Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава II Часть II

2. Русская культура и наука за рубежом

Cложной и противоречивой была культурная и научная жизнь эмиграции. Эта тема требует специального изучения, анализа и объективной оценки. Обращая внимание только на культурные достижения русских за рубежом, некоторые эмигрантские авторы находились под влиянием своего рода эмигрантского патриотизма, который, как правильно заметил Л. Д. Любимов, «лишь кривое зеркало подлинной национальной гордости» [1]. Русский научный институт в Белграде установил наличие в эмиграции в 1930 г. примерно 500 ученых, в том числе около 150 бывших профессоров российских университетов и высших школ. В действительности их было значительно больше, особенно в первые годы эмиграции.

В Праге, Париже, Белграде, Берлине, Софии, Харбине, других центрах эмиграция создавала различные научные общества, учреждения, учебные заведения. Общество инженеров в Париже, например, насчитывало свыше 3000 членов, общество химиков — более 200, общество врачей — несколько сот [2].

В первые годы проводились съезды русских «академических организаций». С 1921 по 1930 г. в Праге, Белграде, Софии состоялось по крайней мере пять таких съездов. В этих организациях тон задавали оказавшиеся в эмиграции кадетские профессора, они действовали по уставам, изданным в России до 25 октября 1917 г.

Но если говорить о каких-то научных результатах в области естественных наук и техники, то их добились прежде всего те русские ученые-эмигранты, которым удалось устроиться в иностранных университетах или институтах.

Пастеровский институт в Париже был тем научным центром мирового значения, в работе которого принимали участие многие русские ученые. Самый крупный из них — С. Н. Виноградский, /94/ член Французской и почетный член Российской Академии наук (1923 г.). В Советском энциклопедическом словаре С. Н. Виноградский назван одним из основоположников отечественной микробиологии. Его работы в области агробиологии получили международное признание еще в 80—90-х гг. прошлого века. С 1922 г. Виноградский жил во Франции и в течение тридцати лет возглавлял агробактериологическую лабораторию в Пастеровском институте. В том же институте разрабатывал проблемы иммунитета и научал защитные свойства фагоцитов С. И. Метальников — ученик И. И. Мечникова и И. П. Павлова.

В книге П. Е. Ковалевского «Зарубежная Россия», вышедшей в Париже в 1971 г., сделана попытка дать краткий очерк деятельности русских ученых в иностранных университетах и научных центрах. По мнению автора, ни в одной области науки они не развили такой широкой деятельности, как в геологии и почвоведении. Заметный след в этих науках оставили представители трех разных поколений: некоторые видные ученые, получившие известность еще в России, но оказавшиеся по разным причинам за рубежом, и те, кто именно там начал свою научную работу, и, наконец, русские по происхождению, получившие свое образование за границей, но сохранившие живые связи с научными традициями родины своих предков. Собственно говоря, такое положение в разной степени можно было наблюдать не только в геологии и почвоведении, но и в других отраслях науки. По опубликованным данным, свыше пятидесяти геологов русского происхождения были в 1921 —1934 гг. выпускниками Национальной школы геологии и горной разведки в Нанси (Франция) [3].

В Советском Союзе пользуются признанием труды наших соотечественников, которые внесли свой вклад в развитие мировой науки. В СССР не раз, например, издавались работы известного геолога, одного из основоположников палеоэкологии, члена Петербургской Академии наук Н. И. Андрусова. Он был большим знатоком геологии Черноморского и Каспийского бассейнов. С 1919 г. Андрусов жил за границей, сначала в Париже, потом в Праге, где и умер в 1924 г. В Чехословакии жил сын H. И. Андрусова — действительный член Словацкой Академии наук, член-корреспондент ЧСАН Д. Н. Андрусов, тоже геолог. Он стал известным ученым в социалистической Чехословакии, его трехтомный труд о чехословацких Карпатах был закончен в 1966 г. Работы Д. Н. Андрусова были отмечены государственной премией К. Готвальда, словацкой национальной премией.

Научную школу в области почвоведения создал во Франции профессор В. К. Агафонов. Под его руководством была составлена первая почвенная карта Франции и частично Северной Африки. В 1936 г. был опубликован его фундаментальный труд — «Почвы Франции». Приобрел известность своими работами /95/ по изучению почв и растительности Маньчжурии и Северо-Восточного Китая Т. П. Гордеев, живший в Харбине.

Ряд русских ученых получили признание за рубежом за свои исследования и научную работу в области зоологии и ботаники. Среди них член Французской Академии наук К. Н. Давыдов — автор капитальных трудов по сравнительной эмбриологии, исследователь фауны Индокитая; М. М. Новиков — руководитель кафедры зоологии в Карловом университете в Праге; там же преподавал известный ботаник профессор В. С. Ильин; Б. П. Уваров, много лет возглавлявший Британский институт энтомологии, крупный специалист по изучению саранчи. В книге П. Е. Ковалевского назван ряд имен медиков, выходцев из России, которые работали во Франции, Англии, Канаде, США, Югославии, Болгарии, Венесуэле, Уругвае и других странах.

Деятельность некоторых русских ученых, исследователей и экспериментаторов, получила известность за границей и в таких науках, как физика, математика, астрономия, химия, металлургия, инженерные и технические дисциплины. Учеными с мировым именем были химики академики В. Н. Ипатьев и А. Е. Чичибабин. Первый с 1927 г. жил за границей, в основном в США, а второй — с 1930 г. во Франции. Широко известны достижения выходцев из России: химика А. А. Титова, который жил и работал в Париже; специалиста в области аэродинамики, члена-корреспондента Французской Академии наук Д. П. Рябу-шинского; авиаконструктора И. И. Сикорского; астронома Н. М. Стойко, руководившего международным бюро времени; кораблестроителя В. И. Юркевича; специалиста по электронной физике, одного из создателей телевидения В. К. Зворыкина; крупнейшего ученого в области механики С. П. Тимошенко и др.

