Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава VI Навстречу мировой войне

Гитлеровский аппарат насилия и пропаганды

В зените славы Гитлер любил хвастаться тем, что он выполнил все внешнеполитические обещания, которые дал немцам на заре своей карьеры в двадцатых годах. И в самом деле, прослеживая милитаристские акции Гитлера — от ликвидации отдельных статей Версальского договора до завоевания более половины Европы, удивляешься, с какой последовательностью ему удалось провести в жизнь первую часть программы, сформулированной в «Майн кампф».

Если взгляды фюрера на развитие общества можно определить как самый примитивный и вульгарный социальный дарвинизм, то его воззрения в области внешней политики сложились под сильным влиянием геополитиков. Основателями «учения» геополитиков считаются Фридрих Ратцель и Рудольф Челлен. Первый из них издал свои основные труды еще в конце прошлого века: «Политическую географию» в 1887 году и «Антропогеографию» в 1891. Главное произведение второго — «Великие державы современности», вышло в самый канун первой мировой войны, в 1914. В националистических кругах Германии и Австрии эти труды в начале века и в первые годы после войны 1914—1918 годов пользовались большой популярностью. Биографы сообщают, что Гитлер еще в юности увлекался геополитикой и был знаком с выводами Ратцеля и Челлена; правда, их он черпал так же как и выводы других теоретиков, не из самих сочинений основоположников модной науки (для чтения толстых трактатов геополитиков ему не хватало ни усидчивости, ни необходимого культурного уровня), а из /261/ популярных брошюр эпигонов геополитики, которые распространялись тогда массовыми тиражами в Вене и Мюнхене.

Из учения геополитиков фюрер заимствовал прежде всего теорию «жизненного пространства». О ее значении для нацистской идеологии уже было сказано. Сейчас осталось только рассмотреть конкретное применение теории к области внешней политики. В «Майн кампф» Гитлер писал: «Внешняя политика национального государства имеет своей целью обеспечить существование объединенной в государстве расы посредством создания здорового, жизненного и естественного соотношения между числом и ростом населения, с одной стороны, и величиной и качеством пространства — с другой... Только достаточно обширное пространство на земле может обеспечить народу свободу существования».

Всю историю человечества Гитлер свел к истории борьбы за «жизненное пространство». Борьба эта, как он утверждал, всегда носила и неизбежно должна носить жестокий, даже кровавый характер. «Сегодня я руководствуюсь здравым пониманием того, — писал он, — что утерянные области... можно вернуть себе только остро отточенным мечом, иными словами, только путем кровавой борьбы».

Однако Гитлер не просто перенял, но и «усовершенствовал» учение геополитиков. Право на сформулированную выше «геополитическую пропорцию» между числом населения и размером пространства, на котором оно проживает, он признавал лишь за одним немецким народом, за «арийской расой». Сочетание геополитики с нацистской расовой теорией придавало учению Ратцеля и Челлена особо агрессивный характер и составило суть нацистской внешнеполитической доктрины.

Весь опыт истории и элементарное знание социальных условий и предпосылок развития общества в корне опровергали выводы нацистских геополитиков. Но научная достоверность меньше всего интересовала Гитлера. Он искал нечто совсем иное — доходчивый и эффективный способ обоснования политики захватнических войн. И именно это он нашел в теории «жизненного пространства». Не случайно для шовинистов различных мастей она остается и поныне /262/ наиболее удобным прикрытием их агрессивных устремлений и планов.

В «Майн кампф» сформулирована, однако, не только исходная внешнеполитическая концепция агрессивных кругов Германии, но и их непосредственная цель, стратегия и тактика.

Что касается непосредственной цели, то она определена в сочинении Гитлера как «собирание немецких земель», образование в центре Европы мощного рейха, германского «костяка», состоящего не только из собственно Германии, но и из всех территорий, населенных немецкими меньшинствами или народами, причисленными нацистами к «немецкой культуре». Немецкая «национальная» внешняя политика, вещал Гитлер, начнет с того, чем кончил четыреста лет назад Карл V, она сколотит германский рейх в исторических его границах. Цель этой политики, продолжал он, подчинить германскому руководству Голландию, Бельгию, Северную Францию, Эльзас и Лотарингию, Люксембург, Швейцарию, Австрию, Чехословакию, часть Югославии и Румынии и Прибалтийские страны. Необходимо создать, писал он, «единый блок из ста миллионов немцев» для проведения истинно немецкой политики в Европе.

Но созданием «германской империи» отнюдь не ограничивались честолюбивые планы фюрера. После этого, согласно его доктрине, должен был наступить новый этап — завоевание «жизненного пространства» за счет «ненемецких» территорий.

Гитлер не только воспринял, но и сделал центром своей внешнеполитической программы старую политику германского империализма — политику «дранг нах Остен», т.е. экспансию на Восток. Но в его «учении», слившись с теорией «жизненного пространства», она приобрела особо воинственный характер.

На Западе Гитлер намеревался прежде всего уничтожить силы, которые были способны воспрепятствовать его экспансионистской политике и завоеванию господствующих позиций в континентальной части Европы. Такой силой Гитлер считал в первую голову Францию. «Смертельным врагом Германии остается Франция, ее гегемония в Европе должна быть уничтожена», — писал он в «Майн кампф». Но борьба с Францией, по замыслам Гитлера, являлась лишь /263/ подготовительным этапом для дальнейшей агрессии. «В уничтожении Франции, — писал он, — Германия должна видеть только средство для того, чтобы обеспечить немецкому народу расширение границ в другом месте» (т.е. на Востоке. — Авт.).

В антифранцузской политике Гитлер рекомендовал опираться на союз с традиционными соперниками Франции. «В Европе в обозримое сейчас время для Германии могут существовать лишь два союзника,— писал он, — Англия и Италия». Однако, по его планам, союз с англичанами и итальянцами опять-таки следовало подчинить основным целям германской агрессии, которые включали в себя расправу с... англичанами и итальянцами. Правда, Гитлер не собирался уничтожать Англию и Италию. Англию он хотел лишить наиболее прибыльных колоний и, сделав подвассальным государством, поручить ей наблюдение за остальным колониальным миром. Италии была уготована роль главного германского стража в бассейне Средиземного моря. Обе эти страны, а также Швецию, Норвегию и Испанию Гитлер рассматривал как «вспомогательные государства», которые под руководством «немецкой расы господ» призваны поддерживать «железный порядок» в Европе. И, наконец, все эти планы агрессии венчал еще один «тотальный план»— план установления «мировой нацистской империи». Лишь таким путем, лицемерно утверждал Гитлер, «человечество добьется... победы пацифистской идеи», т.е. уничтожения войн (поскольку немцам уже не за что будет воевать! — Авт.). «Тот, кто искренне добивается победы пацифизма, — продолжал демагогически разглагольствовать Гитлер, — должен всеми средствами содействовать завоеванию мира немцами».

Подытоживая все сказанное, мы видим, что стратегический план Гитлера, изложенный в «Майн кампф», состоял из трех основных этапов: 1. Уничтожение Франции. Союз с Англией и Италией и создание тем самым предпосылок для завоевания «жизненного пространства» на Востоке. 2. Уничтожение СССР, завоевание гегемонии в континентальной части Европы и создание необходимых условий для войны с Англией. 3. Победа над Англией и завоевание обширных колониальных пространств, создание предпосылок для осуществления планов мирового господства «германо-арийской» расы. /264/

Из всего вышесказанного ясно: внешнеполитические цели Гитлера целиком и полностью соответствовали надеждам и чаяниям агрессивной части военно-промышленного комплекса и реакционной военщины.

Но и в условиях поверженной в прах Германии двадцатых годов, Германии с безнадежно расстроенной экономикой и с безудержной инфляцией, прожекты фюрера должны были показаться громадному большинству политиков, журналистов — одним словом, всем тем, кто формировал тогда общественное мнение в стране, — бредом сумасшедшего. Точно так же отнеслась к внешнеполитическим планам Гитлера и европейская общественность.

Широким кругам, не испытавшим ужасов второй мировой войны, трудно было поверить в ту пору, что порождения фантазии Гитлера могут и впрямь стать программой одной из культурнейших стран мира. Не верили они в это и тогда, когда, по сути дела, было уже слишком поздно: в первые годы после того, как Гитлер стал фюрером германской империи. Многие, очень многие не только в Германии, но и за ее пределами еще утешали себя тем, что дикие нацистские лозунги периода борьбы за власть были для Гитлера лишь средством добраться до канцлерского кресла. Были и такие, кто считал: власть сделает сего деятеля более «разумным». Но и этой иллюзии суждено было вскоре рассеяться.

В первые два года правления Гитлера могло показаться, впрочем, что события оправдывают точку зрения легковерных политиков Запада. В эти годы Гитлер шпорил немало слов и совершал некоторые акции, которые, на первый взгляд, шли вразрез с внешнеполитической программой, сформулированной в «Майн кампф». Без учета этого обстоятельства трудно понять многие действия западноевропейских политиков и общую настроенность европейского общественного мнения.

Гитлер начал свое правление шумной кампанией под лозунгом «Германия хочет мира». «Миролюбие» нового правительства подчеркивалось уже в первом воззвании кабинета Гитлера от 30 января 1933 года. С развернутой внешнеполитической программой новый канцлер выступил перед всем миром несколько позже: в мае 1933 года. Эта речь Гитлера в рейхстаге произвела /265/ сенсацию, поскольку по тону и аргументации звучала как призыв к миру, как стопроцентный пацифизм. «Никакая европейская война, — говорил Гитлер, — не могла бы изменить к лучшему нынешнее неудовлетворительное положение вещей... Наоборот, успех политики насильственных решений в Европе мог бы лишь усилить нарушение европейского равновесия и создать узел новых противоречий и конфликтов в будущем», Гитлер апеллировал к классовому сознанию европейской буржуазии, предупреждая ее о неизбежных социальных последствиях новой войны. «В конечном счете такое безумие привело бы к краху современного) общественного и государственного порядка. Европу захлестнул бы коммунистический хаос...» Гитлер заявил, что Германия будет уважать национальные права других народов и желает жить с ними в мире и согласии. Новое правительство откажется от всех видов оружия, если другие народы пойдут на разоружение. «Оно (правительство. — Авт.) убеждено, — патетически воскликнул Гитлер под бурные аплодисменты своего лжепарламента, — что сегодня может существовать лишь одна задача — обеспечение мира во всем мире». В дальнейшем Гитлер неоднократно повторял миролюбивые декларации. В выступлении по радио в мае 1933 года (в связи с выборами в Данциге, вызвавшими большое беспокойство в мире из-за беспардонного вмешательства нацистов во внутренние дела «свободного города») он заявил буквально следующее: «Национал-социализм не добивается никакого изменения границ за счет других народов... Мы не хотим войны. Мы никогда не будем пытаться подчинить себе чужие народы». Несколькими месяцами позже в интервью корреспонденту английской газеты «Дейли мейл» Уорду Прейсу Гитлер вновь выступил как горячий пацифист. Он ссылался при этом на собственный опыт фронтовика и с пафосом восклицал: «Никто здесь не хочет войны!.. Неужели вы думаете, что мы растим нашу молодежь только для того, чтобы опять потерять ее на полях войны?» А в другом интервью корреспонденту французской газеты «Матэн» Гитлер уверял, что он навсегда отказался от Эльзаса и Лотарингии и сообщил немецкому народу об этом своем решении.

Наконец, нельзя пройти мимо «знаменитой» речи /266/ Гитлера 21 мая 1935 года, на которую фюрер впоследствии неоднократно ссылался как на свидетельство своего миролюбия. Речь эта являлась кульминационнымпунктом пропагандистской «мирной кампании» и одновременно знаменовала ее конец. Дело в том, что свою речь Гитлер произнес через несколько дней после введения всеобщей воинской повинности в Германии и замены рейхсвера вермахтом, иными словами, стотысячного войска сильнейшей массовой армией. В ту пору Гитлер боялся контрмер Англии и Франции и лгал напропалую. Зато, когда обнаружилось, что его игра выиграна и что создание новой военной машины, машины истребления и войн, прошло безнаказанно, тон фюрера резко изменился. «Мирная кампания» кончилась.

В упомянутой речи Гитлер сделал ловкий тактический ход: он предложил всем странам заключить с нацистской Германией пакты о ненападении. Общественность была сбита с толку. Одновременно Гитлер провозгласил, что отныне у Германии нет никаких претензий к другим державам. Под конец он заявил: «Тот, кто поднимает сегодня в Европе факел войны, хочет ввергнуть ее в хаос...»

