Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Русская армия и русская революция — анализ субъект-объектных отношений

Период последнего царствования в России был исключительно насыщен общественными потрясениями. Три войны (Китайский поход, русско-японская и Первая мировая войны), две революции, повлекшие третью — на темпоральном пространстве всего в 18 лет. Возраст, в котором люди достигают полной зрелости, становясь дее- и правоспособными, стал для Российской империи и её армии гибельным порогом.

Выделение армии из ряда других общественных институтов не случайно — её роль в кризисе государственной системы России и начале Великой русской революции была колоссальной, если не первоочередной. На различных этапах Русская императорская, а затем — республиканская армия оказывалась как субъектом революционных событий в стране, так и объектом оппозиционной политической пропаганды. Тому, чем были вызваны эти метаморфозы, как они проявлялись и какой урок сегодня надлежит из них извлечь, и посвящен настоящий доклад.

Примерами первого (субъектного) состояния являются события 1905-1907 гг. и неудачная для империи русско-японская война 1904-1905 гг. В этот период армия испытывала серьезное воздействие революционной пропаганды — пользуясь определением Ю.О. Мартова, «широкой, методической агитации на почве тех бедствий и противоречий, которые война неминуемо должна вызвать к жизни». В частности, он вспоминал об интенсивном выпуске «Искрой» прокламаций с предельной конкретизацией лозунгов («Война против войны», «Для чего должен воевать русский солдат?»), которые «распространялись в огромных количествах»[1].

До сих пор одной из устойчивых версий причин возгорания первой русской революции является деятельность японской разведки. Между тем точки зрения ведущих исследователей этой проблематики сходятся в том, что субсидирование деятельности российских революционных и оппозиционных партий Японией никак не повлияло на исход русско-японской войны и все обильно сдобренные японским золотом начинания не оказали серьезного влияния на ход событий[2]. Донесения же о них «агентуры» — чиновника особых поручений при министре внутренних дел И.Ф. Манасевича-Мануйлова — как минимум не вполне соответствовали действительности[3].

Каковы же были причины поражения революционных выступлений в войсках? Среди основных следует указать социальный состав русской императорской армии: больше половины (62%) рядовых составляли крестьяне — представители наиболее консервативной части населения, придерживающиеся патриархальных устоев. Во многом исторически сложившееся восприятие личности императора как «доброго царя», а офицера как «барина» или «отца» и предопределило отношение нижних чинов из крестьян к революционным выступлениям. В большинстве своем они сохраняли верность самодержавию или, в крайнем случае, «настороженный нейтралитет» и лишь незначительная часть поддерживала революционные выступления и принимала в них активное участие.

Кроме того, локализация военных действий — Дальний Восток, глубокая периферия — являлась серьезным фактором разграничения фронта и тыла. В ходе русско-японской войны для немалой части населения России её события являлись фоном для не претерпевшей поначалу значительных изменений повседневности. Даже большую часть крестьянского слоя в рядах действующей армии составляли жители восточной части страны.

В целом, русско-японская война не была настолько широкомасштабной и не подкосила российский общественный организм столь же серьезно, как Первая мировая. Армия осталась лояльной самодержавию. Более того — подобно памятным событиям декабря 1825 г., она стала для него действенным аппаратом подавления внутригосударственной угрозы. Причем в этих боевых действиях, в отличие от сопок Маньчжурии, армия преуспела.

Ближайший тому пример — «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г. — расстрел регулярными войсками мирной манифестации, убийство сотен верноподданных царя. Хотя до сих пор бытует версия о провокационном характере шествия и об открытии огня «из народа» — в свое время она необъяснимым образом даже попала на страницы академической периодики[4], однако эту попытку перекладывания ответственности приходится признать неловкой и беспардонной.

Карательная акция, последовавшая за Московским вооруженным восстанием в декабре 1905 г. Она была возложена на цвет русской гвардии — Николай II приказал Преображенскому и Семеновскому полкам идти в Москву на подавление вооруженного восстания. Однако офицеры-преображенцы ответили императору отказом, считая роль полицейских ниже своего достоинства. В ответ царь распорядился уволить неподчинившихся и набрал офицеров из армейских частей[5]. Миссия оказалась выполнена; «за жестокую расправу с восставшими офицерство получило разные награды...»[6]. Нельзя забывать и об аналогичной экспедиции генерал-лейтенанта П.К. Ренненкампфа, кровопролитием восстанавливавшего подчинение властям среди служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах[7].