Крупные специалисты в своей области, эти люди, оставшиеся по разным причинам за рубежом, в политическом отношении были величиной далеко не однородной. Многие из них придерживались линии «невмешательства» в политику, вернее, питались иллюзиями на этот счет, но некоторые еще в первые годы эмиграции встали на путь признания Советской власти, примкнули к сменовеховскому движению. В числе авторов сборника «Смена вех» был, например, крупный ученый-микробиолог С. С. Чахотин. Через много лет он вернулся в Советский Союз, а в годы второй мировой войны за рубежом был активным антифашистом, участвовал в движении Сопротивления.

Газета «Голос Родины» опубликовала однажды заметку о судьбе инженера-кораблестроителя А. М. Петрова [4]. В 1916 г. шестнадцатилетним юношей он уехал учиться в Германию, потом жил и работал во Франции и Бельгии, стал видным конструктором, вместе с Юркевичем был автором проекта самого быстроходного для своего времени гигантского турбоэлектрохода «Нормандия». Во время войны Петров стал членом одной из организаций Сопротивления во Франции. /96/

С годами ученые-специалисты из числа эмигрантов, даже те, кто оставался на позициях неприятия Советской власти, проявляли все больший интерес к развитию науки в Советском Союзе. Некоторые из них побывали на родине, встречались со своими советскими коллегами. В СССР приезжал заслуженный профессор Стэнфордского университета С. П. Тимошенко — член академий разных стран, почетный доктор многих университетов, автор капитальных трудов по прикладной механике, сопротивлению материалов, теории вибрации и т. д. Он уехал из России в конце гражданской войны. С 1922 г. жил в США. Пять лет работал инженером на заводах Вестингауза и уже тогда написал две книги: «Прикладная теория упругости» и «Проблемы вибраций в инженерной науке». Затем С. П. Тимошенко был приглашен читать лекции по прикладной механике в Мичиганском университете. Здесь вышли его капитальные труды: двухтомное издание «Сопротивление материалов» (1930 г.), «Теория упругости» (1933 г.), «Теория устойчивости» (1936 г.). Позднее С.П. Тимошенко работал в Стэнфордском университете. Он написал еще много книг, среди которых — «Теория пластинок и оболочек», «Статика сооружений», «История науки о сопротивлении материалов», охватившая период от Леонардо да Винчи и Галилея до современности [5]. Труды Тимошенко неоднократно издавались в Советском Союзе. Ими пользуются ученые, инженеры, строители во всем мире. В Стэнфордском университете имеются мемориальные комнаты, в которых хранятся медали и дипломы, полученные Тимошенко, здесь же находится его бронзовый бюст.

Когда С. П. Тимошенко в 1958 г., через 40 лет после того, как он покинул родину, попросил в советском посольстве разрешения посетить Советский Союз, ему было уже 80 лет. Я решил съездить в Россию, писал он в своих воспоминаниях, «чтобы получить более точную картину о состоянии русских инженерных школ». Тимошенко рассказывает, что он встретил очень любезный прием и без всяких затруднений получил необходимую визу. Он посетил Москву, Ленинград, Киев, Харьков, встречался с советскими учеными, выступал с научными докладами. Рассказывая о своих впечатлениях, о виденном в Советской стране, С. П. Тимошенко, в частности, признал, что подготовка к приему в высшие технические учебные заведения у нас ведется на более высоком уровне, чем в Америке.

Через сорок лет посетил свою родину и другой видный американский ученый — профессор Г. П. Чеботарев. Сын казачьего полковника, бывший хорунжий белой армии, он бежал за границу после ее разгрома. Благодаря своему упорству и таланту Г. П. Чеботарев стал инженером-строителем, потом профессором, автором многих научных трудов [6].

Что касается общих данных об основных направлениях научной работы эмигрантских ученых, то некоторое представление о них могут дать «Материалы для библиографии русских /97/ научных трудов за рубежом», изданные Белградским научным институтом в 1931 г. Они учитывали 7038 названий работ за десять лет. Заметную часть этого списка, может быть две трети, составляли работы по богословию, буржуазному праву, историографии, что обусловливалось специализацией высших учебных заведений, созданных для русских в некоторых городах. Так, в Париже и Харбине были созданы богословский институт и богословская школа, в Праге и Харбине — юридические факультеты. Буржуазная профессура готовила там «строителей новой России». В Париже в 1925 г. открылся Франко-русский институт. По данным, которые приводил П. Е. Ковалевский, весной 1926 г. в нем числилось 153 студента. Совет профессоров возглавлял П. Н. Милюков. И здесь было объявлено, что цель подготовки молодых кадров — их использование «для общественной деятельности на родине» [7].

Несомненно, что оставшиеся на чужбине буржуазные ученые, прежде всего в области гуманитарных знаний, вольно или невольно служили контрреволюционному лагерю, его антисоветской пропаганде. Одни из них углублялись в мистику, писали злые антисоветские статьи, другие обращались к легендам, мечтам, далекому прошлому. Вместе с эмигрантскими писателями и публицистами они издавали журналы и газеты всех политических оттенков и направлений. В 1925 г. в разных странах было зарегистрировано 364 периодических издания на русском языке. По другим подсчетам, за период с 1918 по 1932 г. увидели свет 1005 наименований русских эмигрантских журналов [8].

В начале двадцатых годов рубрика «Из белой прессы» постоянно появлялась на страницах советских газет. В Советской России принимались специальные решения об ознакомлении партийного актива с литературой враждебного лагеря. С. А. Федюкин в своей книге о борьбе с буржуазной идеологией в условиях перехода к нэпу привел выдержку из одного документа Отдела агитации и пропаганды ЦК РКП (б) [9]. Агитпроп считал крайне необходимым и важным быть в курсе эмигрантской литературы, иметь возможность использовать ее «для контрнаступления» (контрпропаганды, как мы сказали бы сегодня).

В одном только Берлине действовали эмигрантские издательства «Эпоха», «Петрополис», «Нева» и десятки других. Говорили, что их больше, чем писателей. Однако они исчезали так же быстро, как и появлялись. Тиражи выпускаемой ими литературы постоянно падали, и в начале тридцатых годов, по данным «Современных записок», романы эмигрантских писателей издавались мизерными тиражами — в среднем до 300 экземпляров [10]. Такие книги не окунались, и издательства терпели убытки.