В исторической литературе гитлеровская внешняя политика с 1933 по 1935 год получила наименование политики «мнимого миролюбия». Насколько умело Гитлер проводил ее, видно из того, что ему удалось убедить в своей искренности двух таких опытных и хитрых государственных деятелей, как известный лейбористский лидер Лэнсбери и бывший премьер-министр Англии либерал Ллойд-Джордж. Лэнсбери нанёс визит Гитлеру и имел с ним беседу о возможностях «мирного перераспределения» источников сырья на земном шаре. Беседа лейбориста с обер-фашистом была использована нацистской пропагандой для шумной рекламы «мирных устремлений» гитлеровского режима. Ллойд-Джордж пошел еще дальше, он несколько раз публично выступал в защиту нацистских требований, заверяя общественное мнение, будто Гитлер добивается лишь «равноправия» Германии.

Из всего вышесказанного видно, что уже с самых первых дней своего правления Гитлер не останавливался перед наглой ложью. Конечно, у каждой империи были свои секреты, и искусство дипломатии в /267/ современном обществе давно уже определяется умением скрывать подлинные замыслы и обманывать как врага, так и партнера. Но никогда еще разрыв между словами и делами, между обещаниями и истинными намерениями не был столь велик, как в практике нацистской Германии. Гитлер доказал, что в XX веке фашистский диктатор практически вообще не связан ни словом, ни честью, ни обещаниями, ни программой. Обязательства и договоры для него «клочки бумаги». Он может совершить любой «поворот» в течение любого наикратчайшего срока. Бесконтрольность и страх являются его оружием, забывчивость и легковерность — его союзником. Ссылка на общественное мнение и народ у такого «сверхчеловека» может вызвать лишь презрение. «Большинство народа,— писал Геббельс, передавая сокровенные мысли фюрера, — всегда было глупым и грубым и никогда не имело цели. Оно охотно дает обманывать себя фантазерам и политическим жонглерам». Именно этими «убеждениями» и руководствовался Гитлер в области внешней политики (так же, впрочем, как и во внутренней) и в области обработки общественного мнения Запада.

Что же творилось в годы «мнимого мира» за внешнеполитическими кулисами «коричневой империи»?

Документы, касающиеся закулисной стороны внешней политики Гитлера в эти первые годы, довольно скудны: фюрер был тогда еще слишком робок, чтобы сообщать без стеснения даже в узком кругу о своих намерениях; он еще не вкусил по-настоящему от плода безграничной власти и чувство безнаказанности еще не полностью овладело им.

Тем большую ценность представляют собой некоторые протоколы заседаний гитлеровского кабинета от 1933 года, заседаний, на которых фюрер был более откровенен, чем обычно. Так, например, на заседании в апреле были даны установки, которые во многом объясняют поведение нацистов в первые два года их правления. Доклад на этом заседании сделал министр иностранных дел Нейрат; кабинет лишь «принял к сведению» его довольно откровенную декларацию, которая, несомненно, была заранее согласована с Гитлером. Говоря о линии поведения на ближайшие месяцы, Нейрат заявил: «Территориальные ревизии границ мы можем поставить на повестку дня лишь после того, как /268/ окрепнем в военном, политическом и финансовом отношениях. До тех пор мы должны довольствоваться эффективной пропагандой, в основу которой следует положить 14 пунктов Вильсона... Нашей главной целью остается изменение границ на Востоке. Речь может идти лишь о тотальном решении этого вопроса, промежуточные и частичные решения следует исключить».

Итак, лозунг гитлеровцев гласил: с территориальными требованиями необходимо повременить, пока не будет создана военная сила, а тогда уже следует приступить к «тотальному» решению — главным образом на Востоке. Что касается времени выжидания, то его рекомендовалось заполнить мирной болтовней в вильсоновском духе. Памятуя о программе, изложенной в «Майн кампф», Нейрат подчеркивал, что правительство нужно взять курс на союз с Англией и Италией. Заканчивал он свой доклад следующими словами: «Наш конечный вывод сводится к тому, что следует избегать внешнеполитических конфликтов до тех пор, пока мы полностью не окрепли. На первых порах мы сосредоточим свои усилия на экономических вопросах (имеется в виду создание военной экономики. — Авт.), с тем, чтобы любой ценой избежать военных осложнений, с которыми мы сейчас не в состоянии справиться... Нам следует поэтому не допускать каких-либо провокационных акций и добиваться тесного сотрудничества с Англией и Италией».

Другое важное заседание кабинета, посвященное внешнеполитическим вопросам, состоялось уже в октябре 1933 года, за два дня до выхода Германии из Лиги Наций. Эта первая крупная внешнеполитическая акция фюрера, предпринятая еще с одобрения Гинденбурга, имела целью развязать руки нацистскому правительству в деле перевооружения Германии. Гитлер довольно ловко избрал время для своего шага: полный тупик в переговорах о разоружении, которые велись тогда в Женеве. Объявив о том, что в создавшихся условиях Германия не может больше возлагать надежды на успех женевских переговоров, Гитлер сообщил и решении германского правительства действовать на свой страх и риск. И далее он потребовал признания «равноправия» Германии в области внешней политики.

Заседания, на которых обсуждался вопрос о выходе /269/ Германии из Лиги Наций, продолжались много часом вечером 13 и утром 14 октября. Дело в том, что Гитлер затеял первую серьезную авантюру и приступил к ней не без робости — он явно боялся решительных контрдействий со стороны Франции и Англии. Дальнейшее участие в переговорах по разоружению, а тем более подписание конвенции, предложенной Англией, объявил он своему кабинету, ограничило бы свободу действий Германии. Особенно пугало Гитлера то, что конвенция предусматривала контроль над вооружениями. «Германия не может позволить себе роскошь подписать такой договор, — заявил он. — Поэтому необходимо провалить проект и взорвать тем самым всю конференцию по разоружению. При создавшихся обстоятельствах мы должны решиться на какие-то действия. Путь переговоров сейчас закрыт». Гитлер предложил покинуть конференцию и выйти из Лиги Наций. «В нынешнем положении, — продолжал он, — наша позиция может быть усилена тем, что мы одновременно... распустим рейхстаг, назначим новые выборы и призовем народ путем референдума высказаться за миролюбивую политику правительства. Этими мерами мы лишим остальной мир возможности обвинить Германию в проведении агрессивной политики. Такое поведение даст нам, кроме того, возможность привлечь внимание мира к совершенно иным событиям». К этому Гитлер добавил фразу, которая в его устах звучала весьма странно и которую в дальнейшем ему уже не приходилось повторять: «Имперский канцлер просит (!) членов имперского правительства согласиться с предложенными мерами».

Конечно, в приведенном отрывке язык фюрера еще не столь откровенен. Ведь карьера Гитлера как диктатора только-только началась! Но ход мыслей, направленность политики, мотивы действий проступают и здесь уже достаточно отчетливо. Цель предложенной акции по взрыву конференции и по выходу из Лиги наций ясна: неограниченное и быстрое перевооружение Германии. Предельно ясны и мотивы первого большого спектакля — референдума, организованного после прихода к власти: отвлечь внимание мировой общественности от подготовки к агрессивной войне и от кровавых расправ внутри страны. Единственное, чего боялся Гитлер, это то, что западные страны /270/ разгадают его довольно нехитрую тактику и призовут Германию к порядку. На заседании кабинета он предупреждал, что следует ожидать санкций со стороны Англии и Франции, и призывал членов кабинета «не терять головы» (сам он, по-видимому, все же порядочно струсил). Фюрер боялся, что его акция не пройдет гладко. Только так можно объяснить отданный Бломбергом по указанию Гитлера приказ армии. В приказе говорилось: «В первую очередь следует ждать оккупации некоторых немецких территорий». «Имперское правительство... — было написано далее, — независимо от шансов на успех окажет вооруженное сопротивлении местного масштаба».

Уже значительно позже, в ноябре 1939 года, Гитлер вспоминал в кругу своих генералов: «В ходе внутренний реорганизации (рейха. — Авт.) я поставил перед Собой еще одну задачу: освободить Германию от международных обязательств. При этом должны быть особенно выделены два события: выход из Лиги Наций и срыв конференции по разоружению. Принять эти решения оказалось тяжело. Число пророков, предсказавших, что они приведут к оккупации Рейнской области, было велико, число верующих — очень незначительно. Я провел свои решения, опираясь на народ, который весь непоколебимо стоял за меня. После этого последовал приказ о перевооружении».

Уступчивость Запада объяснялась, конечно, отнюдь не только его легковерностью. Поистине олимпийское спокойствие, которое проявили в это время западноевропейские политики, было вызвано их желанием руками Гитлера расправиться раз и навсегда с Советским Союзом. Англию и Францию привлекал антикоммунизм фюрера, и, надо сказать, Гитлер ловко использовал эту ахиллесову пяту своих весьма коварных, умудренных опытом противников. И все же легкость, с какой западные державы фактически санкционировали агрессивные акции гитлеровского правительства, неизменно вызывала удивление Гитлера и рождала в нем нечто вроде чувства презрения к государственным мужам западноевропейских стран. Ведь он-то хорошо знал, что создание вермахта было обращено не только против Востока, но и против Запада. В порыве откровенности Гитлер сказал в кругу видных военных еще в феврале 1933 года: «Самым опасным для нас /271/ временем будет период создания вермахта. Вот когда мы узнаем, есть ли во Франции государственные деятели. Если есть, они не дадут нам времени и нападут на нас сами...»

Увы, опыт показал, что государственных деятелей, понимавших всю меру фашистской опасности, не оказалось ни во Франции, ни в Англии. Перевооружение Германии фюрер осуществил без всякого сопротивления со стороны Запада.

Агрессор набирает силу

Приказ о перевооружении последовал почти сразу же после выхода Германии из Лиги наций. Гитлер дал указание увеличить за год, т. е. к октябрю 1934 года, численный состав армии втрое — со ста до трехсот тысяч. Спустя шесть месяцев он решил пойти еще дальше: оповестил тогдашнего начальника генерального штаба Людвига Бека о том, что не позже 1 апреля 1935 года аннулирует все военные ограничения Версальского договора и введет всеобщую воинскую повинность.[72]

В то же время в Германии в широких масштабах началась милитаризация экономики. Перед промышленностью были поставлены две задачи: создать достаточное количество оружия, причем новейшего образца, для снабжения массовой, многомиллионной армии и обеспечить максимальную независимость Германии от ввоза стратегического сырья и топлива, особенно бензина и каучука.

Во время процесса Круппа и заправил «ИГ Фарбениндустри», состоявшегося в американской зоне оккупации после второй мировой войны, выяснились некоторые любопытные детали практики перевооружения. Так, например, Крупп заявил, что большинство пушек, которые гитлеровская армия применила на полях сражения в 1939—1941 годах, до нападения /272/ на Советский Союз, было произведено уже в конце 1933 года. Концерн «ИГ Фарбениндустри» получил в 1933 году задание довести за три года производство синтетического бензина до 300 тысяч тонн в год. К этому времени концерн справился и с другой задачей, поставленной перед ним Гитлером и потребовавшей огромных затрат, — изготовил синтетический каучук (так называемый «буна»).

В начале 1934 года Гитлер приказал приступить к строительству двух линкоров водоизмещением в 25 тысяч тонн каждый — такой тоннаж линкоров в два с половиной раза превосходил разрешенный Германии по условиям Версальского договора. Одновременно в Германию были доставлены по частям 12 подводных лодок, тайно построенных на верфях Испании и Финляндии; фюрер велел до 1935 года хранить их в разобранном виде. Но в дальнейшем подводные лодки строились уже немецкими фирмами в самой Германии.

В начале 1934 года нацистский совет обороны утвердил огромный список предприятий (включая мелкие и мельчайшие), которые должны были перейти на военное производство.

Военная промышленность быстро набирала темпы — производство оружия росло не по дням, а по часам, и вместе с ним росли баснословные прибыли концернов. Монополистам не на что было жаловаться: Гитлер выполнял и перевыпопняп свои обещания. Доходы концерна Круппа, например, за два года «мнимого миролюбия» почти удвоились (они составляли в 1933 году 118 миллионов марок, а в 1935 году — 232 миллиона марок); за следующее пятилетие, т. е. до 1940 года, они выросли еще почти в два раза (до 421 миллиона марок). Чистая прибыль концерна «Ферейнигте штальверке» возросла почти в четыре раза (с 6,2 до 21 миллиона марок).

Когда гросс-адмирал морского флота Редер в беседе с Гитлером выразил свою озабоченность в связи с тем, что новая программа увеличения флота потребует мобилизации огромных средств, фюрер быстро успокоил адмирала. «В крайнем случае, — записал Редер снова Гитлера, — он даст распоряжение Лею предоставить 120—150 миллионов марок из средств «Трудового фронта». «Эти средства, — добавил он цинично, — в /273/ конечном итоге все равно пойдут на пользу рабочим». Разгромив и ограбив профсоюзы, Гитлер не остановился перед тем, чтобы за счет профсоюзов финансировать рост вооружений!

