 137, 186, 187.

10. Данное различие будет проведено в последний раз Ждановым в его речи на со¬вещании, созванном для создания Коминформа. См. A. Zdanov. Op. cit., p. 34.

11. Помимо уже вышедших из печати исследований, касающихся данного вопроса, для оценки хода развития экономики восточноевропейских стран нами использованы материалы еще не опубликованной работы, которые были предоставлены любезно ее автором: Wlodzimierz Brus. Post-War Reconstruction and Socio-economic Transformation in Eastern Europe. Oxford.

12. Antonio Gambino. Le conseguenze delia seconda guerra mondiale. L'Europa da Yalta a Praga. Bari, 1972, p. 81.

13. Интересные моменты отмечены в исследовании: В. С. Парсаданов. Политическая борьба в крестьянском движении Польши. 1944–1949. — «Вопросы истории», 1972, № 2, с. 45.

14. Сравнительная таблица в W. Brus. Op. cit., p. 40.

15. Ibid., p. 49.

16. Г. П. Мурашко. Национализация основных средств производства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы в 1944–1948 годах. — «Вопросы истории», 1974, № 11, с. 84–94; Brucha Norton. Correlazione fra le linee di sviluppo economico e linee di sviluppo politico. Polonia e Romania 1944–1970. Torino, 1971, p. 14.

17. Wladyslaw Gomulka. Siamo tornati sulle terre antiche dei Piast. Milano, 1947, p. 3, 7, 12.

18. См. выступление Гомулки на совещании, созванном для создания Коминформа, в: Pour une paix durable, pour une democratie populaire, 10 novembre 1947. (Это название официального органа, издававшегося Коминформом. Начиная со второй половины февраля 1948 г. он стал выходить и на итальянском языке с титулом: Per una расе stabile, per una democrazia populare. Здесь и далее цитаты из этих публикаций будут приводиться после сокращенного их названия: PPDPDP и PPSPDP соответственно.) Совершенно иные цифровые данные о количестве погибших в гражданской войне в Польше приводятся в: Zbigniew К. Brzezinski. The Soviet Bloc. Unity and conflict. Cambridge, 1971, p. 8. Они получены из других источников.

19. F.Fejto. Storia delle democrazie popolari, v. 1, p. 104–106; Jiri Pelikan. S'ils me tuent.., Paris, 1975, p. 57.

20. По этому вопросу интересные цитаты из трудов польских историков приводятся в работе: B.Norton. Op. cit., p. 11–12.

21. F.Fejto. Storia delle democrazie popolari, v. I, p. 166–167. Среди многочисленных личных свидетельств см. также рассказ польского очевидца, появившийся на страницах молодежной газеты: Po prostu (1956). К. A. Jelenski. La realta dell ottobre polacco. Milano, 1961, p. 32–33.

22. См. обширную антологию этих речей в: Rinascita, 1947, № 7, p. 193–195; № 8, p. 225–229. Их анализ см. в: Zbigniew К. Brzezinski. Op. cit., p. 26–29.

23. Rinascita, 1947, № 7, p. 194; № 8, p. 229.

24. Wolfgang Leonhard. Child of Revolution. London, 1957, p. 347–350. Статья Реваи в: PPDPDP, 15 decembre 1947; J.Pelikan. Op. cit., p. 58–59. Относительно Венгрии см. также подборку воспоминаний в: Освобождение Венгрии от фашизма. — «Новая и новейшая история», 1965, № 3, с. 95–107.

25. Статью Карела Каплана см. в: Panorama, 26 aprile 1977, p. 176; W. Leonhard. Op. cit., p. 347–349; Lilly Marcou. Le Kominform. Le communisme de guerre froide. Paris, 1977, p. 41. (Как видно из содержания двух последних источников, в рассматриваемый период контакты и связи были частыми и устойчивыми, и в них просто не могли не затрагиваться вопросы такой важности.)

26. Статью К. Каплана см. в: Panorama, 26 aprile 1977, p. 174–176. M. Gilas. Op. cit., p. 120. О том, какое внимание было оказано советскими руководителями английеким лейбористам, можно судить также по: A. Zdanov. Op. cit., pi 23; Георгий Димитров. Избр. произв., М., 1957, т. 2, с. 253.

27. Статью К. Каплана см. в: Panorama, 26 aprile 1977, p. 176–177.

28. Е.Варга. Указ. соч., с. 291.

29. Там же, с. 14.

30. Обобщение и оценка всего хода дебатов и их развития в последующее время содержатся в работе: H. Gordon Skilling. «People's Democracy» in Soviet Theory, — «Soviet Studies», v. 3, № 1, p. 16–33 e № 2, p. 131–149. Здесь же имеется основная библиография по данному вопросу. Можно добавить ряд работ, относящихся к рассматриваемому периоду: Temps nouveaux, 1946, № 10, p. 8.