В отдельных центрах, где жили эмигранты, стали возникать архивы русской эмиграции, публиковались исторические материалы и документы, мемуары, дневники, записки обанкротившихся /98/ политических деятелей, генералов, бывших дипломатов, руководителей и участников «белого движения». Разные эмигрантские группировки, не доверяя друг другу, пытались организовать свои издания подобранных ими материалов но истории революции и гражданской войны. В Праге при поддержке чехословацкого правительства открылся ряд учреждений: Историческое общество, Донской казачий архив, Русский заграничный исторический архив, о котором мы уже упоминали.

В Праге работал исторический семинар под руководством Н. П. Кондакова — академика Петербургской Академии наук, крупного ученого, специалиста в области истории искусства и византиноведения. Он умер в 1925 г., но семинар продолжал свою деятельность еще ряд лет. «Труды» семинара составили 12 томов.

Значительным можно назвать вклад русских ученых в развитие египтологии. Известный египтолог В. С. Голенищев с 1915 г. постоянно жил в Египте. Ему наука обязана открытием важнейших памятников египетской культуры.

Русская эмигрантская историография — явление очень сложное и еще мало изученное. За границей вышли десятки книг эмигрантских историков по различным периодам и проблемам отечественной истории. Они требуют отбора, изучения и критической оценки. Много лет посвятил исследованию эмигрантской литературы о русском феодализме В. Т. Пашуто — член-корреспондент АН СССР. К сожалению, преждевременная смерть оборвала его работу. Критический разбор некоторых концепций эмигрантской историографии Октябрьской революции предпринял Ю. И. Игрицкий. Его анализ работ М. М. Карповича и Г. В. Вернадского, которые стали профессорами американских университетов, показывает, что в этой литературе Февральская революция противопоставляется Октябрьской, делаются попытки доказать случайность социалистической революции в России, возможность сохранения буржуазно-помещичьего режима и т. д. Влияние русской эмигрантской историографии кадетского направления сказалось на развитии американской историографии Октябрьской революции в 30-е гг. [11]

Некоторые эмигрантские авторы искали объяснение происходящих в мире изменений в религиозной философии, в мессианских взглядах об особом призвании России. «Европа или Азия», «Эмиграция и Россия», «Пути русской революции»... Объявления о диспутах, публичных лекциях на эти и другие темы часто можно было встретить в издававшихся в Париже больших эмигрантских газетах «Последние новости», «Возрождение», «Общее дело». В 1971 г. во Франции вышел сборник таких объявлений за десять лет (1920 —1930) [12]. Здесь иногда трудно отличить, где культурное мероприятие, а где политическое собрание парижской эмиграции. Одно за другим публикуются извещения о выступлениях Н. Е. Маркова, П. Н. Милюкова, Е. Д. Кусковой, Н. В. Чайковского, В. А. Мякотина и других /99/ эмигрантских политических деятелей самых разных направлений. Одновременно проводятся благотворительные литературные вечера и концерты. Дает представление «Театр ужасов». Желающие приглашаются на вечер памяти Ф. М. Достоевского по случаю столетия со дня его рождения. К. Д. Бальмонт читает свои стихи. Д. С. Мережковский выступает в Сорбонне с лекцией на французском языке «Бегство в Египет». Судя по напечатанной аннотации, такая лекция была «бегством» от действительности, уходом в мир мистики и Апокалипсиса.

Мистикой отдавало и увлечение масонством, его маскарадной обрядностью и таинствами. Вот конкретный пример. Н. В. Чайковский — престарелый лидер партии энесов, являясь председателем ее Заграничного комитета и «Центра действия» — конспиративной контрреволюционной организации, был одновременно членом масонской ложи «Северное сияние». У русских масонов в Париже были и другие ложи, например «Северная звезда», «Северные братья» и др. Они входили в Орден масонов («вольных каменщиков»), задачи и цели которого были сформулированы в документе, который мы обнаружили в фонде Н. В. Чайковского.

Членами Ордена могли быть не только «братья», но и «сестры», «посвященные» одной из лож или делегацией «Верховного Совета». Провозглашались их моральная общность и взаимное доверие. В то же время они сохраняли свободу политического действия.

В упомянутом документе подробно описывался обряд посвящения, сначала в степень «ученика», а потом в степень «мастера». Доставив испытуемого в назначенное место, так называемые анкетеры предлагали ему письменно ответить на ряд вопросов: какие требования он предъявляет к самому себе, к женщине (мужчине), к семье, к отечеству, к человечеству, каков его гражданский символ веры. Потом анкетеры должны были передать письменные ответы испытуемого в ложу, которая после оглашения немедленно сжигала этот документ. В случае положительного решения венерабль (лицо, избиравшееся на год для руководства работой ложи) вводил испытуемого, предлагал ему поднять правую руку и повторить слова орденского обета: «Обещаю любить братьев моих масонов. Защищать их в опасности, хотя бы жизни моей грозила смерть. Обещаю хранить орденскую тайну. Не раскрывать существования братства, хотя бы я был спрошен об этом на суде, не раскрывать ничего, что я узнаю как брат. Обещаю исполнять постановления своей ложи и высших моих властей» [13].

В разных ложах этот ритуал имел, видимо, свои особенности. Л. Д. Любимов, который сам несколько лет был масоном, рассказывал, что он встречал в ложах людей различных во всех отношениях [14]. По опубликованным в нашей печати данным, еще до революции масонами разных степеней были такие деятели, как В. А. Маклаков, А. В. Амфитеатров, А. Ф. Керенский, /100/ Е. Д. Кускова, И. В. Гессен и др. Старые масонские связи играли определенную роль и в эмиграции. По мнению Б. Н. Александровского, влияние масонства на различные стороны жизни «русского Парижа» ощущалось повседневно [15]. Правда, в чем же конкретно выражалось это влияние, остается неизвестным. Факты говорят о том, что попытки объединить разношерстную массу эмигрантов посредством масонства были несостоятельными. Цемент, пишет Л. Д. Любимов, оказывался некрепким, и за стеною ложи масонские иллюзии чахли. В практической политике у «братьев» не было никакого единства. Тот же Чайковский как руководитель «Центра действия» не считался с планами другого «брата» — Савинкова, они так и не смогли скоординировать свои действия. Групповые, классовые интересы в конечном счете имели решающее значение. Реальные условия эмигрантской жизни не раз заставляли забывать все эти масонские проповеди о единении, общем фронте и пр.