Конечно, наиболее сложной была на первых порах проблема финансирования гигантской военной программы. Но здесь на помощь фюреру пришел «финансовый гений», т. е. «гений» темных финансовых махинаций Яльмар Шахт. В своей ставке в Растенбурге в 1942 году Гитлер с большим удовольствием вспоминал о финансовых аферах того времени. «Шахт понял, — сообщил он своим слушателям за обеденным столом, — что без миллиардных сумм любая политика германского перевооружения будет выглядеть смешной. Когда речь шла о суммах до 8 миллиардов марок, он никогда не отказывал в содействии... И он обнаруживал редкостный ум, когда надо было кого-либо перехитрить (вместо слова «перехитрить» Гитлер употребил нецензурное выражение. — Авт.). Благодаря своей непревзойденной способности обманывать он был просто незаменим». И далее Гитлер поведал об одном из самых грандиозных финансовых мошенничеств Шахта: по его совету правительство обесценило ценные бумаги Германии (акции, государственные обязательства), хранившиеся в банках других стран. Затем оно тайно скупило эти бумаги по курсу 12—18 процентов номинальной стоимости и вновь продало внутри Германии за настоящую цену. Прибыль от этой махинации составила 80 и более процентов: Гитлер «заработал» на афере с ценными бумагами свыше 250 миллионов марок.

Но в конце концов даже Шахт «пресытился» головокружительными финансовыми трюками Гитлера и ушел в отставку сначала с поста министра экономики, а потом и президента Рейхсбанка. Гитлер оказался куда более «масштабным» и бессовестным обманщиком, нежели Шахт. Вопреки советам всех финансовых экспертов, предсказывавших экономическую катастрофу «третьего рейха», фюрер беззастенчиво увеличивал государственный долг, выколачивая средства для перевооружения. Он играл ва-банк. Вот некоторые цифры, дающие представление об этой авантюре: задолженность Германии составила в конце 1932 года 3,5 миллиарда марок, в 1939 году — 47,3 миллиарда марок, /274/ т.е. выросла почти в 6 раз!), а к концу войны — 387 миллиардов марок. Расходы на вооружение за первые два года правления Гитлера достигли около 6 миллиардов марок, а в одном лишь 1938/39 финансовом юлу выросли до 18,4 миллиарда марок. Это составило 68 процентов всех бюджетных расходов Германии.

Мало-мальски сведущим экономистам было ясно, что Германия идет к финансовой катастрофе. Они не учли лишь одного — Гитлер шел к ней сознательно. Перед ним маячила ясная цель — война, а война, говорил он себе, все «спишет». Повторяем, это была сознательная «политика на грани катастрофы» и затрагивала она отнюдь не только финансы, но и всю государственную жизнь в целом.

Вот каким образом сам Гитлер сформулировал «принципы» этой беспрецедентной политики в одной им своих «застольных бесед». «Точно так же, как в тот период (имеется в виду 1932 год, канун захвата власти), я подписывал долговые обязательства национал-социалистской партии, полностью сознавая, что, если борьба НСДАП не увенчается успехом, все мы погибли, так и сегодня я подписываю долговые обязательства Германии, твердо веря в нашу победу и будучи убежден, что, если мы не выиграем войну, все и так пойдет прахом и что в этом случае, чем больше долгов, тем лучше».

Эти слова — целая программа, установка всей жизни. Их можно было бы назвать исповедью сверхавантюриста, но и такое определение звучит слабо. История видела немало отчаянных авантюристов-политиков. Но в какой-то степени все они оставались государственными деятелями в общепринятом смысле слова: они не переходили той грани, когда сама судьба нации становилась разменной монетой в безнадежной азартной игре. Гитлер вышел за эту грань, и говорить о нем как о государственном деятеле в общепринятом смысле слова трудно...

Создание военной промышленности и массовой армии было лишь одной стороной милитаризации Германии. Другая сторона заключалась в воспитании народа в духе агрессии.

Огромную роль в подготовке Германии к войне сыграла пропаганда запугивания и ненависти, т. е. пропаганда, которая пугала обывателя мнимыми планами и /275/ намерениями «врагов фатерланда» и старалась разжечь ненависть немцев к этим «врагам».

Мы уже говорили, что Германия была отрезана от всех зарубежных источников информации, изолирована от остального мира. Это существенно облегчало задачу Гитлера. К тому же фюрер сразу провел резкую грань между пропагандой, направленной на заграницу, и внутренней пропагандой. Разрыв между ними стал поистине вопиющим: Берлин передавал по одной программе, рассчитанной на заграницу, самые миролюбивые и дружественные высказывания, например, о Франции. И в тот же день немецкое радио внутри страны изрыгало дикую брань и инсинуации по адресу той же Франции.

Особенно разительным этот разрыв стал в годы заигрывания с Польшей (1934—1938). Официально Польша объявлялась «лучшим другом и союзником» Германии, а в это время пропаганда, рассчитанная на рейх, вела яростную шовинистическую антипольскую кампанию, изображала поляков «недочеловеками», подлежащими уничтожению. До такого виртуозного «разделения труда» между пропагандистами, обслуживавшими заграницу, и пропагандистами, работавшими на внутренний рынок, до Гитлера мало кто додумывался.

Но лживая пропаганда была отнюдь не единственным средством одурачивания народа. С первых же дней прихода к власти Гитлер поставил себе целью превратить немцев в соучастников всех его агрессивных акций и авантюр. Фюрера и народ, по его замыслам, должно было связывать нечто вроде «общности преступлений» и в области внешней политики. Свои мысли на этот счет Гитлер изложил в речи на секретном совещании гаулейтеров в Берлине в феврале 1934 года. «Именно в области внешней политики важно,— поучал он своих сатрапов, — чтобы весь народ действовал как бы под гипнозом и безоговорочно поддерживал свое руководство; необходимо, чтобы вся нация по-спортивному страстно следила за борьбой; это необходимо, ибо, если вся нация участвует в борьбе, она ответственна и за проигрыш. Если же нация ни в чем не заинтересована, то проигрывают лишь руководители. В первом случае гнев народа падет на противников, во втором — на фюреров». /276/

Одним из средств привлечения «интереса» немцев к гитлеровской внешней политике, в том смысле, как это понимал Гитлер, были нацистские референдумы — народные опросы. Первый из них состоялся, как уже говорилось выше, в ноябре 1933 года: на голосование был поставлен вопрос, одобряет или нет избиратель выход Германии из Лиги Наций и ее отказ участвовать в конференции по разоружению. В референдуме участвовало 96 процентов избирателей, 95 процентов которых «одобрили» акцию Гитлера.

Миллионы немцев — часть насильно, а часть добровольно — были вовлечены таким образом в гитлеровские авантюры, стали как бы соучастниками его политики. Первый референдум послужил и другой цели —с его помощью гестапо «подобрало» последних активных противников Гитлера. Очень многие из тех, кто несмотря на террор имел мужество проголосовать против нацистов, жестоко поплатились за это, а так называемый «средний немец» раз и навсегда понял, что во время «выборов» и «референдумов» надо держать ухо востро. С тех пор многочисленные референдумы приносили неизменный успех фюреру даже тогда, когда они проходили не на германской территории. Так, например, в январе 1935 года в Сааре 90 проценте избирателей проголосовали за присоединение к рейху; в марте 1938 года в Австрии референдум легализовал захват суверенного австрийского государства нацистами. Общественное мнение Запада это каждый раз сбивало с толку. Тем более что в своей оценке Гитлера общественное мнение исходило из совершенно неверной посылки. Любую акцию нацистов оно воспринимало всерьез, как принципиальный шаг; в действительности эти акции были всего-навсего бессовестными маневрами в политике агрессии. Никаких принципов у Гитлера не было, если не считать «принципом» иезуитскую формулу: цель оправдывает средства.

Впервые Гитлер вверг западный мир в шоковое состояние в январе 1934 года, объявив о германо-польском соглашении о ненападении. Автор «Майн кампф», злейший враг поляков, равно как и всех славян, которых он причислял к «низшим расам», ярый проповедник восстановления границ 1914 года (включавших в состав Германии обширные польские /277/ территории) и идеолог «похода на Восток», сам протянул руку Польше. На такой шаг не мог в свое время решиться даже Густав Штреземан, который, будучи немецким националистом, считал, что примирение с Польшей невозможно, поскольку Германия не должна отказываться от территорий, принадлежавших ей до первой мировой войны. А Гитлер выступил с речью и во всеуслышание заявил, что Германия и Польша соседи вот уже более тысячи лет, что двум государствам от этого не уйти и что поэтому отношения между ними «следует строить таким образом, чтобы извлечь из них наибольшую пользу для обеих наций». Тем самым Гитлер дал нечто вроде гарантии дальнейшего существования Польши в пределах ее тогдашних границ.

Очень многие люди на Западе восприняли это как отказ от программы «Майн кампф». В том числе тогдашний государственный руководитель Польши — Пилсудский. Подгоняемый чувством неизменной неприязни к Советскому Союзу и страхом перед коммунизмом, он готов был продаться хоть самому дьяволу. Польские политики тешили себя мыслью, что они вместе с гитлеровцами образовали нечто вроде «оси Варшава — Берлин», направленной против Советского Союза.

Кульминационным пунктом безумной политики польских лидеров следует считать 1935 год, когда Геринг посетил Варшаву, а министр иностранных дел Польши Бек — Берлин. В коммюнике, опубликованном по случаю поездки Бека, говорилось о «далеко идущем согласии» между двумя государствами. Так реакционные правители Польши вступили на тот путь, который всего через четыре года привел к оккупации Польши гитлеровскими войсками и к уничтожению шести миллионов польских граждан.

Но в тот, 1934 год Гитлер сладко улыбался польским государственным деятелям, скрепившим своей подписью пакт о ненападении, и не жалел слов для восхваления германо-польского «примирения». Ведь фюрер хорошо знал, как много он выигрывает от этого «примирения». Он мог теперь еще усилить кампанию «миролюбия», отвлекавшую общественность Запада от перевооружения рейха, нанести сильнейший удар версальской системе союзов и посеять семена раздора между Польшей и Францией, т. е. странами, которым /278/ непосредственно угрожали гитлеровцы. Наконец, усилить на Западе позицию тех, кто хотел проводить политику «умиротворения» нацизма, кто считал, будто нацистскую агрессию можно направить в «нужном» направлении — лишь против Советского Союза. Нет сомнения, что от германо-польского договора 1934 года вела прямая дорога к мюнхенскому сговору 1938 года.

Итак, Гитлер приспособил к своим целям дипломатию: договоры, пакты, переговоры. Но в том же, 1934 году произошли события, которые показали, что и на международной арене нацисты действовали не только дипломатическими, но и откровенно бандитскими методами. Эти события — убийства трех крупных государственных деятелей — австрийского канцлера Дольфуса, югославского короля Александра и французского министра иностранных дел Барту. Совершенно очевидно, что за спиною наемных убийц Дольфуса, Александра и Барту стоял нацистский фюрер.

Вечер 25 июля 1934 года Гитлер провел в Байрейте—там проходил традиционный вагнеровский фестиваль. Шла опера Вагнера «Золото Рейна». Гитлер сидел в ложе вместе с Фриделинд-Вагнер, внучкой композитора. «После представления, — вспоминала она впоследствии, — фюрер казался чрезвычайно взволнованным и озабоченным». Во время спектакля к нему все время подходили адъютанты Брюкнер и Шауб и шепотом сообщали какие-то «неприятные новости». Речь шла о нацистском путче в Австрии, сигналом для которого должно было послужить убийство Дольфуса. Покушение удалось, но путч провалился. Встревоженный событиями Муссолини перебросил войска к австрийской границе, создалась угроза военного конфликта между Гитлером и его главным союзником в Европе — дуче. Надо было срочно выпутываться из скандала. Не успел кончиться спектакль, как фюрер вскочил и направился... в ресторан. «Мне обязательно надо показаться там хоть на час, — сказал он своим адъютантам, — иначе люди подумают, что я замешан в этой истории».

Подробности убийства Дольфуса впервые всплыли на Нюрнбергском процессе, но некоторые детали выяснились только в 1963—1964 годах, когда в Чехословакии были обнаружены так называемые «документы /279/ Черного озера» (гестаповские архивы, которые нацистские чиновники утопили в 1945 году).

Убийство Дольфуса и нацистский путч в Австрии были запланированы Гитлером за шесть с половиной недель до того, как разыгрались сами эти события. Акцию поручили 89-му австрийскому батальону СС. Днем 25 июля батальон в составе 154 человек проник в резиденцию канцлера — дворец Меттерниха, разоружил охрану и рассредоточился. Восемь эсэсовцев ворвались в кабинет Дольфуса. За несколько часов до этих событий канцлера предупредили о готовящемся путче, но он не поверил и остался во дворце. Теперь Дольфуса пытался спастись бегством. Убийцы настигли его в коридоре. Эсэсовец Отто Планета дважды выстрелил в канцлера; раненого Дольфуса схватили, бросили на диван и закрыли чехлом от мебели. А убийцы-эсэсовцы сели покурить, наблюдая, как Дольфуса истекает кровью.