Таким образом, Русскую императорскую армию в период первой русской революции 1905–1907 гг. всерьез вовлечь в революцию не удалось.

Начавшаяся в августе 1914 г. Первая мировая война и для армии, и для страны означала наступление тягчайших испытаний.

Многими авторами — историками, публицистами — принято считать одной из причин кризиса русской армии к 1917 г. её планомерное разложение посредством ведения революционной пропаганды. Зачастую эти процессы связывают с деятельностью РСДРП(б) и мифической спонсорской помощью ей со стороны кайзеровской Германии. На наш взгляд, подобный подход излишне упрощает причины Великой русской революции и заслоняет ряд факторов кризиса русской армии, а следовательно, и русского государства.

В условиях передовой вскрылись застарелые язвы армейской системы — проблемы со снабжением войск, преобладающая неграмотность рядового состава и непонимание им смысла разворачивающихся на фронте и в тылу событий и т.д. Этим во многом объясняется тот факт, что уже в 1914 г. в армии:

Назревали вспышки голодных бунтов. Командир 2-й роты лейб-гвардии Финляндского полка, штабс-капитан Ю.Н. Аргамаков писал заведующему 2-м полевым госпиталем:

«Прошу, если есть возможность, хотя бы малейшая, уступить часть вашего хлеба начальнику хоз. Части 70-го запасного батальона, люди которого несколько дней не получали хлеба... Отсутствие хлеба грозит вызвать бунт»[8]

Был зафиксирован всплеск саморанений среди солдат. Командование 2-й армии даже было вынуждено издать специальный приказ о наказаниях для «самострелов»:

«Мною замечено, что нижние чины под тем или иным предлогом во время боя покидают строй, одни в качестве сопровождающих раненых, другие с самыми незначительными ранениями, большей частью в руки. Кроме того наблюдались случаи саморанения огнестрельным или холодным оружием.

Подобное отношение к своему долгу считаю недопустимым, бесчестным и подлым в отношении к товарищам, которые на местах умирают смертью честных и славных воинов, преступной перед дорогой нашей Родиной и обожаемым Монархом, за которых дерется теперь вся Россия.

Поступков таких в русской армии не должно быть: посему предписываю командирам частей... членовредителей сейчас же предавать полевому суду и расстреливать, как подлых изменников»[9].

Впервые были зарегистрированы братания, связываемые, как правило, лишь с 1916–1917 гг. Тогда же впервые была введена мера наказания семей нижних чинов, обер- и штаб-офицеров, братающихся с противников или сдающихся в плен, «дабы в их селах и деревнях тотчас же прекратили выдачу пайка их семьям и все там знали, что они изменили своей Родине, польстившись на бутылку пива»[10].

Далее ситуация лишь усугублялась. 1915 год, пора тяжелейших поражений на фронте и «Великого Отступления» армии с западных границ империи, ознаменовался ещё несколькими факторами.

Невиданного прежде уровня достигло обострение национального вопроса, выразившееся главным образом в усилении антисемитизма.

То, что он был частью реалий довоенной общественной системы России, общеизвестно. Катализатором вспышки этого явления с началом войны стала шпиономания. В западных регионах России с наибольшей плотностью еврейского населения её проявления порой доходили до абсурда. В частности, в ноябре 1914 г. в качестве необходимой меры рассматривался Приказ войскам укреплённого района, крепость Новогеоргиевск, гласивший: «…При занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены»[11]. И это с учетом, что евреи составляли более половины населения самого Новогеоргиевска и его окрестностей[12], а входивший в крепостной район Новый Двор и вовсе был населён практически исключительно ими[13].