В этой главе мы уже затрагивали тему культурной жизни эмиграции. Она описана довольно подробно в ряде воспоминании. Б. Н. Александровский, например, рассказал о «русских сезонах», о выступлениях русского балета. Так получилось, что за рубежом, среди эмигрантов, находилась большая группа оперных и балетных исполнителей. Их силами были поставлены «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Снегурочка», «Сказка о царе Салтане», «Сказание о граде Китеже», «Царская невеста» и другие произведения русских композиторов [16].

До 1929 г. вдохновителем и организатором «русских сезонов» во Франции был С. П. Дягилев — известный деятель русской культуры, неутомимый пропагандист ее достижений за рубежом. Особенно велики его заслуги в развитии хореографического искусства. После смерти Дягилева его дело продолжил С. М. Лифарь, ставший во Франции известным балетмейстером. Большой популярностью пользовались выступления хоровых и балалаечных ансамблей. В Праге, например, русский хор под управлением А. А. Архангельского в начале 20-х гг. имел в своем составе 120 человек.

Интерес иностранной публики к русской культуре использовали и всякого рода дельцы. Известно, например, что белогвардейский генерал Шкуро, заключив контракт с французским предпринимателем, организовал труппу казаков-джигитов, в которую входили также песенники и танцоры. Всех одели в черкески алого и белого цвета, папахи, бешметы, и на одном из ипподромов Парижа начались представления. По мнению некоторых наблюдателей, это предприятие должно было обеспечить лучшим джигитам и танцорам заработок года на полтора [17].

Подавляющее большинство артистов и других представите лей мира искусства в эмиграции жило очень бедно. Нужда, отсутствие постоянной работы заставляли многих артистов и музыкантов /101/ отправляться в далекие странствия. Один такой путешественник, бас-самородок С. Ф. Стрелков, уехал из Америки в кругосветную поездку с десятью долларами в кармане и гитарой. Он побывал во многих странах, пел русские песни и жил на выручку от концертов.

Широкую известность в 20—30-х гг. получили песни А. Вертинского, который создал на эстраде свой, особый стиль. Он оставил интересные воспоминания, в которых рассказал о жизни без родины в течение четверти века, о скитаниях по разным странам, о своей артистической судьбе.

Обычно, когда речь идет о вкладе зарубежных деятелей русской культуры в сокровищницу мировой культуры, о людях, которые и в эмиграции пользовались мировой славой, то прежде всего называют имя великого русского артиста Федора Ивановича Шаляпина. Его концерты всегда проходили в переполненных залах. Для русских эмигрантов они были особенно волнующим, радостным событием. Люди начинали неистовствовать, пишет Д. И. Мейснер. «Зал, переполненный бедно одетыми эмигрантами, вел себя истерически... Выкрики... Рыдания. Стены и пол сотрясались от хлопков» [18] — это из воспоминаний Наталии Ильиной о концертах Шаляпина в Харбине.

Письма самого Шаляпина своим родным и знакомым передают нам многие детали обстановки, в которой ему приходилось жить за рубежом, рассказывают о сложных переживаниях знаменитого артиста. С одной стороны, это обстановка достатка, поток долларов, постоянный успех, с другой — все большее понимание того, что «горек хлеб на чужбине», сознание своего духовного одиночества, усталость от огромного напряжения, от этой постоянной погони за деньгами. «...Валюта вывихнула у всех мозги, — писал Шаляпин Горькому, — и доллар затемняет все лучи солнца. И сам я рыскаю теперь по свету за долларами и хоть не совсем, но по частям продаю душу черту» [19]. Певец утешает себя только тем, что «спектакли и концерты переполняются публикой», что его пение, как он выразился в одном письме, нравится «всем, без различия вероисповедания».

Слава и успех сопутствовали также выступлениям за рубежом С. В. Рахманинова. Его называли первым пианистом мира. Однако композиторская деятельность Рахманинова в годы эмиграции была менее плодотворной. В течение первых десяти лет жизни в Америке он не занимался сочинительством вообще, а в остальные 16 лет создал всего шесть крупных произведений — намного меньше того, что написано им в России. Рассказывают, что, когда однажды в Швейцарии композитор Н. К. Метнер спросил у Рахманинова, почему он мало сочиняет, тот ответил: «Как же сочинять, если нет мелодии! Если я давно уже не слышал, как шелестит рожь, как шумят березы...» [20]

Большое влияние на музыкальную культуру Европы и Америки оказало творчество И. Ф. Стравинского. За границей он жил с 1910 г. Стравинский использовал в своих сочинениях мотивы /102/ русского фольклора, русской сказки; которые вызвали широкие подражания в модернистской музыке 20-х гг.

Любителям-музыки в разных странах было также хорошо известно имя С. А. Кусевицкого. Выдающийся дирижер и контрабасист-виртуоз, он выступал с концертами, в течение четверти века возглавлял в Бостоне (США) симфонический оркестр.

Уже после второй мировой войны во Франции возникла идея создать фундаментальный сборник материалов о выдающихся деятелях русской культуры за рубежом. Об этом рассказ зывал во время посещения Москвы в 1967 г. С. М. Лифарь, более тридцати лет руководивший французским балетом (он покинул Россию 17-летним юношей) [21]. Среди тех, кто составляет плеяду крупных деятелей культуры, кроме Шаляпина и Рахманинова называют имена писателей И. А. Бунина и А. М. Ремизова, композиторов А. К. Глазунова, И. Ф. Стравинского, А. Т. Гречанинова, Н. Н. Черепнина, балерины Анны Павловой, художников К. А. Коровина и А. Е. Яковлева, режиссеров А. А. Санина и Н. Н. Евреинова и многих других. Зарубежным деятелям русской культуры посвящены различные публикации. Большой материал о культурно-просветительной работе «русского зарубежья» за полвека (с 1920 по 1970 г.) собран в книге П. Е. Ковалевского, которую мы цитировали. Автор ставил перед собой задачу дать историкам данные обо всем, что написано и напечатано но этой тематике, в том числе и о местах, где хранятся «материалы о жизни и творчестве русских вне России». Нельзя не отметить и тот вклад, который принадлежит выдающемуся художнику, литератору, историку А. Н. Бенуа. Он жил во Франции с 1926 г. до своей смерти в феврале 1960 г. Многие статьи и очерки, написанные А. Бенуа, посвящены мастерам русской культуры. Часть из них вошла в книгу «Александр Бенуа размышляет», выпущенную в Москве в 1968 г. Опубликованная переписка А. Бенуа воссоздает образ человека, который и в 90 лет сохранял живой интерес к культурной жизни нашей страны. Этой традиции следовал и его сын — Николай, тридцать пять лет проработавший главным художником театра «Ла Скала» в Милане. В творчестве Н. А. Бенуа видное место всегда занимали русские мотивы.