Однако за пределами дворца путч проходил не так, как ожидали нацисты. Правда, гитлеровцам удалось занять центральную радиостанцию и передать в эфир сообщение о том, что кабинет Дольфуса низложен, а главой правительства назначен австрийский нацист Антон Ринтелен. Но они упустили из виду, что в распоряжении правительства остались другие радиостанции, через которые власти проинформировали население о событиях. Вскоре полиция обезоружила путчистов. Многие из них предстали перед судом, и семеро, включая Планету, были приговорены к смертной казни. Мятеж в Австрии на этот раз удалось подавить. Гитлер дал сигнал к отбою. Официальное немецкое агентство ДНБ, успевшее передать приветствие путчистам, уже в полночь 25 июля огласило соболезнование австрийскому правительству по поводу «жестокого убийства». Эсэсовских бандитов, бежавших через границу, Гитлер велел выдать Австрии, одновременно он отозвал германского посла в Вене и сместил своего «инспектора по австрийским делам» Хабихта. Новым послом в Вену назначили бывшего вице-канцлера фон Папена.

Конец этой истории разыгрался уже в 1938 году после оккупации Австрии. Фюрер велел повесить на здании, где был размещен батальон СС, мемориальную доску, прославлявшую «подвиг» тех, кого ДНБ /280/ несколько лет назад назвало «жестокими убийцами».

Он сам пришел к их могилам и возложил венок, Теперь уже Гитлеру незачем было скрывать свои симпатии к убийцам Дольфуса и причастность к путчу. Возможно также, что фюрер сделал этот жест, чтобы заглушить неприятные воспоминания об июльских событиях 1934 года. Ведь после провала путча он так испугался, что встретил отбывавшего в Вену Папена словами: «Господин Папен, мы стоим перед новым Сараевом».

Второй террористический акт — убийство Барту и короля Александра в Марселе 9 октября 1934 года — оказался, если воспользоваться бандитским словарем нацистов, куда более «чисто сработанным». Он был организован по приказу фюрера службой безопасности, возглавлявшейся тогда Гейдрихом и абвером, и получил условное наименование операция «Тевтонский меч». Но непосредственными исполнителями Приказа являлись не немцы, а югославские нацисты, сторонники хорватского фюрера Анте Павелича. Помучим в Берлине инструкции, деньги и оружие, они в начале октября отправились в Марсель, куда должны были прибыть с официальным визитом югославский король Александр и представитель французского правительства для встречи короля — министр иностранных дел Франции Луи Барту. В ту минуту, когда оба государственных деятеля шли к машине по улице Каннебьер, убийцы открыли по ним огонь. Король Александр и Барту были смертельно ранены. Убийц схватили и впоследствии казнили. Но имена подлинных организаторов покушения так и остались неизвестными.

Кровавая марсельская драма имела тяжелые последствия для европейской политики. Барту был автором плана «восточного Локарно» — союза восточноевропейских государств, который должен был гарантировать неприкосновенность их границ. Советское правительство горячо поддерживало этот план, и в случае его осуществления он мог бы стать серьезным препятствием на пути развязывания гитлеровской агрессии. После убийства Барту план «восточного Локарно» положили под сукно. Преемником Барту оказался человек, который стал в дальнейшем главным гитлеровским агентом во Франции, а после крушения рейха /281/ кончил жизнь на виселице как предатель. Это был Пьер Лаваль.

В целом гитлеровская внешняя политика оказалась до поры до времени плодотворной для нацистов и покровителей — немецкой реакции. Общественность была убаюкана шквалом миролюбивых речей и фар сом германо-польского примирения. На оппозицию внутри страны надели намордник, население Германии было задавлено, втиснуто в железный обруч нацистской «народной общности», оболванено и ослеплено мнимыми успехами режима. Противники Гитлера во вне оказались разобщенными — «политика умиротворения» парализовала все сколько-нибудь серьезные попытки коллективного сопротивления ползучей фашистской агрессии. В этой обстановке Гитлер решился еще на одну, уже более крупную акцию — на односторонний отказ от военных и внешнеполитических ограничений Версальского договора. Провел он ее за 1935—1936 годы.

Конец версаля

Первым шагом на этом пути, как уже сказано ранее, было создание вермахта и введение всеобщей воинской повинности.

Операцию по отказу от Версальского договора Гитлер держал в строжайшем секрете до 16 марта 1935 года. Неделю, предшествовавшую публикации новых законов, он провел в Берхтесгадене: таким образом, ничто, казалось бы, не предвещало политических сенсаций. Впоследствии даже фельдмаршал Манштейн жаловался, что он и генерал фон Витцлебен, в то время командующий берлинским военным округом, узнали о введении всеобщей воинской повинности только из газет. Манштейн добавил к этому, что цифра в 36 дивизий, которую Гитлер назвал в законе о восстановлении армии, не была согласована с генеральным штабом. По его словам, эту цифру Гитлер взял с потолка. 18 марта Розенберг записал в своем дневнике: «Фюрер принял решение внезапно. Однако, как он сообщил нам вечером 16 марта, он не спал до этого целых десять ночей, потому что продумывал все возможные варианты». /282/

День 16 марта был выбран не случайно. Это была суббота, а Гитлер считал субботу «счастливым днем». Кроме того, 16 марта — историческая дата, в этот день в 1813 году прусский король призвал немцев выступить против Наполеона (об этом намеренном «совпадении» Гитлер специально упомянул в разговоре с Розенбергом) Наконец, на следующий день, 17 марта, должна была состояться церемония по случаю дня павших героев, ежегодно отмечавшегося в Германии. Гитлер был суеверен, любил символику и пышные спектакли. И он уже возомнил себя великим политиком, деяния которого наносятся на скрижали истории. Все это определило его выбор. День героев он отметил на этот раз с большой помпой. Вот что рассказал об этом празднике в своей уже упоминавшейся книге бывший корреспондент американской радиовещательной компании Вильям Ширер, присутствовавший на церемонии в Берлине: «Рядом с Гитлером сидел Макензен, единственный оставшийся в живых генерал-фельдмаршал кайзеровской армии, он был облачен в роскошный гусарский мундир. На сцене (церемония происходила в здании государственной оперы. — Авт.) в ярком свете прожекторов стояли неподвижные, как мраморные изваяния, молодые офицеры с военными знаменами рейха. На занавесе позади них горело огромное серебристо-черное изображение Железного креста. Официально церемония была посвящена памяти жертв войны 1914—1918 годов, фактически она превратилась в торжество по поводу конца Версаля и возрождения германского вермахта».

Гитлера заботило только одно — реакция заграницы. Но уже после приема послов Англии и Франции (аудиенция послам была дана, чтобы проинформировать их о новых мероприятиях германского правительства) он совершенно успокоился и с торжеством сказал Розенбергу: «По поведению послов я, как старый практик, сразу понял, что наш авторитет растет. Франсуа-Понсе (французский посол. — Авт.) под конец отвесил мне поклон чуть ли не до земли. После того как я оповестил англичанина (имеется в виду английский посол Фипс. — Авт.), он сказал: «Именно об этом мы и хотели вести переговоры». Выслушав, Розенберг ответил: «Если бы у французов хватило ума, Париж послал бы бомбардировщики». Но фюрер сказал беспечно: «Ничего, все обойдется». /283/

Да, Гитлер имел основания считать, что «все обойдется». Правда, в середине апреля представители Англии, Франции и Италии собрались в итальянском городе Стрезе и заявили официальный протест против односторонних действий Германии. Они подтвердил свои гарантии целостности Австрии и свою верность Локарнскому пакту (о неприкосновенности границ, установленных Версальским договором на Западе. — Авт.). Одновременно Совет Лиги Наций осудил акции Гитлера и назначил очередную подкомиссию для изучения вопроса о применении санкций. Но все это были слова. На деле «фронт Стрезы» оказался весьма непрочным. Италия все теснее связывала свою судьбу с нацистской Германией: военные авантюры, в которые она влезла, окончательно приковали ее к колеснице фюрера. Начало итальянской агрессии в Абиссинии было с восторгом встречено Гитлером. После того как фюрер полностью поддержал итальянский фашизм, участие Италии в антигерманском «фронте» превратилось в чистейшую фикцию.

В это же время и Англия по доброй воле показала, что она считает декларацию, принятую в Стрезе, пустой бумажкой. За спиной своих союзников она начала переговоры с Гитлером о двустороннем морском соглашении. Этим переговорам суждено было стать важнейшей вехой в истории мюнхенской политики. Они продемонстрировали готовность западных держав заключить любую сделку с Гитлером.

18 июня мир, к своему удивлению, узнал, что Англия, так сказать, по собственной инициативе подтолкнула Гитлера на увеличение военно-морских сил, /284/ да еще в таких масштабах, которые даже не снились Германии. Английский премьер заявил, что в целях улаживания «мирным путем» спорных вопросов Великобритания «готова признать право Германии на морские вооружения в определенных размерах». Размеры эти и были зафиксированы в англо-германском морском соглашении 1935 года.

Внешне дело выглядело так: Германия получила разрешение на строительство флота, который по надводным кораблям составлял несколько более трети английского, а по подводным лодкам был ему равен. Фактически договор развязывал руки Гитлеру для создания мощнейших военно-морских сил, которые он вскоре использовал для борьбы с самой Англией. Заключив соглашение, Германия сразу приступила к строительству 4 линкоров, 21 крейсера, 64 эсминцев и большого количества подводных лодок. Несмотря на то, что немецкие судостроители изо всех сил старались осуществить эту программу, она так и не была полностью выполнена до начала войны. Но и построенного Гитлером флота оказалось достаточно, чтобы создать смертельную угрозу английским военно-морским силам. 7 марта 1936 года германские войска вступили в Рейнскую зону.

Эта операция Гитлера по сравнению с его предыдущими агрессивными акциями имела некоторые важные особенности. Она носила открыто военный характер; впервые фюрер двинул войска, но именно в военном отношении операция была на редкость плохо /285/ подготовлена. Первый призыв в вермахт прошел всего за несколько месяцев до этого и в Германии еще почти не было резерва обученных солдат. Фюреру удалось наскрести для своего похода... всего-навсего одну дивизию.

Гитлер проводил военную операцию в обстановке, когда у него, по сути дела, не было никаких союзников (так называемый «Антикоминтерновский пакт» между Германией, Италией и Японией был заключен позже как раз благодаря тому, что фюрер достиг успеха Рейнской области). В то же время внешнеполитические позиции Франции, которой в первую очередь угрожало занятие демилитаризованной зоны, были весьма благоприятны — незадолго до вторжения нацистов, в феврале 1936 года, вступил в действие франко-советский пакт о взаимной помощи (после ратификации его французским парламентом). К тому же Франция в тот период далеко превосходила Германию по боеспособности. Согласно оценке тогдашнего французского посла в Берлине Франсуа-Понсе, она могла бы выставить против Германии 90 дивизий.

Вот почему, когда рано утром 7 марта первые три немецких батальона перешли границу демилитаризованной зоны, фюрер волновался и трусил, как никогда раньше. Вспоминая эти дни, он говорил: «Сорок восемь часов, последовавших за вступлением в Рейнскую область, были самым напряженным периодом моей жизни. Если бы французы двинулись в Рейнскую область, нам пришлось бы с позором отступить, потому что силы, которыми мы располагали, были недостаточны, чтобы оказать даже слабое сопротивление».

Не меньше трусил и немецкий генеральный штаб. Бломберг запасся приказом, повелевавшим войскам немедленно отступить, если они натолкнутся на вооруженное сопротивление французов. Когда генерал Гамелен придвинул к границам 13 французских дивизий, в генштабе в Берлине разразилась форменная паника. Бломберг потребовал, чтобы фюрер дал войскам приказ об отступлении, но фюрер привык блефовать и поступил соответственно: велел выждать до тех пор, пока французы не вступят в непосредственное соприкосновение с немцами. Однако дивизии Гамелена остались стоять у франко-германской границы, в Рейнскую зону они так и не вступили. «Господи, как я рад, /286/ что дело прошло гладко,— сказал после этого бледный как смерть фюрер своим генералам. — Да, поистине мир принадлежит смелым!» А позже, оценивая возможные последствия провала своей авантюры, он признал: «Отступление означало бы тогда для меня катастрофу».

Когда этот инцидент всплыл на Нюрнбергском процессе, обвиняемые из числа генералов также подтвердили, что сопротивление французов свело бы на нет планы Гитлера в самом их зародыше. Фельдмаршал Кейтель заявил: «Они (французы. — Авт.) могли бы нас вышвырнуть в два счета, и я лично ничуть не был бы удивлен. Но после того как Гитлер увидел, что все сходит ему с рук... вот тогда-то одна акция и стала следовать за другой». Генерал-полковник Йодль также признал: «Откровенно говоря, нам было не по себе, мы чувствовали себя примерно так, как чувствует себя игрок в рулетку, поставивший все свое состояние на «красное» или на «черное». И добавил: «Я должен только засвидетельствовать, что нас могла буквально сдунуть французская армия прикрытия».