Это не отменяет фактов задержания на территории района иудеев с «возмутительными листками»[14]. Но разрозненные инциденты такого рода в целом привели к массовой эвакуации и интернированию еврейского населения России с её западных границ. Масштабы этих мероприятий характеризуются цифрой в 0,5 млн вынужденных мигрантов в качестве minimum minimorum. Это привело к дестабилизации социально-экономического положения центральных и восточных регионов государства, подчас настолько заметной, что дало основания известному исследователю рассматриваемого вопроса Г.З. Иоффе задаться вопросом: не те ли, «неправедно выдворенные с места жительства соломоны» и оказались в «кожаных куртках военного коммунизма и двадцатых годов?»[15]

Видимо, эту точку зрения историка не следует воспринимать некритически. Однако она справедлива в следующем: развернувшаяся тотальная война привела к диффузии фронта и тыла, ознаменовавшейся небывалым обострением национального вопроса. И именно недовольство состоянием тыла являлось общим фактором настроений в действующей армии. Многочисленные пороки военного и политического руководства, постоянные проблемы со снабжением войск порождали представление о том, что не только власть, но и общество безучастны к фронту и что за судьбу и интересы России борется лишь армия[16]. Тревогу фронтовиков, как нижних чинов, так и офицерства, вызывали явные признаки хозяйственного расстройства в тылу. Не случайно отказавшиеся идти в атаку в декабре 1916 г. солдаты 17-го Сибирского стрелкового полка кричали в ответ на увещевания командования: «Нас везде грабят, дома семьи голодают, у бедных последнее отбирают, у богатых все оставляют», «Почему до сих пор сидят в тылу жандармы...»[17].

Наряду с этим сомнения морального характера в связи с необходимостью убивать, вместе с ограниченными фронтовой обстановкой возможностями соблюдать посты и исполнять религиозные обряды, видимо, содействовали обмирщению войсковой среды, ослаблению солдатской религиозности.

Наконец, в том же 1915 году в действующей армии начали практиковаться меры, ставшие прообразом заградительных отрядов Гражданской и Великой Отечественной войн. Весьма красноречива выдержка из приказа по 8-й армии генерала от кавалерии А.А. Брусилова от 15 июня 1915 г.:

«…Сзади нужно иметь особо надёжных людей и пулемёты, чтобы, если понадобится, заставить идти вперёд и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что ещё хуже, сдаться в плен»[18].

Аналогично, по мнению М.В. Алексеева, только «угроза получить от своих товарищей пулю в спину могла бы компенсировать недостаточно развитое [в русской армии] сознание долга»[19].

1917 год совпал с увеличение числа подобных эксцессов — например, для усмирения восставших 625-го и 627-го пехотных полков командующим Юго-Западным фронтом генерал-лейтенантом А.Е. Гутором и командармом И.Г. Эрдели вкупе с армейскими комиссарами Чекотило и Кириленко было санкционировано применение артиллерии и бронеавтомобилей[20]. Верховным главнокомандующим Л.Г. Корниловым эта практика была вменена в обязанность специально созданным ударным отрядам. Своими карательными действиями эти соединения вскоре навлекли на себя неподдельную ненависть со стороны прочих полевых частей. Из донесения генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северного фронта в Ставку Верховного Главнокомандующего о настроении войск: «В 38-й дивизии в ночь с 22 на 23 октября по помещению, где находились офицеры и солдаты батальона смерти, была открыта стрельба из винтовок. Один из солдат батальона убит»[21].

Эти примеры напоминают события, происходившие десятилетием ранее — как и тогда, в 1917 г. русская армия стала приобретать зримые черты субъекта революции. Однако к этому моменту она уже пребывала в состоянии глубокого кризиса, одновременно оказавшись и её объектом. И речь не только о рядовом составе — даже из генералитета отказ присягнуть Временному правительству поступил лишь от графа Ф.А. Келлера, командующего IX армией генерала от инфантерии П.А. Лечицкого и командира XXXI армейского корпуса генерала от артиллерии, генерал-адъютанта П.И. Мищенко[22].

В начавшуюся смуту было вовлечено и армейское духовенство. Полковой священник лейб-гвардии Финляндского полка отец Михаил (Семенов) вместе со своей паствой покинет окопы, уходя в безнадежное наступление, а иерей при Касперовском лазарете (в тыловой Одессе) на молебне выбросит из текста присяги «старорежимные» слова. Ставший очевидцем этого небрежения генерал-майор А.Е. Снесарев задастся мучительным вопросом: «Как легко выбрасываются слова, отражающие те мысли, которые создавались столетиями. Слов нет, правда, но разве и мысли так же скоро исчезли?»[23].