Среди биографий известных соотечественников, которые жили за рубежом, выделяется своей необычностью история жизни знаменитого художника Н. К. Рериха [22]. Он покинул Россию еще в 1916 г. Побывал во многих странах. В 1923 г. в Нью-Йорке открылся Музей Рериха. Потом он уехал в Азию, путешествовал по Индии, Китаю, Монголии, написал там множество картин, занимался поисками уникальных произведений народного искусства, собрал богатейшие археологические и этнографические коллекции, лингвистический материал. Последние двадцать лет жизни Рерих прожил в Индии, где им был основан Гималайский институт научных исследований. Во время одного из своих путешествий, летом 1926 г., Н. К. Рерих, его /103/ жена Елена Ивановна и старший сын — Юрий по разрешению советских властей перешли китайско-советскую границу и приехали в Москву. Рерих встречался с Г. В. Чичериным и А. В. Луначарским, преподнес в дар Советскому правительству несколько своих картин. Уже после смерти отца Ю. Н. Рерих — видный ученый-востоковед — в 1957 г. вернулся на родину. Младший сын Н. К. Рериха — живописец С. Н. Рерих — по-прежнему живет в Индии, внося большой вклад в развитие советско-индийских культурных связей.

Много путешествовал по свету другой известный художник — А. Е. Яковлев, который жил сначала в Париже, потом в Америке. В 20-х гг. он принимал участие в экспедициях в Центральную Африку и Азию. Его картины и зарисовки, ставшие своего рода этнографическими документами, были также тонкими психологическими характеристиками. Выставки работ Яковлева пользовались в то время большой популярностью [23].

Иначе сложилась судьба К. А. Коровина — талантливого художника, пейзажиста и декоратора, на чьем творчестве сказалось значительное влияние импрессионизма. Ему трудно жилось на чужбине. Постоянная нужда, бытовая неустроенность сопровождали там Коровина до конца жизни.

Среди русских художников за рубежом, как, впрочем, и среди музыкантов, были яркие и самобытные индивидуальности. Их было немного, но они оставили свой след в истории живописи, декоративного искусства, скульптуры. Кроме уже упомянутых назовем некоторые новые имена. Ю. П. Анненков — разносторонний художник, портретист, иллюстратор, автор театральных и кинопостановок; Л. С. Бакст — известный декоратор; И. Я. Билибин — график и театральный художник (перед второй мировой войной вернулся на родину); Ф. А. Малявин — жанровый живописец и портретист; А. П. Архипенко — скульптор, один из основоположников кубизма в этом виде искусства; В. В. Кандинский — художник-абстракционист, и многие другие.

В марте 1985 г. умер Марк Шагал — крупный художник, график, декоратор. Он жил и работал во Франции с 1923 г., но всегда оставался русским художником, в творчестве которого переплетались реальность и фантазия, мир сказки, народный фольклор, образы цирка. В семидесятые годы Шагал выполнил серию литографий, посвященных Маяковскому, и вместе с другими графическими работами преподнес их в дар Музею изобразительных искусств им. А. С. Пушкина.

Говоря о культурной жизни эмиграции, необходимо сказать несколько слов и о попытках создания за рубежом русского драматического театра. В Париже, Берлине, Праге, Белграде, Харбине, некоторых других городах оставшиеся за границей артисты и любители образовали театральные труппы. В их репертуаре были не только эмигрантские, но и русские классические пьесы, а также произведения некоторых советских драматургов. /104/

Огромное впечатление произвели на всех «Дни Турбиных» М. Булгакова. Очевидцы вспоминают, что каждый спектакль сопровождался овациями и многие зрители из русских эмигрантов уходили заплаканными. А кое-кто жаловался, как заметила одна эмигрантка, что тяжко и неприятно вспоминать то «грустное время». Эта пьеса ставилась неоднократно разными театрами. Узнав о постановке «Дней Турбиных» в Берлине, бывший гетман Украины П. П. Скоропадский с беспокойством спрашивал: «Что со сцены говорилось обо мне и в каких выражениях?» Надо сказать, он правильно оценил пьесу, выразив протест против попыток «показать безнадежность белого движения» и «осмешить, смешать с грязью гетманство 18-го года» и, в частности, ето самого [24].

Драматическому театру в иноязычной стране трудно получить признание публики. Какими бы талантливыми ни были русские актеры, как бы они ни работали на чужбине, это было все же не сравнимо с тем, что те же люди подарили бы своей стране, живя дома. Этот вывод, который сделал Д. И. Мейснер, можно в какой-то мере отнести и к другим группам русской творческой интеллигенции в эмиграции. Почти все ее представители, даже получившие признание за рубежом и пользующиеся мировой известностью мастера, пережили своего рода трагедию, будучи лишены родной питательной среды. Значительная же часть этой интеллигенции вообще ничего не создала в эмиграции и прозябала в бедности.

Как это принято на Западе, представители эмигрантской интеллигенции часто собирались в разных кафе, маленьких ресторанах. В Париже они есть на каждой улице. В Берлине пользовались известностью литературные кафе на Ноллендорфплатц, кафе «Лэндграф» на Курфюрстендамм. В Праге местом встреч эмигрантских писателей, художников, артистов были ресторан «Беранек» на Виноградах и кафе «Далиборка» на Летне. Здесь читались стихи, отрывки из своих произведений, велись бесконечные споры о судьбах эмиграции.