Очень скоро стало ясно, что Гитлер выиграл свою игру. Франция пошла по тому же пути, на какой вступила Англия вскоре после того, как фюрер ввел всеобщую воинскую повинность. Вместо того чтобы действовать, французские политики затеяли переговоры с Гитлером. Фюрер вновь убедился, что со стороны Запада его планам ничто не угрожает, хотя эти планы самым непосредственным образом угрожали Западу. И тогда он приступил к осуществлению самой грандиозной авантюры своей жизни — к подготовке войны но имя установления господства Германии над Европой и над миром. И окончательно уверовал в свою «великую миссию», в то, что ему предназначено судьбой создать империю, равной которой не знала истории, стать фюрером всех «народов» и преобразовать мир так, чтобы наша планета служила нацистским господам и тем самым раздувшимся от спеси и крови хозяевам этих господ — воинственным банкирам и генералам, юнкерам, заводчикам и бюрократам. Этот жуткий глобальный план мог родиться только в голове фанатика с маниакальными идеями. Но маниакальные идеи ценились в нацистском рейхе превыше разума и здравого смысла. «Тот, у кого нет достаточно /287/ фантазии, — заявил Гитлер в январе 1936 года на десятилетнем юбилее нацистской студенческой организации, — в конечном счете ничего не добьется». В этой же речи фюрер продемонстрировал и ту одержимость, ту фанатическую веру в свое предназначение, которая всегда так сильно «убеждала» его слушателей. «Мои молодые друзья! — воскликнул он.— Я не знаю, почему поступаю так, а не иначе, знаю лишь, что должен так поступать. Я следую внутреннему голосу, тому же внутреннему приказу, которому некогда повиновался Арминий из племени херусков, когда он впервые решил создать некое единое целое из нижнесаксонских племен!»

Напомним, что это был 1936 год. В жизни нацистского тирана он сыграл большую роль: именно в этот год Гитлер наметил себе нечто вроде контрольного срока для начала похода во имя завоевания мировой империи — не более четырех лет! За эти четыре года он намеревался сделать многое, очень многое. И прежде всего создать самую мощную в мире армию и самую мощную военную промышленность.

В августе 1936 года Гитлер направил руководителям «третьего рейха» подробный меморандум с изложением своих планов (кстати, то была единственная записка, составленная Гитлером за все время его канцлерства). В этом документе излагался целый комплекс проблем, связанный с программой завоевания европейского и мирового господства. В новых условиях, т.е. в условиях подготовки к мировой войне, Гитлер пытался вооружить НСДАП и всю страну новыми «идеями» и установками. Наряду с речью Гитлера перед узким кругом гражданских и военных руководителей Германии в ноябре 1937 года (о ней будет сказано ниже) меморандум 1936 года относится, на наш взгляд, к самым важным нацистским документам. Исходный пункт его — все та же теория «жизненного пространства». «Мы перенаселены, — заявлял Гитлер, — и на собственной базе не можем обеспечить себе пропитание».

Мировое разделение труда, при котором между странами происходит постоянный и интенсивный обмен различными видами продукции — промышленной и сельскохозяйственной,— Гитлер полностью игнорировал. Выход он видел в другом — в политике /288/ завоеваний. «Кардинальное решение,— говорилось в меморандуме, — может быть достигнуто лишь путем расширения жизненного пространства, т.е. сырьевой и продовольственной базы нашего народа. Цель политического руководства — обеспечить выполнение этой задачи и надлежащее время».

Раз положение таково, то главная обязанность фюрера — подготовиться к неизбежной схватке. «В этих строках я хочу выразить свое убеждение, что кризиса миновать нельзя — он неминуем — и что обязанность Германии всеми доступными средствами обеспечить себе существование перед лицом катастрофы» Далее Гитлер сформулировал задачу, ради обоснования которой и был написан весь меморандум: «Превратить германские вооруженные силы в сильнейшую армию мира по всем статьям — и по обученности, и по мобильности, и по оснащенности, и в первую очередь по идеологическому воспитанию». «Перед лицом этой задачи все остальные потребности, — писал Гипюр, — безусловно отодвигаются на задний план». За этой преамбулой следовала конкретная часть программы. В числе главных ее пунктов значилось: «Самыми ускоренными темпами решить проблему производств синтетического бензина, наладить массовое производство искусственного каучука», причем «все разговоры о том, что новый способ еще недостаточно изучен, прекратить». Предлагалось также увеличить производство стали. Что касается внутриполитических дел, то и их Гитлер не обошел молчанием. Он пообещал ввести смертную казнь за «экономический саботаж». Заканчивался меморандум следующими знаменательными словами: «Итак, я ставлю следующие задачи: 1) Германская армия через четыре года должна быть приведена в боевую готовность. 2) Германская экономика через четыре года должна быть готова к войне». Уже осенью 1936 года вступил в действие пресловутый «четырехлетний план» развития немецкой экономики. Разумеется, геббельсовская пропаганда представляла его как мирный, человеколюбивый план, призванный якобы улучшить жизнь «маленького человека», как важное «народное» мероприятие нацистского режима. В действительности то была программа подготовки к агрессии. И на это не раз указывали немецкие коммунисты. /289/Уполномоченным по четырехлетнему плану Гитлер назначил Германа Геринга. Именно Геринг провозгласил знаменитый лозунг: «Пушки вместо масла». Лозунг этот довольно точно определял экономическую политику нацизма: вся жизнь в Германии, все производство было подчинено одной цели — подготовке к войне. В 1939 году, когда гитлеровская программа (с некоторым опережением) оказалась выполненной, генерал Томас, начальник отдела военной экономики военном министерстве (а затем после реорганизации в верховном командовании вермахта), заявил в своем секретном докладе для чиновников министерства иностранных дел: «История знает немного примеров, когда государство в мирный период сознательно и систематически сконцентрировало бы все свои экономические усилия на удовлетворении военных потребностей».

На одном из первых заседаний штаба уполномоченных по четырехлетнему плану Геринг сформулировал главные цели плана следующим образом: «Министр-президент (Геринг. — Авт.) считает своей задачей добиться того, чтобы через четыре года вся германская экономика была готова к войне».

В условиях тоталитаризма истинные последствии гонки вооружений зачастую обнаруживаются лишь спустя довольно долгое время. Непосредственными результатами ее может быть кажущееся процветание, поскольку милитаризация дает определенные стимулы современному производству, помогает смягчить безработицу. Эту сторону политики милитаризации Гитлер сумел использовать чрезвычайно искусно. Нацистская пропаганда изображала военные мероприятия гитлеровского режима как «великий поворот» в экономике страны, как верное лекарство от кризисов и экономических спадов.

В качестве примера можно сослаться на одно из первых и наиболее известных начинаний Гитлера еще до принятия четрехлетнего плана — на сооружение автострад. Уже в сентябре 1933 года фюрер появился на строительной площадке около Франкфурта-на-Майне. Фотографию Гитлера с лопатой в руках распространили по всей Германии. Автострады были объявлены «великой национал-социалистской стройкой». О ходе работ сообщалось почти ежедневно в течение многих /290/ лет. За три года, до сентября 1936 года, нацисты проложили тысячу километров автострад, а за один лишь последующий год — еще тысячу. Ускорение строительства в 1936 году было прямо связано с подготовкой к войне, ведь с самого начала автострады были задуманы как стратегические дороги для переброски войск к восточным границам рейха — именно туда вели «дороги фюрера», как вскоре начали именовать автострады. Строя автострады, Гитлер в то же время форсировал расширение железнодорожной сети — все с той же стратегической целью.

Пристальное внимание гитлеровцев было направлено па увеличение рождаемости — многодетные семьи всячески поощрялись. Весьма цинично высказался на этот счет Гиммлер в германской академии права в октябре 1936 года: «Если бы нам, например, удалось увеличить рождаемость на сто тысяч детей в год, то, с солдатской точки зрения, это означало бы: из ста тысяч около сорока тысяч будут детьми мужского пола и лет через восемнадцать у нас прибавлялось бы сорок тысяч потенциальных пехотинцев ежегодно».

Разумеется, от населения истинные цели этих и подобных программ тщательно скрывались.

Успеху гитлеровской пропаганды способствовал тот факт, что безработица — главный бич трудящихся в годы кризиса — стала сходить на нет. Экономическая обстановка во всем мире изменилась. Мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году и не имевший себе равных в истории капитализма, кончился как раз накануне прихода нацистов к власти. Во всех капиталистических странах наблюдалось оживление экономики, кое-где и подъем.

Однако циклическое оживление экономики в Германии изображалось нацистами как достижение фашистского режима, как результат четырехлетнего плана и всевозможных мероприятий Гитлера. На самом деле эти мероприятия привели только к одному — к перестройке всего немецкого хозяйства на военный лад.

Чтобы повысить пропагандистский эффект от некоторого подъема в стране, Гитлер мобилизовал дополнительные средства и провел ряд мер в социальной области. Большие суммы для этой цели он получил от монополий. Ведь для них, как справедливо заметил /291/ один из буржуазных биографов Гитлера, эти суммы составляли жалкую долю колоссально возросших прибылей.

Другим источником дополнительных средств была политика «аризации». «Знаменитый» погром 9 ноября, 1938 года (нацисты назвали его «хрустальная ночь»)[73] был своеобразным сигналом к скорейшему завершению «аризации», т. е. передачи еврейской собственности «арийским владельцам». Решение о погроме было принято Гитлером и Геббельсом, затем подключился Гиммлер. Все было заранее точно спланировано: кому кого громить, жечь, грабить, никакой «стихийности» гитлеровцы не признавали.

Нацисты сожгли и разрушили 177 синагог, разгромили 7500 магазинов, расправились с десятками тысяч невинных людей. Через три дня — 12 ноября состоялось совещание у Геринга, посвященное итогам «хрустальной ночи». На этом совещании Геринг заявил: «Важно следующее: решение принято, и я настоятельно прошу, чтобы вслед за ним последовали все необходимые мероприятия для полной аризации экономики». От этой «аризации» гитлеровскому государству перепал изрядный куш. Имущество и капиталы еврейских владельцев Геринг приказал передавать государству, самим же владельцам назначать определенную «пенсию» в качестве возмещения за потерянную собственность.[74] /292/

С «хрустальной ночи» началась одна из самых позорных страниц нацистского режима — геноцид, сперва внутри страны, а в военные годы и на оккупированных нацистской Германией территориях. В ноябре 1978 года прогрессивная общественность ГДР и ФРГ — объединение еврейских общин, Комитеты борцов Сопротивления и другие организации — отмечала сорокалетие со дня «хрустальной ночи». В своих выступлениях в ГДР представители общественности говорили, что в Германской Демократической Республике навсегда искоренен расизм и антисемитизм и что правосудие сурово покарало нацистских военных преступников. К решительной борьбе со всеми проявлениями расизма призывали и представители ФРГ.

Политика «аризации» привела к созданию крупных состояний для части представителей военно-промышленного комплекса, из которого кое-кто уцелел до наших дней. Достаточно указать, например, на промышленную империю семьи Рис. Основатель династии Фриц Рис был до 1933 года мелким промышленником, на предприятии которого трудились всего 120 рабочих и служащих. В результате «аризации» ряда фирм его концерн разросся и насчитывал до 10 тысяч рабочих и служащих. Этому способствовало и то, что в1933 году Рис вступил в нацистскую партию, а с 1936 года активно сотрудничал с гестапо. После войны «группа Риса» принадлежала к самым крупным монополиям в ФРГ. В 1967 году он был награжден правительством ФРГ Большим федеральным крестом за заслуги. Темное прошлое Риса и ряда других германских монополистов, нажившихся на «аризации», разоблачил известный западногерманский писатель Энгельман в своей книге «Большой федеральный крест за заслуги».

Среди видных руководителей германской экономики, сколотивших капиталы путем «присоединения» к своим компаниям «аризированных» нацистами фирм, значатся Ганс Иоахим Гетц, член наблюдательного совета «Дойче банк» и руководитель компании «Пеликан», в прошлом гауптштурмфюрер СС и деятель нацистской администрации на оккупированных вермахтом «восточных территориях»; Эбергард Тауберт, руководитель личного бюро Фрица Риса, в прошлом штурм-фюрер СС и начальник правового отдела городского /293/ комитета нацистской партии в Берлине; Рудольф Тиман, один из руководителей мощного западногерманского концерна «Хортен», в прошлом видный деятель так называемой «зарубежной организации» нацистской партии, и многие другие.

Однако вернемся к 1938 году и к «социальной программе» Гитлера. Кроме уже перечисленных источников финансирование этой программы шло за счет непосредственных сборов (и поборов) среди населения. Наибольшего размаха достигла так называемая «зимняя помощь». Она проводилась под демагогическим лозунгом: «Никто не должен мерзнуть, никто не должен голодать». Сотни тысяч сборщиков обходили дома и квартиры, «прочесывали» толпу во время митингов, собраний, концертов, театральных представлений. В Германии не было ни одного человека, который мог бы уклониться от пожертвований в фонд «зимней помощи». О размерах сумм, полученных таким путем, может дать представление тот факт, что уже зимой 1933/34 года нацисты собрали в фонд «зимней помощи» 354 миллиона марок.