31. См. статью Карделя в: PPDPDP, 10 novembre 1947; а также: S. Clissold. Yugoslavia and the Soviet Union. 1939–1973. A Documentary Survey. London, 1975, p. 166–167.

32. Статья Б. Зихлера в: PPDPDP, 15 decembre 1947.

33. V. Dedijer. Tito contra Mosca. Milano, 1953, p. 255.

34. M.Gilas. Op. cit., p. 120.

35. E. Kardelj. On People's Democracy in Jugoslavia; Zbigniev K. Brzezinski. Op. cit., p. 38; Eugenio Reale. Nascita del Cominform. Milano, 1958, p. 25; M. Gilas. Op. cit., p. 190.

36. Сравни отчет: Le proces Nicolas D. Petkov. Proces-verbaux des seances judiciares. 5–15 aout 1947. Sofia, 1947.

37. E. Reale. Op. cit., p. 16–17; Giorgio Bocca. Palmiro Togliatti. Bari, 1973, p. 478,

38. E. Reale. Op. cit., p. 20.

39. V. Dedijer. Op. cit., p. 265–266.

40. Ibid., p. 270–271; M. Gilas. Op. cit., p. 134–135; Статью К. Каплана см. в Раnоrama, 17 maggio 1977, p. 218. По поводу позиции поляков, и в частности Гомулки, см. Boleslaw Bierut. Polonia democrazia popolare. Roma, 1954, p. 59.

41. L. Marcou. Op. cit., p. 52–53.

42. Статья Карделя в: PPDPDP, 10 novembre 1947.

43. A.Zdanov. Op. cit., p. 25–54.

44. См. статью Димитрова в: Правда, 4 августа 1947 г. Аналогичная оценка, как явствует из свидетельств непосредственных очевидцев, была дана и Луиджи Лонго по его возвращении из Польши.

45. По поводу данной секретной части доклада см. статью К. Каплана в журнале Panorama, 17 maggio 1977, p. 221–223. При реконструкции его содержания нами использовались также личные записи Л. Лонго.

46. E.Reale. Op. cit., p. 116–122, 125–130.

47. Ibid., p. 147, 149.

48. A.Zdanov. Op. cit., p. 53.

49. E. Reale. Op. cit., p. 148–149.

50. A.Zdanov. Op. cit., p. 38–40.

51. V. Dedijer. Op. cit., p. 269; E. Reale. Op. cit., p. 41.

52. PPDPDP, 10 novembre 1947.

53. V. Dedijer. Op. cit., p. 269; E. Reale. Op. cit., p. 41.

54. V. Dedijer. Op. cit., p. 269.

55. PPDPDP, 10 novembre 1947.

56. См. интервью Луиджи Лонго и Пальмиро Тольятти, а также отчет о беседе Сталина с Зиллиакусом соответственно в: L'Unita, 7 ottobre 1947 и 24 ottobre 1947.

57. Santiago Carrillo. L'«eurocomunismo» e lo Stato. Roma, 1977, p. 159; J.R. Starobin. Op. cit., p. 170–171.

58. W. Leonhard. Op. cit., p. 354.

59. PPSPDP, 15–29 febbraio 1948.

60. Ход событий восстановлен в работе: Francois Fejto. Le coup de Prague. 1948, Paris, 1976.

61. Antonin Liehm. Trois generations. Entretiens sur le phenomene culturel tchecoslovaque. Paris, 1970, p. 20–21; J.Pelikan. Op. cit., p. 63.

62. Вопросы экономики, 1948, № 2, с. 107–108, 114.

63. Большевик, 1947, № 17, с. 62–63.

64. Там же, с. 57–62; Вопросы экономики, 1948, № 2, с. 107–116.

65. Вопросы экономики, 1948, № 6, с. 119.

66. Сравни Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

I. Пясты — первая королевская династия, правившая в начале нашего тысячелетии на землях бассейна рек Одер и Висла, до того как началось длительное перемещение центра польского государства к югу и востоку, которое происходило под давлением немцев.

II. Присутствовали: Жданов и Маленков от СССР, Кардель и Джилас от Югославии, Гомулка и Минц от Польши, Сланский и Баштованский от Чехословакии, Реваи и Фаркаш от Венгрии, Георгиу-Деж и Анна Паукер от Румынии, Червенков и Поптомов от Болгарии, Дюкло и Фажон от Франции, Лонго и Реале от Италии.

III. В действительности имеются различные указания относительно того момента, когда Жданов выступил со своим докладом. В своих воспоминаниях итальянские делегаты склонны отнести его к началу работы совещания (Е. Renie. Op. cit., p. 25). Дата 25 сентября дается по личным записям чехословацкого деятеля Баштованского (цити¬руется по статье К. Каплана в еженедельнике «Панорама» от 17 марта 1977 г., с. 221). Это датирование кажется более приемлемым, так как оно согласовывается с данными о порядке работы, который можно восстановить благодаря рассказам итальянских свидетелей этих событий.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?