Среди эмигрантских писателей и поэтов были люди разных, убеждений. По своему политическому облику это была весьма неоднородная группа. Сочинительством занялся даже атаман П. Н. Краснов. Его четырехтомный «роман» «От двухглавого орла к красному знамени», рассчитанный на вкусы казаков-эмигрантов, был откровенной пропагандой идей «белого движения».

В эмиграции в разных странах оказались И. А. Бунин, Б. К. Зайцев, Д. С. Мережковский, М. П. Арцыбашев, Е. Н. Чириков, А. Т. Аверченко, Н. А. Тэффи, В. Ф. Ходасевич и другие представители художественной интеллигенции. Об эмигрантской литературе, об отдельных произведениях эмигрантских /105/ писателей писали в советской печати.

«Уходящие тени» — так назвал белоэигрантских литераторов Н. Мещеряков в одном из своих очерков. «Вспомните, читатель, картину Максимова «Все в прошлом», — писал он в журнале «Красная новь». — В кресле сидит старая дама-помещица. Кругом цветущие кусты сирени. Вдали помещичий дом. Старая дама глубоко погружена в воспоминания молодости. Она живет только ими. Она не видит молодой, новой жизни, которая пышно расцветает вокруг нее. Эта картина часто вспоминается мне, когда я читаю белогвардейские книги и журналы» [25].

Вот пример такой литературы. В 1921 г. в Париже вышла книга Аркадия Аверченко «Дюжина ножей в спину революции». «Правда» опубликовала на эту книгу специальную рецензию, которую написал В. И. Ленин. Он обратил внимание на то, что автор «с поразительным талантом» изобразил «впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России... Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде — нет, не в Петрограде, а в Петербурге — за 14 с полтиной и за 50 рублей и т. Д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность — из ряда вон выходящие» . Вкусная еда, легкая, привольная жизнь — это у них было, и этого лишила их революция, поэтому «дюжину ножей» в ее «спину». В книге Аверченко на некоторых страницах была напечатана виньетка: рука, сжимающая нож и готовая нанести удар.[26]

О прошлом писали, конечно, и в более спокойных, лирических тонах. Нужно сказать, что эмигрантская жизнь мало привлекала известных писателей-эмигрантов, они жили воспоминаниями о России, той России, которая была им близка и знакома. Для И. А. Бунина, например, основной темой стал мир русской помещичьей усадьбы. А. И. Куприн, говоря о своей жизни на чужбине, жаловался: «Ну что же я могу с собой поделать, если прошлое живет во мне со всеми чувствами, звуками, песнями, криками, образами, запахами и вкусами, а теперешняя жизнь тянется передо мною как ежедневная, никогда не переменяемая истрепленная лента фильмы» [27].

Куприна называли исследователем жизни, и эту свою способность он сначала пытался сохранить за рубежом. Но он не мог приспособиться к чуждым условиям. По словам дочери писателя Ксении Александровны, литературное имя Куприна, открывавшее ему на родине сердца, во Франции никому ничего не говорило. «Я старый, худой, седой и плешивый, — сетовал писатель в одном из писем накануне своего шестидесятилетия. — Ничего не увлекает, не веселит, не интересует. Работаю, как верблюд, без увлечения, без радости» [28]. Куприн, так легко и свободно сходившийся с людьми, как-то душевно /106/ «съежился», его обаятельная непосредственность, доброжелательность к людям, любознательность превратились в преувеличенную вежливость, появилось чувство виноватости, которое с годами все увеличивалось. И только через семнадцать лет вернувшись на родину, он понял, сколько лет выброшено и сколько еще пользы он мог бы принести своей стране, если бы ре-шился сделать это раньше [29].

Но даже с опозданием немногие писатели решались на такой шаг. Один из друзей Куприна в годы эмиграции — известный поэт-символист К. Д. Бальмонт, судя по всему, мучился на чужбине. «Я живу здесь призрачно, оторвавшись от родного, — писал он. — Я ни к чему не прилепился здесь» [30]. Он дожил до глубокой старости и закончил свою жизнь в нищете, полузабытый и больной.

Остро переживала свое одиночество, яичную драму, непонимание окружающих М. И. Цветаева — талантливая поэтесса, человек трагической судьбы. «Ужасающе неприспособленная» в личной жизни, Марина Цветаева в эмиграции страдала от постоянной нужды, неустроенности, ее давил беспросветный быт. Ценным человеческим документом является переписка Цветаевой с ее пражской подругой Анной Тесковой. Вот как описывала поэтесса условия, в которых ей приходилось жить, в письме из Парижа 7 декабря 1925 г.: «Квартал, где мы живем, ужасен, — точно из бульварного романа «Лондонские трущобы»». В письме от 20 июня 1926 г.: «Я связана детьми и деньгами. О квартире думать нечего? Квартира — свобода, но — дорого? недоступно?» [31]

Идут годы, но на страницах писем все та же беспросветность: «Живем в долг в лавочке...» (17 октября 1930 г.). «По нашим средствам мы все должны были бы жить под мостом» (14 сентября 1931 г.). «Мы в полной нищете, за квартиру Не плачено... Печататься негде, С. Я. (С. Я. Эфрон — муж М. Цветаевой. — Л. Ш.) без работы, ищет, обещают...» (27 января 1932 г.). «Зима прошла в большой нужде и холоде...» [32] (7 марта 1933 г.). «Я страшно одинока», — снова и снова повторяет поэтесса. «Скажу по правде, — пишет она А. Тесковой, — что я в каждом кругу — чужая, всю жизнь. Среди политиков так же, как среди поэтов. Мой круг — круг вселенной (души: то же) и круг человека, его человеческого одиночества, отъединения» [33].

М. Цветаева объясняет, что все вокруг считают ее сухой и холодной. Может быть, и так, подтверждает она, «жизнь, оттачивая ум, — душу сушит». Может быть, рассуждает Цветаева, «я долгой любви не заслуживаю, есть что-то — нужно думать — во мне — что все мои отношения рвет. Ничто не уцелевает. Или — век не тот: не дружб». И опять признания: «Я дожила до сорока лет (письмо от 21 ноября 1934 г.), и у меня не /107/ было человека, который бы меня любил больше всего на свете... У меня не было верного человека» [34].