Мировой экономический кризис миновал. Число безработных в Германии, которое еще зимой 1933/34 года составляло свыше 4 миллионов, сократилось в 1937 году до одного миллиона.

Все это помогло Гитлеру провести некоторые меры, давшие новую пищу разнузданной социальной демагогии нацистов.

Ни один диктаторский строй не может держаться только на штыках. Он должен искать опору в массах, предоставляя им какие-то материальные стимулы, поддерживая среди достаточно широких слоев населения убеждение, будто они выигрывают от существования данного режима.

Что же получили немецкие трудящиеся от Гитлера?

Прежде всего, конечно, пустое обещание — превратить их жизнь в рай земной. Далее — надежду на приобретение дешевого «народного» автомобиля, небезызвестного «фольксвагена» (в переводе это значит народный автомобиль). Однако на деле заводы «Фольксваген» выпускали машины для армии. Ни один немец так и не стал при Гитлере обладателем вожделенного автомобиля. Наконец, экскурсии на пароходах /294/ по Средиземному морю. Под присмотром гестаповцев и гидов можно было сравнительно дешево строем выехать за границу, горланя нацистские песни. Но и это, естественно, продолжалось недолго. Не за горами была война.

Конечно, если взять не показную сторону дела, не отдельные мероприятия нацистского режима, а всю сумму факторов, определяющих жизненный уровень народа, то окажется, что немецкий рабочий не только был лишен демократических прав, но и почти не ощутил экономического подъема после кризиса 1929 — 1933 годов. При демократическом режиме он мог бы, по примеру своих французских собратьев по классу, добиться значительно более высокого уровня жизни. Гитлеровское государство зажало рабочего в тиски — оно вытягивало из него последние соки, интенсифицируя труд, и лишало его возможности бороться за увеличение заработной платы: в нацистской Германии она была ниже, чем в любой другой развитой капиталистической стране, при том что забастовки были строго запрещены.

Франц Нейман в уже упомянутой книге «Бегемот» пишет по поводу порабощения нацистской партией германского рабочего класса: «Путь от провозглашения предприятия собственностью коллектива до превращения его в подобие концентрационного лагеря был кратким и прямолинейным. Все шаги и мероприятия на этом пути были неминуемы с тех пор, как нацисты уничтожили рабочее движение. Одновременно Они создавали предпосылки для экспансионистской войны».

Однако до поры до времени изоляция Германии от внешнего мира и нацистский террор закрыли перед рабочими возможность сравнивать свое положение с положением рабочих в других странах, сопоставлять свои заработки с прибылями нацистских магнатов и думать о своей судьбе. Трудящиеся оказались безоружными перед натиском социальной демагогии фашистов. И вопреки элементарному здравому смыслу «распропагандированному» обывателю действительно стало казаться, будто фюрер осчастливил Германию. «Немец — самый счастливый человек в мире» — гласил гитлеровский лозунг. И многие этому лозунгу верили. /295/

Гитлер раскрывает карты

В 1936 году как во внутренней, так и во внешней политике Гитлера наступил этап непосредственной подготовки к войне. После принятия четырехлетнего плана перестройка всей жизни страны на военный лад чрезвычайно ускорилась. В то же время на внешней арене окончательно сложилась коалиция агрессивных держав во главе с гитлеровской Германией. Усилив фашистской дипломатии были направлены на то, чтобы укрепить союз с Италией и Японией, превратить их в орудие своей политики развязывания войны. Германия оказала Италии решающую помощь в захватнической войне против Абиссинии. Летом 1936 года Абиссиния была присоединена к империи Муссолини. Вслед за тем Гитлер вовлек дуче в новую авантюру — Германия и Италия осуществили интервенцию в Испании, предоставив вооружение и войска Франко.

В октябре 1936 года, после того как итальянский министр иностранных дел Чиано посетил Берлин, возникла так называемая «ось Берлин — Рим»: оба правительства согласились координировать свою внешнюю политику и действовать совместно при всех важных обстоятельствах. Месяц спустя, 25 ноября 1936 года, был заключен пресловутый «Антикоминтерновский пакт» между Японией и Германией. В дополнительном секретном протоколе, подписанном в тот же день, но ставшем известным лишь после второй мировой войны, обе державы обязались проводить согласованную политику по отношению к Советскому Союзу. Ясно, следовательно, что с самого начала речь шла о военно-политическом сговоре двух держав, направленном против СССР, хотя его инициаторы пытались придать ему в целях маскировки чисто идеологический характер. 6 ноября 1937 года к «Антикоминтерновскому пакту» присоединилась Италия. Возник «треугольник Рим — Берлин — Токио».

Однако с точки зрения Гитлера в этой расстановке сил имелся чувствительный пробел: Англия так и не определила окончательно свою позицию и не стала союзницей Германии, о чем мечтал Гитлер еще в «Майн кампф». И тут надо сказать, что фюрер, как и во многих других случаях, оказался рабом собственной /296/ схемы — до конца жизни он продолжал надеяться, что англичане рано или поздно перейдут на его сторону, Гарантией такого оборота событий он считал антикоммунизм и именно на этом строил свои расчеты, имея в виду если не союз, то благожелательный нейтралитет Англии в войне. Справедливости ради надо отметить, что политика Англии в ту пору давала ему более чем достаточно оснований для таких надежд.

И роковой 1937 год, когда у Гитлера окончательно созрел план будущих захватов, когда определилась и Конкретная схема агрессии и очередность ударов, большое воздействие на поведение фюрера оказал один сравнительно малоизвестный, но исключительно важный, на наш взгляд, факт, связанный как раз с англо-германскими отношениями.

Мы имеем в виду визит лорда Галифакса к Гитлеру и ноябре 1937 года и высказывания Галифакса о позиции Англии. Запись беседы Гитлера с Галифаксом была найдена в архивах германского МИДа. На папке стоял гриф: «Секретное государственное дело».

Галифакс начал свою беседу с того, что подчеркнул важность соглашения между Германией и Англией «дин всей европейской цивилизации» и выразил уверенность в том, что «существующие ныне недоразумении вполне могут быть улажены». Затем он указал на то, что некоторые церковные, а также лейбористские круги и в Англии относятся критически к политике Германии, и заявил буквально следующее: «Несмотря на эти затруднения, он (Галифакс. — Авт.) и другие члены английского правительства сознают, что фюрер осуществил великое дело не только для Германии: благодаря уничтожению большевизма в собственной стране он преградил ему дорогу в Западной Европе, вследствие чего Германия по праву может считаться бастионом Запада в борьбе против большевизма...»

В ответ на эти слова Гитлер «выразил свое удовлетворение по поводу откровенного и широкого обмена Мнениями с Галифаксом и заявил, что он безоговорочно солидаризируется с только что обрисованными цепями германской политики».

Даже если предположить, что лорд Галифакс не намеревался дать согласие на акции Гитлера против Советского Союза (а тем самым на поход в восточном направлении), то и тогда, учитывая планы Гитлера и /297/ место, которое занимали англо-германские отношения в этих планах, циничные похвалы Галифакса могли иметь лишь одно последствие: они подталкивали Гитлера к открытой агрессии! Ведь Гитлеру дали ясно понять, что Англия не станет вмешиваться в его действия до той поры, пока они будут направлены на развязывание войны против СССР.

Такова была обстановка, когда Гитлер решил раскрыть карты и дать возможность более широкому кругу лиц заглянуть в его планы на ближайшее будущее. Это произошло в ноябре 1937 года во время совещания в имперской канцелярии, на котором присутствовали военный министр Бломберг, главнокомандующий армией Фрич, главнокомандующий авиацией Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат и полковник Хосбах, исполнявший обязанности секретаря. Он-то и вел запись выступления Гитлера, которое, как мы уже говорили выше, относится к ключевым документам нацистской внешней политики. Сам фюрер придавал своей речи огромное значение: это видно хотя бы по тому, что он просил рассматривать ее «как завещание в случае смерти».

Гитлер сообщил, что намерен не позже чем через 6—7 лет осуществить программу, намеченную в «Майн кампф»: обеспечить Германию достаточным «жизненным пространством» путем завоевания чужих земель. «Неизменное решение фюрера, если он доживет до тех лет, — разрешить проблему пространства для Германии не позже 1943—1944 годов» — говорится в записи Хосбаха. Мотивировал это свое заявление Гитлер следующим образом: «Вооружение армии, военного флота и авиации, а также обучение офицерского корпуса следует считать более или менее законченным. Техническое оснащение армии находится на современном уровне, в случае дальнейшего выжидания возникнет угроза, что оно устареет... Резервы можно черпать лишь из текущих призывов, приток более пожилых контингентов не предвидится». Таким образом, Гитлер считал, что Германия готова к войне. Дело лишь в том, чтобы выбрать подходящий момент и определить направление первых ударов.

В намеченной Гитлером программе годы сорок третий—сорок четвертый обозначены как крайний срок, да к тому же как срок окончательного /298/ разрешения проблемы «жизненного пространства». Однако Гитлер оговаривался, что начало действий может наступить и раньше, хотя при одном непременном условии: Франция должна быть «нейтрализована», ее необходимо лишить возможности выступить против Германии. При своем тогдашнем умонастроении Гитлер видел две возможности «нейтрализации» Франции: либо в самой этой стране возникнет острый внутриполитический кризис, либо она будет вовлечена в войну с третьими державами. Тогда нацистский фюрер еще не мог предвидеть, что Францию парализует самоубийственная мюнхенская политика.

Итак, Гитлер наметил срок для начала «большой войны» — год, когда Франция тем или иным путем будет выведена из строя. На том же совещании фюрер определил и очередность немецкой агрессии. «Для улучшения нашего военно-политического положении, — сказал он, — мы должны прежде всего уничтожить Чехословакию и одновременно Австрию». Уже тогда он понял, что западные державы не будут препятствовать этому. «Фюрер выразил уверенность, — читаем мы в записях Хосбаха, — что, по всей вероятности, Англия, а предположительно и Франция втихомолку уже примирились с потерей Чехословакии». Со стороны Италии он также не предвидел возражений. «Фюрер не думает о каких-либо военных соглашениях с Италией, он хочет самостоятельно, воспользовавшись единственной в своем роде, неповторимой ситуацией, начать военный поход против Чехословакии, причем нападение на Чехословакию будет молниеносным» — так передает слова Гитлера протокол.

В протоколе мы находим и указание на то, что захват Чехословакии фюрер не собирался откладывать в долгий ящик — он запланировал его на 1938 год. Вот как появилась эта дата. Некоторым слушателям Гитлера его «прогнозы» по поводу Франции показались довольно-таки фантастическими — там явно не пахло гражданской войной, не предполагалось также, что Франция будет воевать с другими крупными европейскими державами, т. е. с Англией и Италией. И вот министр иностранных дел Нейрат, набравшись храбрости, заметил, что, насколько ему известно, в Европе в ближайшем будущем не предвидится итало-франко-английского военного конфликта. На это Гитлер с /299/ присущим ему апломбом ответил: «Такая ситуация возникнет летом 1938 года».

Мы знаем теперь, что ситуация в 1938 году оказалась совершенно иной. И тем не менее Гитлер выдержал намеченный срок. Он воспользовался параличом, французской политики, наступившим, правда, не вследствие конфликта Франции с другими державами, а в результате мюнхенского курса.

С таким парадоксом мы столкнемся еще не раз. Гитлер очень часто оказывался лжепророком в самых элементарных вопросах, но при этом планы его не претерпевали изменений. И не только это. В глазах сообщников и обывателей он, несмотря на явные просчеты, продолжал оставаться непогрешимым фюрером, схемы, прогнозы и пророчества которого не нарушались. А это, в свою очередь, толкало его на заведомо авантюристические гангстерские действия, которые именно в силу своей полной неожиданности и несообразности имели успех в той конкретно-исторической обстановке, когда нацисты подготовляли и проводили свои разбойничьи захваты.

Уже 5 ноября 1937 года, т. е. в день выступления Гитлера, Йодль — тогда он был всего-навсего полковником и начальником отдела территориальной обороны в военном министерстве — записал в своем дневнике: «Мысли (фюрера. — Авт.) фиксировать на бумаге и включать в оперативные приказы». А восемь дней спустя он писал: «Фюрер одобрил доклад о военных мерах, вытекающих из его намерений, изложенных 5.Х) и новый вариант плана «Грюн». План «Грюн» был планом захвата Чехословакии. Авантюризм нового плана виден из подсчетов Бломберга, сделанных тогда же: боеприпасов, имевшихся в распоряжении немецкой армии, хватило бы лишь на 10—15 дней боевых действий!