Сопоставление изменявшихся текстов присяги русской армии весьма наглядно иллюстрирует произошедшие в армии идеологические изменения. Присяга нижних чинов Русской императорской армии Первая включала в себя апелляцию к монарху, обещание верности ему и метафорическое изображение театра военных действий. Базисным её элементом был образ Бога и его помазанника — императора. После отречения Николая II и падения самодержавия в России, создающиеся ударные пехотные части, известные как «батальоны смерти», взяли на вооружение иную присягу:

«Я знаю, что счастье и свобода моей Родины, мое личное и моей семьи будет обеспечено только полной победой над врагом.

Обещаюсь честью, жизнью и свободой, что беспрекословно, по первому требованию моих начальников выполню приказ атаковать противника, когда и где мне будет приказано.

Никакая сила не остановит меня от выполнения этого обета: я — воин смерти. Я, давая этот обет, если окажусь изменником своей Родины, трусом и не пойду вперед на врага, то подлежу суду своих товарищей и как клятвопреступник не буду в претензии на строгость решения»[24].

Персонифицированный образ царя, как носителя высшей власти, подменяется субъективными и абстрактными категориями «счастья» и «свободы», а также абстрактным образом смерти, проявившемся и в знаках отличия ударных частей.

В интенсификации революционной пропаганды в армии зачастую обвиняют РСДРП(б), финансируемой военно-политическими кругами кайзеровской Германии. Между тем эту версию приходится признать несостоятельной — документы, изобличающие подрывную деятельность германских спецслужб на Восточном фронте в 1917 г., не содержат свидетельств об их связи с большевистскими издателями[25], равно как подобных примеров не обнаруживают работы специалиста по русской военной печати периода Первой мировой войны Д.Г. Гужвы[26]. Как показало расследование событий 3–5 июля 1917 г. в Петрограде, в конторе газеты «Правда» имелась вся учетная документация по собственно газете и типографии, функционировавших лишь на средства от подписки и пожертвования.

Порой большевикам приписывают подготовку и опубликование что и пресловутого «приказа № 1», ставшего для русской армии точкой невозврата[27]. Но как бы то ни было, после его издания не приходилось удивляться ни проваленному июньскому наступлению, ни беспорядкам в июле, ни достигшему небывалого размаха дезертирству. Безусловно, схожие процессы наблюдались и в других странах, участвовавших в Первой мировой войне, — Германии, Австро-Венгрии и др.[28] Однако именно в России разрастание всех вышеперечисленных факторов воплотилось в необратимый распад организма армии. И роль большевиков в этих процессах была, по всей видимости, скромной — в том же Петроградском гарнизоне из 300 тыс. нижних чинов всего 5 тыс. были членами РСДРП(б)[29]. Однако их руководство лучше всех своих политических противников понимало, сколь нестабильны, взрывоопасны массы старой армии, на которую уже не приходилось полагаться. Не потому ли советское правительство вскоре после прихода к власти приняло декрет «О постепенном сокращении численности армии»?

Опубликовано в сборнике Пути России. Историзация социального опыта. Т. XVIII. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 299–310.

Примечания

1. Цит. по: Мартов О.Ю. Избранное. М., 2000. С.84.

2. Павлов Д.Б., Петров С. Японские деньги и русская революция. Тайны русско-японской войны. М., 1993. С.68.

3. Павлов Д.Б. Российская контрразведка в годы русско-японской войны // Отечественная история. 1996. №1. С.24.

4. Исаков И.А. Как началось «Кровавое воскресенье» // Вопросы истории. 1996. №4. С.175.

5. Копылов Н.А. Первая мировая война и русское офицерство. Некоторые аспекты проблемы. В кн.: Сравнительно-исторические исследования: Сборник студенческих работ. М., 1998. С. 88.

6. Военно-исторический журнал. 2001. №3. С.50-51.