По словам Цветаевой, жизнь для нее начинает что-либо значить, «т. е. обретать смысл и вес — только преображенная, т. е. — в искусстве». «Я знаю себе цену», — пишет Цветаева. Но тут же замечает: она высока у знатока, но нуль у других. «Мое горе с окружающими в том, что я не дохожу». И дальше: «Словом, точное чувство: мне в современности места нет». Все, что она пишет, кажется Цветаевой никому не нужным. «Это, в лучшем случае, зовется «неврастения»» [35].

Наконец, она напишет (15 февраля 1936 г.): «Вокруг — угроза войны и революции, вообще — катастрофических событий. Жить мне — одной — здесь не на что (муж Цветаевой, ее дочь и сын, по ее словам, рвались в Советскую Россию. — Л. Ш.). Эмиграция меня не любит. Парижские дамы — патронессы — меня терпеть не могут — за независимый нрав. Наконец, у Мура (сын Цветаевой. — Л. Ш.) здесь никаких перспектив. Я же вижу этих двадцатилетних — они в тупике... В Москве у меня все-таки — круг настоящих писателей, не обломков... Наконец — природа: просторы». Уверенно звучат только ее слова о родине. «До последней минуты и в самую последнюю верю — и буду верить — в Россию: в верность ее руки» [36].

Постоянно и безысходно тосковал по России так и не вернувшийся на родину И. А. Бунин. Он умер в Париже в 1953 г. В эмиграции Бунин написал как многие свои значительные произведения (например, «Жизнь Арсеньева»), так и проникнутые озлоблением против нового строя очерки и заметки вроде записок о гражданской войне. Его жизнь и творчество за рубежом требуют вдумчивого подхода без замалчивания его враждебного отношения к революции, без каких-либо крайностей в оценках. И прав, видимо, А. Твардовский, который, отмечая тот факт, что Бунин приобрел в Советском Союзе большого читателя, усматривал в этом проявление принципов социалистической культуры. Она ценит подлинные произведения искусства и лишена мстительного чувства к тем их авторам, которые когда-то покинули родину в страхе перед разрушительной силой революции [37].

Это подтверждает тот факт, что вскоре после войны с Буниным встречался посол СССР во Франции А. Е. Богомолов. Посол прямо спросил писателя, не предполагает ли он вернуться на родину. Бунин сказал, что подумает, но ответа не дал... [38]

К. М. Симонов, летом 1946 г. приезжавший в Париж, через много лет рассказал о том, как во время одного вечера в парижском зале его познакомили с Тэффи и Буниным. Н. А. Тэффи (Лохвицкая) писала рассказы и лирические стихи (она прожила в эмиграции более 30 лет и умерла в 1952 г.). По словам К. М. Симонова, Тэффи в свои 75 лет выглядела моложаво, была «Человеком очень живого, озорного нрава, с очень современными повадками». А вот Бунин казался человеком другой эпохи /108/ и другого времени. «Это был человек, — писал Симонов, — не только внутренне не принявший никаких перемен, совершенных в России Октябрьской революцией, но и в душе все еще никак не соглашавшийся с самой возможностью таких перемен, все еще не привыкший к ним как к историческому факту» [39].

В эмиграции даже творчество Бунина становилось предметом политической спекуляции. И присуждение ему Нобелевской премии в 1933 г. носило явно политический, тенденциозный характер. Отнюдь не только желание отметить художественную ценность литературных произведений И. А. Бунина двигало организаторами этой акции. Отклики были разные. М. И. Цветаева писала, например, по этому поводу 24 ноября 1933 г. своей подруге в Прагу следующее: «Премия Нобеля. 26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. Уклониться — изъявить протест. Я не протестую, я только несогласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее — Горький. Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи. Но это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому...» [40] Высказываясь таким образом в личном письме, М. И. Цветаева признается: обо всем этом, конечно, приходится молчать.

Среди эмигрантских писателей были и предельно непримиримые, как И. С. Шмелев или М. А. Ландау-Алданов, и такие, кто нашел в себе силы преодолеть тяжелые ошибки и заблуждения или стремился к этому. Талантливый русский писатель А. М. Ремизов, проживший долгие годы в эмиграции, заметил, что в его творчестве раньше была легенда о России, образ старой Руси, а потом к ним прибавилась и живая жизнь Советской России. «Со старым я попрощался, величая, — писал Ремизов в 1947 г., — а с новым я жил, живу и буду жить» [41]. Он умер в 1957 г. в Париже, уже будучи советским гражданином. Ремизов всегда интересовался легендами и мифами разных стран и народов, излагая их своими словами. Он говорил, что легенды подобны снам человечества, в этих снах-преданиях сохраняется память прошлого. За границей он жил очень уединенно, не умел приспособиться, бороться за свое существование.

Жизнь показала, что эмигрантская литература не имела будущего. А. Н. Толстой, проживший на чужбине несколько лет, считал, что эмиграция может убить любого писателя в два-три года. Илья Эренбург тоже заметил: для большинства русских писателей эмиграция была смертью. И причина здесь, по его мнению, не только в разлуке с родиной, как бы тяжела она ни была, а прежде всего в том, с каким сознанием покидает человек родину — с большими идеями или мелкой злобой [42].

Крупные представители русской культуры не были счастливы на чужбине. В этом признавались Шаляпин, Рахманинов, Павлова, Коровин и многие другие. Уже незадолго перед войной в журнале «Современные записки» появилась статья о музыкальном /109/ творчестве в эмиграции. Ее автор с горечью заметил, что композиторы оставили в России всю свою публику. Композитор-эмигрант вынужден был творить без резонанса слушателя, без исполнения, без издания, без отклика критики. И если такой признанный и имевший успех за рубежом композитор, как С. С. Прокофьев, вернулся на родину, то это, по словам автора из «Современных записок», объяснялось тем, что «ему не хватало воздуха и русского понимания, захотелось к своей публике» [43].