В декабре 1937 года фюрер одобрил план «Грюн», который стал программой действий вермахта. В нем говорилось: «Как только Германия будет полностью готова к войне, возникнут все предпосылки для нападения на Чехословакию и тем самым для решения проблемы германского пространства. А если нежелание Англии участвовать в общеевропейской войне и ее незаинтересованность в центральноевропейских проблемах... приведут к тому, что у Германии в конфликте /300/ с Чехословакией, по всей вероятности, не будет никаких противников, кроме России, то план «Грюн» необходимо осуществить еще до того, как Германия будет полностью готова к войне».

Итак, свою политику агрессии в Европе Гитлер прямо связывал с позицией Англии. Последние его колебания рассеял Риббентроп, который отправился в Лондон в качестве чрезвычайного посла и полномочного министра. В январе 1938 года Риббентроп прислал докладную записку из Лондона с грифом «Запись для фюрера, строго доверительно! Передать в руки самого фюрера!»: «Из-за локальных центральноевропейских споров, даже если они приведут к значительному усилению Германии, Англия, по моему мнению, не пойдет на риск войны, которая угрожала бы существованию ее империи... Решающее значение в этой связи имеет быстрота, с которой конфликт в Центральной Европе может быть доведен до победоносного конца. Я твердо уверен, что при нашем молниеносном успехе Запад не станет вмешиваться».

Это было именно то, что хотел услышать Гитлер. Теперь он решил, что руки у него развязаны. Но прежде чем приступить к программе агрессии, Гитлер задумал реорганизовать вермахт таким образом, чтобы он стал слепым орудием его политики. Методы, с помощью которых была проведена реорганизация армии, весьма ярко характеризуют «стиль» Гитлера.

Приняв решение устранить двух высших военачальников фашистской империи — военного министра Бломберга и главнокомандующего армией Фрича, фюрер прибег к помощи... полиции и гестапо, у которых хранились специальные досье на всех крупных деятелей рейха. Расчет был очень прост. Скомпрометировав и оклеветав своих генералов, Гитлер мог уволить их в отставку, не вступая в конфликт с вермахтом. Вся «операция» прошла как по маслу. Что касается Бпомберга, который, как мы видели выше, приложил немало сил, чтобы посадить Гитлера в канцлерское кресло, то ему подсунули некую Еву Грун — смазливую секретаршу из министерства Геринга. А как только чопорный генерал обвенчался с Евой (свадьба прошла очень пышно — сам Гитлер был свидетелем жениха), полиция пустила в ход документы, которые, как выяснилось не так давно, были фальшивыми. Согласно /301/ этим документам жена Бломберга была проституткой. На этом основании «возмущенный» Гитлер устранил Бломберга. А генералы безмолвствовали. Как выяснилось далее, акция против Бломберга была лишь началом. Гитлер упразднил военное министерство, которое довольно самостоятельно руководило армией в мирное время и мешало «нацификации».

Генерал Фрич с самого начала не внушал доверия фюреру и даже раздражал его. Фрич был близким сотрудником бывшего главнокомандующего рейхсвером Секта, предостерегавшего немецкую военщину от конфликта с Россией и к тому еще «виноватого» в подавлении «пивного путча» 1923 года. Люди, подобные Фричу, должны были относиться к бывшему ефрейтору и рейхсверовскому шпику иронически и не очень-то скрывали это. Словом, Фрича надо было опорочить любой ценой. И как по мановению волшебной палочки, гестапо представило Гитлеру сенсационный материал: Фрича уличили... в гомосексуализме. В подвалах гестапо нашелся человек, который готов был на очной ставке в присутствии самого фюрера под присягой показать, что почтенный генерал — развратник.

Несколько недель подряд вся верхушка рейха была занята перемыванием грязного белья двух высших военных сановников империи. Гестапо мобилизовало целую армию проституток, которые обзванивали генералов и поздравляли их с «тем, что одна из их товарок попала в круг военной знати». Гитлер вел бесконечные разговоры с генералами, читал мораль своему военному министру Бломбергу и разыгрывал сцены возмущения при очной ставке Фрича с субъектом, нанятым гестапо.[72]

По иронии судьбы в аморальной нацистской империи, верхушка которой предавалась самым темным порокам, для устранения неугодных фюреру генералов не нашлось иного повода, как обвинение их в... аморальности. Под этим предлогом были уволены Бломберг и Фрич. И Гитлер получил возможность провести самую радикальную в истории германского /302/ милитаризма перестройку армии. Два старейших учреждения — военное министерство и генеральный штаб вооруженных сил — были вообще ликвидированы. Вместо них фюрер создал верховное командование вооруженных сил (ОКВ), которое было непосредственно подчинено самому Гитлеру. Начальником штаба ОКВ был назначен рабски преданный фюреру Вильгельм Кейтель, прозванный «лакейтелем» самими же немецкими генералами. Внутри ОКВ было образовано нечто вроде личного штаба Гитлера, штаб оперативного руководства во главе с Йодлем. Эти высшие военные органы планировали и организовывали агрессии. Вполне закономерно поэтому, что их начальники Кейтель и Йодль кончили жизнь на виселице по приговору Нюрнбергского военного трибунала.

Лишь после перестройки командования вермахта (о ней было объявлено 4 февраля 1938 года) Гитлер приступил к непосредственному осуществлению планов захвата Австрии и Чехословакии.

Эти первые акты агрессии были, как известно, подготовлены дипломатическим путем и осуществлены без введения в бой вооруженных сил. Их можно назвать кульминационными пунктами деятельности Гитлера как «дипломата», если, конечно, этот термин применим к тем из ряда вон выходящим методам шантажа, блефа и запугивания, которыми пользовался нацистский диктатор. Подробности беззастенчивых политических и дипломатических маневров Гитлера, жертвами которых оказались два суверенных государства в Центральной Европе, стали известны лишь после второй мировой войны. Они, между прочим, характеризуют и личность Гитлера, и приемы фашистской политики и дипломатии.

Политика захватов в действии

«Случай Отто» — так назвал Гитлер операцию по захвату Австрии. Осуществление ее было назначено на 12 марта 1938 года. В этот день германские войска должны были перейти границу с Австрией и оккупировать страну, «если, — как говорилось в приказе /303/ Гитлера, изданном накануне, — иные средства не приведут к цели». Под «иными средствами» подразумевались грубый нажим, угрозы и давление на австрийских политиков, с тем чтобы вынудить их к капитуляции.

«Случай Отто» начался с «обработки» канцлера Шушнига, которого 12 февраля 1938 года пригласили в резиденцию Гитлера Берхтесгаден вместе с его министром иностранных дел Гвидо Шмидтом. По приказу Гитлера на переговоры явились также высшие чины фашистской армии. О том, как проходили переговоры, рассказано в дневнике Йодля: «Кейтель с генералами фон Рейхенау и Шперле в Оберзальцберге. На Шушнига и Шмидта оказывают самое сильное политическое и военное давление».

В 1942 году гаулейтер Каринтии (Каринтия — часть Австрии, включенная после аншлюса в состав рейха) Фридрих Райнер красочно описал в речи перед руководителями своей области («гау»), до какого плачевного состояния Гитлер довел Шушнига: «Тогдашнее состояние Шушнига вообще трудно себе представить. Фюрер толкал его, дергал, кричал на него. Шушниг был заядлым курильщиком. Мы знали о нем буквально все, вплоть до интимных подробностей, знали стиль его жизни, знали, что он выкуривает 60 сигарет в день. Поэтому фюрер запретил ему курить. Риббентроп сказал мне, что он даже пожалел Шушнига». Шушниг стоял перед фюрером, держа руки по швам, и лепетал «так точно». А распоясавшийся Гитлер, упиваясь своей властью, оскорблял и запугивал его. «Я мог бы с таким же правом, как вы, и даже с гораздо большим правом, называть себя австрийцем, — вспоминал Шушниг слова Гитлера в своих мемуарах, — ...и я заявляю, что намерен разрешить так называемый австрийский вопрос любым способом. Мне достаточно отдать приказ, и спектакль на границе будет закончен в два счета. Вы понимаете, надеюсь, что не сумеете задержать меня даже на полчаса. Возможно, через ночь я буду уже в Вене. Как весенний ураган. Тогда вам несдобровать».

Таков был стиль «беседы» германского канцлера с австрийским канцлером во время переговоров в Оберзальцберге. Впервые Гитлер предстал перед иностранным государственным деятелем в своем истинном обличье — до сих пор он слыл вежливым и предупредительным дипломатом. Впрочем, мир в тот период /304/ так и не узнал, что в действительности творилось за дверями гитлеровской резиденции. Через месяц после встречи с фюрером Шушниг был арестован и просидел в фашистском концлагере до окончания войны! Вернемся, однако, к переговорам Гитлера с Шушнигом и Шмидтом 12 февраля 1938 года. Первая часть переговоров закончилась тем, что фюрер предъявил австрийскому канцлеру следующие требования: нацистский ставленник Зейсс-Инкварт должен стать министром, главой полиции и службы безопасности; все арестованные нацисты (включая убийц Дольфуса) должны быть освобождены; австрийская нацистская партия должна быть включена в правительственную коалицию «Отечественный фронт» и т.д. После короткого перерыва Шушниг объявил, что готов подписать соглашение; он просил только, чтобы австрийскому правительству дали три дня перед тем, как оно окончательно примет условия Гитлера. Но фюрер требовал, чтобы Шушниг ответил немедленно. Он распахнул дверь и заорал: «Кейтель!» И тут же грубо бросил Шушнигу: «Вас я позову потом!» Это был самый неприкрытый шантаж. Когда Кейтель в своей генеральской форме вошел в кабинет Гитлера (генеральская форма были главным средством запугивания австрийского канцлера), он не заметил и следа той бури, которая только что бушевала там. «Посидите, — спокойно сказал ему Гитлер, — пусть канцлер поговорит со своим министром. Никаких дел у меня к вам нет!»

На Нюрнбергском процессе выступил в качестве свидетеля обвинения участник этой встречи, бывший министр иностранных дел Австрии Гвидо Шмидт. Американский обвинитель Додд спросил его: «Вы помните, что Шушниг сказал вам после возвращения в Вену? Сказал он, что ему стало страшно, когда Гитлер позвал Кейтля?» Шмидт ответил: «Да... нам было страшно. Канцлер считал, что нас, по всей вероятности, вообще не выпустят, если переговоры закончатся неудачей».

Через полчаса после того, как раздался грозный выкрик «Кейтель!», Шушниг скрепил своей подписью соглашение, которое, по сути дела, означало капитуляцию Австрии перед Гитлером.

Но включение нацистов в австрийское правительство и подчинение полиции ставленникам Гитлера было лишь первым шагом по пути полного уничтожения /305/ австрийского государства. Нажим Гитлера на Австрию все усиливался. 13 марта австрийские политики решили провести народный референдум по вопросу о сохранении независимости Австрии. Было ясно, что подавляющее большинство австрийцев выскажется против аншлюса. Тогда Гитлер потребовал отмены референдума. Правительство Австрии, которое после капитуляции в Берхтесгадене послушно следовало указаниям немцев, согласилось. И тут Гитлер решил нанести последний удар. Он заявил, что желает видеть в канцлерском кресле не Шушнига, а оголтелого нациста Зейсс-Инкварта. «В противном случае, — гласила телеграмма, полученная в тот день Зейсс-Инквартом из Берлина, — германские войска вторгнутся в Австрию». Шушниг и на этот раз готов был сдаться.

Однако президент Австрии Миклас медлил. Австрийские правящие круги не могли не понять, что их заставляют подписать смертный приговор государственной самостоятельности Австрии. Миклас не желал назначать Зейсс-Инкварта канцлером.

Тогда все началось сначала: угрозы Гитлера, «дипломатический» нажим, провокационные вылазки нацистской «пятой колонны», клятвенное обещание фюрера не посягать на независимость Австрии. Сперва вышел из игры Шушниг, заявив, что его правительство сложило с себя полномочия. По указанию из Берлина Зейсс-Инкварт объявил, что лично он продолжает выполнять свои функции министра и начальника полиции. 11 марта около девяти часов утра Геринг позвонил из своей резиденции специальному уполномоченному гитлеровцев в Вене Кепплеру. Запись этого разговора сохранилась в архивах министерства авиации. И она наглядно показывает, с какой наглостью фашистская Германия провела пресловутый аншлюс, который изображался как добровольное воссоединение «младших австрийских братьев» с немцами рейха.

«Геринг. Главное сейчас, чтобы Зейсс-Инкварт овладел всем правительством, занял радиостанцию и т.д. А теперь слушайте меня внимательно... Пусть Зейсс-Инкварт пришлет сюда телеграмму следующего содержания, записывайте: «Временное австрийское правительство, которое видит свою задачу в том, чтобы восстановить в стране спокойствие и порядок, обращается к германскому правительству с настоятельной /306/ просьбой оказать ему содействие в выполнении этой задачи и помочь избегнуть кровопролития. С этой целью оно просит как можно скорее прислать немецкие войска».