7. Муратов Х.И. Революционное движение среди солдат в частях и гарнизонах Среднего Поволжья. В кн.: Поволжский край. Межвузовский научный сборник. Выпуск 5. Саратов, 1977. С. 214.

8. См.: Стон смешался с криком «ура». На Германской войне. Год первый. «Источник». 2002. № 1. С.86.

9. Отдел военной литературы Российской государственной библиотеки (ОВЛ РГБ). № 157/21. Л.68-69.

10. См. подробнее: Бахурин Ю.А. О первых братаниях с противником в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. 2010. № 12. С.167-168.

11. Бахурин Ю.А. Причины падения крепости Новогеоргиевск в 1915 году // Военно-исторический журнал. 2009. № 8. С.74.

12. Cohen C.G. Shtetl Finder Gazetter: Jewish Communities in the 19th and 20th Centuries in the Pale of Settlement of Russia and Poland, and in Lithuania, Latvia. Bowie, (Md.), 1989. P.63-64.

13. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф.13139. Оп.1. Д.199. Л.4.

14. РГВИА. Ф.8389. Оп.1. Д.6. Л.18.

15. Иоффе Г.З. Выселение евреев из прифронтовой полосы в 1915 году // Вопросы истории. 2001. №9. С.96.

16. Гребенкин И.Н. Офицерство российской армии в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. 2010. №2. С.63.

17. Цит. по: Ахун М. Революционное движение в армии накануне буржуазно-демократической революции (Документы) // Исторический журнал. 1937. Т.VII. Вып.1. С.95.

18. Цит. по: Яковлев Н.Н. Последняя война старой России. М., 1994. С.78.

19. Нагорная О.С. Другой военный опыт. Российские военнопленные Первой мировой войны в Германии. М., 2010. С.37.

20. РГВИА. Ф.2148. Оп.1. Д.3. Л.205, 231, 314.

21. РГВИА. Ф.2003. Оп.4. Ед.хр.30. Л.44.

22. Ганин А.В. Накануне катастрофы. Оренбургское казачье войско в конце XIX — начале ХХ в. (1891–1917 гг.) М., 2008. С.579. Также принято считать, что телеграмму с выражением своей преданности Николаю II отправил генерал-адъютант Гусейн Али Хан Нахичеванский. Однако в действительности её от его имени, но без уведомления отправил начальника штаба Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майор барон А.Г. Винекен. Неделю спустя после отречения императора корпус присягнет Временному правительству, Хан заверит А.И. Гучкова в своей лояльности, а Винекен сведет счеты с жизнью.

23. Цит. по: Фронтовые дневники А.Е. Снесарева // Военно-исторический журнал. 2004. №11. С.53.

24. Цит. по: Солнцева С.А. «Обязуюсь повиноваться Временному правительству...» // Военно-исторический журнал. 1997. №2. С.20-21.

25. См.: Базанов С.Н., Пронин А.В. Бумеранг братания // Военно-исторический журнал. 1997. № 1. С.34–41; №3. С.50–57.

26. Гужва Д.Г. Информационное противоборство за влияние в русской армии. По материалам военной печати 1917–1918 гг. // Военно-исторический журнал. 2008. № 1. С.47–50; его же. Российская военная периодическая печать в годы Первой мировой войны 1914–1918 гг. Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2008; его же. Русская военная печать в годы Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2007. № 12. С.37-41.

27. Данная точка зрения не поддерживается большинством специалистов, однако и считать вопрос закрытым не следует — хотя бы уже потому, что в составлении текста приказа активное участие принимали члены Исполнительного комитета Петросовета, представлявшие большевиков (А. Падерин, Садовский, В. Баденко, Ф. Линде), тогда как все остальные «не вмешивались в их техническую работу». Цит. по: Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. В 3-х кн. Т. 2. Кн.1-2. М., 1992. С.189.

28. Краснокутский В.В. Влияние идеологии основных политических течений на распад русской армии в 1917 г. // Власть и общество в России в период первой трети ХХ века. Межвузовская научная конференция. М., 1994. С. 124.

29. Старцев В.И. Человек с ружьем в Октябре // Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа? М., 1991. С.154.

Имя
Email
Отзыв
 
Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?