Среди тех, кто, прожив много лет за рубежом, все больше мечтал о возвращении на родину, был и Ф. И. Шаляпин. «Вижу иногда во сне себя в Большом театре, — писал он дочери И. Ф. Шаляпиной 9 июля 1935 г., — будто бы нужно что-то петь, какой-то концерт, и никого не нахожу — все незнакомые артисты и музыканты, никто меня не узнает, просыпаюсь скучный и думаю: вот сон — а может быть, и наяву было бы также? Да оно и понятно. Почти пятнадцать лет живу по чужим странам, там, в России, уже новое поколение, с новыми мыслями, новыми идеями и делами... Да и болезнь меня как-то пришибла — не то что физически, а так как-то морально. Что-то начал падать духом. Кругом мало утешительного. Работа однообразная и раздражающая. Театры отвратительные: и поют, и играют, как на черных похоронах. Бездарь кругом сокрушительная! Всякий спектакль — каторжная работа. Слушаю ваше радио — и иногда радуюсь. Молодцы ребята...» Здесь и разочарования, и сомнения, и тоска по родине. Ф. И. Шаляпина много раз приглашали в Советский Союз, говоря ему, что, несмотря на длившиеся годами заблуждения, он мог бы «восстановить нормальные отношения с народом, из которого он вышел и принадлежностью к которому гордится». В последние годы жизни Шаляпин живо интересовался всем, что делалось на родине: слушал советское радио, смотрел советские фильмы, читал книги советских писателей. Он гордился своими соотечественниками. «...Что за великолепный народ все эти Папанины, Водопьяновы, Шмидт и Ко, — писал Шаляпин незадолго до кончины, — я чувствую себя счастливым, когда сознаю, что на моей родине есть такие удивительные люди. А как скромны! Да здравствует славный народ российский!!» Воспоминания дочерей великого певца, его собственные письма свидетельствуют о том, что в конце концов «он понял всю трагедию своей жизни, осознал свою ошибку, но... поздно. Он был уже на пороге смерти» [44]. Через 46 лет после кончины Ф. И. Шаляпина, в октябре 1984 г., прах великого певца был перевезен из Парижа в Москву.


1. 1 Любимов Л. Указ. соч., с. 168.

2. 2 Новиков М. Русская научная организация и работа русских естествоиспытателей за границей. Прага, 1935, с. 13—14. 3 Ковалевский П. Е. Указ. соч., с. 133.

3. 4 Шинаев Вл. Мы, русские, — люди твердые. — Голос Родины, 1969, № 13 (1273), февраль.

4. 5 Тимошенко С. Воспоминания. Париж, 1963.

5. 6 Никулин Л. Две судьбы. — Голос Родины, 1966, №58 (1011), июль.

6. 7 Ковалевский П. Е. Указ. соч., с. 87.

7. 8 Современные записки, т. LXI (Париж), 1936, с. 404; Volkmann H.-E. Op. tit. (Anlagen).

8. 9 Федюкин С. А. Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к нэпу. М., 1977, с. 173.

9. 10 Современные записки, т. LIV, 1934; с. 385.

10. 11 Игрицкий Ю. И. Мифы буржуазной историографии и реальность истории. М., 1974, с. 46-48.

11. 12 Beyssac M. Lavie culturelle de Immigration russe en France Chronique (1920-1930). Paris, 1971.

12. 13 Коллекция ЦГАОР СССР: Задачи и цели Ордена (масонов).

13. 14 Любимов Л. Указ. соч., с. 239.

14. 15 Александровский В. В. Указ. соч., с. 222—223.

15. 16 Там же, с. 236.

16. 17 Коллекция ЦГАОР СССР: Из письма генерала Оприца. Париж, 20 июня 1925 г.

17. 18 Ильина Н. Страницы из семейного альбома. — Театр, 1975, № 4, с. 138.

18. 19 Шаляпин — Горькому. Париж. 16 сентября 1925 г. Федор Иванович Шаляпин, т. I. Литературное наследство. Письма. с. 356.

19. 20 Фарида Ф. Вдали от Родины. — Голос Родины, 1965, № 43 (892), май; Караваева Л. На дальнем берегу. — Голос Родины, 1968, №22 (1179), март.

20. 21 Это долг перед отечественной культурой. — Голос Родииы, 1968, № 7 (1164); январь.

21. 22 Зарницкий С, Трофимова Л. Путь к Родине. — Международная жизнь, 1965, № 1, с. 96-107.

22. 23 Щербакова Г. Странствия и картины Александра Яковлева. — Голос Родины, 1980, №3 (2199), январь.

23. 24 Коллекция ЦГАОР СССР: Скоропадский — фон Лампе. 2 ноября 1928 г.

24. 25 Красная новь, 1921, кн. 1, с. 285.

25. 26 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 44, с. 249—250.

26. 27 Литературная газета, 1963, 10 августа.

27. 28 Куприна К. Мрачные годы. — Голос Родины, 1964, № 58 (829), октябрь.

28. 29 Литературная газета, 1970, 16 декабря.

29. 30 Куприна К. Бальмонт и Куприн. — Голос Родины, 1968, №51 (1208), июнь.

30. 31 Цветаева М. Письма к А. Тесковой. Прага, 1969, с. 33, 36, 41.

31. 32 Там же, с. 85, 93, 94, 104.

32. 33 Там же, с. 59.

33. 34 Там же, с. 92, 116.

34. 35 Там же, с. 37, 43, 87, 97, 127.

35. 36 Там же, с. 134-135, 160.

36. 37 Бунин И. А. Собр. соч. в 9-ти тт., т. I. M., 1965, с. 8.

37. 38 Джимбинов С. Жизнь и поэзия И. А. Бунина. — Послесловие к книге: Бу-

38. нин И. Стихотворения. М., 1981, с. 294.

39. 39 Симонов К. Об Иване Алексеевиче Бунине. — Голос Родины, 1966, № 61 (1014), июль.

40. 40 Марина Цветаева — Анне Тесковой. 24 ноября 1933 г. — Цветаева М. Письма к А. Тесковой, с. 106.

41. 41 Андреев В. История одного путешествия. М., 1974, с. 303.

42. 42 Эренбург И. Г. Собр. соч. в 9-ти тт., т. 8. Люди, годы, жизнь. М., 1966, с. 416.

43. 43 Современные записки, т. LXIV, 1937, с. 397.

44. 44 Ирина Шаляпина. Воспоминания об отце. — Федор Иванович Шаляпин, т. 2. Воспоминания о Ф. И. Шаляпине. М., 1977, с. 80.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?