Кепплер. По улицам маршируют отряды СА и СС, но в городе очень спокойно.

Геринг. Прошу внимания: Зейсс-Инкварт должен закрыть границы, чтобы никто не мог переправить из страны собственность...

Кепплер. Слушаюсь.

Геринг. ...должен образовать временное правительство. И скажите ему, что в крайнем случае он может и не посылать телеграмму; пусть скажет: «Coгласен!» Вот и все. А вы позвоните либо по телефону фюрера, либо по моему. Итак, всего хорошего. Хайль Гитлер!»

Телеграмма с просьбой о посылке войск так и не была отправлена. Но в официальном сообщении о переходе германскими войсками государственной границы Австрии она все равно фигурировала. В сообщении говорилось, что войска вступили в страну «в соответствии с просьбой австрийского правительства». Произошло это 11—12 марта 1938 года. В этот день австрийское государство перестало существовать.

Австрия стала первой страной, захваченной Гитлером. Спору нет, правящие круги этой сравнительно небольшой, плохо вооруженной страны, по сути дела, отдали государство на растерзание нацистам. Что же касается австрийского народа, то он пережил жестокую трагедию. Преданный своими политиками, покинутый Западом, он оказался беззащитным перед лицом агрессии.

Характерно, что в дни австрийских событий фюрера больше всего тревожила не реакция Англии и Франции, в их лояльности он был уверен, — а поведение Италии. Он еще помнил, что в 1934 году Муссолини перебросил войска к австрийской границе, дав понять, что не потерпит германского господства в соседнем с Италией государстве. На этот раз, однако, дуче вел себя совсем иначе. Италия уже не могла «бунтовать» против своего главного союзника. Теперь Муссолини сам стал членом шайки, возглавляемой Гитлером, той шпики фашистских или фашиствующих политиков, которые плели заговоры против мира. Дуче /307/ превратился в сообщника Гитлера по «Антикоминтерновскому пакту», по интервенции в Испании. И поэтому, когда новый посол Гитлера в Риме принц Филипп Гессенский известил Муссолини о намерениях Гитлера, тот выразил свое полное одобрение. И эту радостную весть поздно вечером 11 марта Филипп Гессенский сообщил Гитлеру. Фюрер был настолько потрясен, что воскликнул: «Передайте, что я по-настоящему искренне благодарен ему и никогда, никогда этого не забуду!»

Этот возглас показывает не только тот отчаянный страх, который Гитлер испытывал, совершая первые акты агрессии, но и тот «стиль», который он ввел в мировую политику. Для него не существовало ни государственных, ни народных интересов, ни законов дипломатии и морали, ни силы традиций, для него существовало только лишь — интриги и вражда или, наоборот, дружба и сговоры отдельных личностей, которые стояли, по его мнению, над народами и могли по своему произволу вершить судьбами мира. И, следуя этому новому «стилю», Гитлер, прибыв в Австрию, послал из своего родного города Линца телеграмму дуче: «Муссолини, я никогда этого не забуду!»

Вначале Гитлер предполагал, что после присоединения Австрии придется выжидать довольно долгое время, прежде чем можно будет приступить к следующему акту агрессии — захвату Чехословакии. Как явствует из дневника Йодля, фюрер говорил ему, что с подготовкой вторжения в Чехословакию не следует спешить, сперва надо, мол, «переварить» Австрию. Но уже через несколько недель, увидев, что захват Австрии прошел более чем безнаказанно и не вызвал у правящих кругов Англии и Франции даже малейшего сопротивления, он изменил свое мнение. В такой обстановке медлить не стоило. Через два с половиной месяца после аншлюса Гитлер подписал план «Грюн», наметив захват Чехословакии на 1 октября 1938 года.

О чем думал Гитлер, когда писал в преамбуле плана о необходимости создания «благоприятной ситуации» для захвата Чехословакии нацистской Германией? Свет на это проливает беседа между фюрером и Кейтелем в апреле 1938 года. Результаты беседы были зафиксированы в специальной инструкции: «Основные /308/ предпосылки плана «Грюн». В разделе «политические предпосылки» рассматривались три возможных варианта: вариант первый — «внезапное военное нападение» без всякого повода и юридического обоснования. Он отвергался, поскольку грозил вызвать возмущение мировой общественности. Вариант второй — «острый дипломатический конфликт» в результате которого возникнет война. Вариант третий — «молниеносные действия в связи с каким-либо инцидентом» (например, с убийством немецкого посла и враждебной антигерманской демонстрацией). Гитлер утвердил два последних варианта.

План его действий был ясен: обострение дипломатических отношений и попытки спровоцировать инциденты, которые могли бы считаться поводом для войны. Исходя из этого плана, служба безопасности (СД) начала готовить соответствующий инцидент — убийство немецкого посла в Праге. Одновременно Берлин дал указание активизироваться «пятой колонне» — партии судетских немцев, возглавляемой Генлейном. Гитлер лично проинструктировал Генлейна, приказав все время увеличивать свои требования, отвергать всякие компромиссы и стараться создать невыносимую обстановку в Судетской области. Эта обстановка и должна была оправдать «вмешательство рейха». В то же время во всей Германии была развернута яростная античешская кампания. С каждым днем страсти накалялись. Гитлер стянул войска к германо-чехословацкой границе.

Но и на этот раз дело не дошло до военного вторжения. Политика умиротворения Гитлера, страх перед войной и нерешительность западных правительств дали фюреру возможность одержать еще один бескровный триумф — захватить сперва Судеты, а потом и всю Чехословакию.

Вот как развертывались события: в мае 1938 года состоялась встреча Генлейна с Гитлером и Риббентропом; после нее положение в Судетской области настолько обострилось, что в Лондоне решили вмешаться. 12 мая Генлейна пригласили в Лондон, но по пути в английскую столицу он сделал остановку в Берлине и получил инструкции от Риббентропа: «Господин Генлейн будет отрицать, что он действует по указанию Берлина... чтобы ослабить те английские круги, /309/ которые еще сегодня считают необходимым поддерживать это государственное образование (т. е. Чехословакию. — Авт.)», — говорилось в протоколе переговоров между Генлейном и Риббентропом.

14 мая, возвращаясь из Лондона, Генлейн снова оказался в Германии, уже в Берхтесгадене — резиденции Гитлера. Фюрер приказал Генлейну форсировать события в Судетской области, где дело и так дошло до вооруженных столкновений между нацистами-генлейновцами и чехословацкой армией. Казалось, вот-вот в Судеты вступят немецкие войска.

Однако на сей раз фюреру пришлось пойти на попятную. 20 мая чехословацкое правительство объявило о частичной мобилизации. Было ясно, что oно окажет вооруженное сопротивление агрессору и что Англии и Франции не удастся отговорить его от решительных действий. «Майский кризис» грозил перерасти в войну в невыгодных для Гитлера условиях. Фюрер забил отбой. По его указанию Риббентроп должен был заверить чехословацкого посла в Берлине в том, что Германия не имеет никаких агрессивных намерений в отношении Чехословакии. Кризис был ликвидирован.

Но Гитлер сумел извлечь из него один важный урок: он понял, что Англия не прочь предать чехословацкое государство. Немецкий посол в Лондоне Дирксен сообщил, что британское правительство, хотя и знало о намерении Франции прийти в мае на помощь Чехословакии, «тщательно избегало всякого намека на то, что Великобритания будет действовать таким же образом». От позиции Англии зависела судьба Чехословакии и мира в Европе.[76]

После майских событий фюрер несколько дней просидел взаперти в Берхтесгадене. Когда он вновь появился в Берлине, его решение созрело: провести акцию против Чехословакии, не считаясь больше c /310/ возможностью вмешательства Англии и Франции. Лето 1938 года прошло в лихорадочной подготовке к задуманной операции. К сентябрю германские войска сосредоточились у границ Чехословакии: всего Гитлер мобилизовал 39 дивизий. В то же время на западных границах рейха стояло только лишь 5 дивизий. Гитлер был твердо уверен, что воевать на Западе ему не придется.

Закончив военные приготовления, фюрер дал сигнал к новым провокациям. Генлейну было приказано прервать всякие переговоры с чехословацким правительством о мирном урегулировании в Судетской области. Генлейновские головорезы перешли в наступление: организовали вооруженный путч. Тогда чехословацкое правительство объявило чрезвычайное положение и ввело в Судетскую область войска. Уже через два дня все пришло в норму, ибо оказалось, что подавляющее большинство населения к путчу непричастно. Генлейну пришлось удирать за границу. Он обосновался в Баварии, близ города Байрейта, и организовал так называемый «Судето-германский легион», состоявший из судетских эсэсовцев, уголовников и прочего сброда. Задача легиона состояла в том, чтобы провоцировать пограничные инциденты. Во время одного из таких инцидентов генлейновцы ворвались на чехословацкую территорию и даже заняли два города.

Взоры всего мира были обращены к Лондону и Парижу — поддержат ли они своего чехословацкого партнера в столь критический момент? Но английский премьер уже принял решение: Чехословакию принесли в жертву, не понимая, как горько это отзовется позже.

В разгар сентябрьского кризиса в газете «Таймс» появилась печально знаменитая статья, в которой чехословацкому правительству рекомендовалось отказаться от Судетской области, чтобы стать «однородным в национальном отношении государством». Гитлер знал, что статья отражает настроения английского премьера. А неделю спустя он получил подтверждение и от самого Чемберлена. 14 сентября в Берлин пришла телеграмма британского премьер-министра, которая повергла в удивление весь мир: «В связи с критическим понижением, — писал Чемберлен, — я готов немедленно приехать к вам, чтобы попытаться найти мирное /311/ решение. Согласен прибыть самолетом и готов к выезду завтра же». Позднее Гитлер сказал, что он был «совершенно ошеломлен» такой телеграммой.

Чемберлен прилетел в Мюнхен 15 сентября и проследовал оттуда поездом в Берхтесгаден. Поездка и встреча английского премьера была продумана до мельчайших деталей. За те три часа, что Чемберлен ехал из Мюнхена в Берхтесгаден, он увидел из окна вагона десятки длинных эшелонов с военными грузами, специально сформированными для устрашения английского премьер-министра. На вокзал Гитлер не явился — он ждал английского премьера у входа в свою резиденцию, причем на верхней ступеньке лестницы. Принял он его в том же огромном кабинете, в каком за несколько месяцев до этого напуганный до смерти Шушниг подписал фактическую капитуляцию Австрии.

С первых же слов Гитлер перешел в наступление. В записи беседы, которую вел переводчик Гитлера Шмидт, говорится: «Он сказал, что ему 49 лет и что он хочет, если Германии суждено быть вовлеченной в мировую войну из-за Чехословакии, провести страну через этот кризис, будучи еще в расцвете сил... Он готов взять на себя риск войны любого масштаба, и даже риск мировой войны».

Тон Гитлера был так резок и ультимативен, что Чемберлен почувствовал себя вынужденным прервать его. Но по существу высказываемых Гитлером требований у Чемберлена возражений не было. «Что касается меня лично, — сказал он Гитлеру, — я могу заявить, что признаю принцип отделения Судетской области от Чехословакии». Под конец британский премьер попросил у Гитлера несколько дней отсрочки — он хотел согласовать условия сговора с Францией и заставить Чехословакию принять их. Гитлер милостиво согласился.

В последующую неделю требования Гитлера обсуждались с Прагой и Парижем. С Парижем у Чемберлена трудностей не возникло. Даладье и Бонне (министр иностранных дел) проявили не меньше усердия в деле расчленения Чехословакии, чем Чемберлен и Галифакс. 18 сентября в Лондоне было состряпано совместное англо-французское предложение отторгнуть /312/ от Чехословакии Судетскую область. Ни Чемберлен, ни Даладье и не подумали привлечь к переговорам представителей чехословацкого правительства.

Куда труднее было заставить Чехословакию подписать документ, согласно которому часть ее территории отдавалась Гитлеру. Вначале чехословацкое правительство отвергло «предложение» Англии и Франции. Но тогда правительства этих стран проявили твердость, второй им так недоставало в разговорах с Гитлером: английский посол в Праге Ньютон и французский посол де Лакруа глубокой ночью 20 сентября прибыли в президентский дворец, подняли с постели президента Бенеша и передали ему заявление правительств двух стран о том, что они отказываются от всякой поддержки Чехословакии в случае войны с Германией, если Чехословакия не примет условий Гитлера.

22 сентября Чемберлен вновь сел в самолет и с вестью о капитуляции Чехословакии прибыл в Бад-Годесберг, где состоялась его вторая встреча с Гитлером. Беседа началась с пространного монолога Чемберлена: английский премьер долго разъяснял Гитлеру, какие трудности ему пришлось преодолеть, чтобы получить согласие на немецкие требования. Было ясно, что он ждал похвал фюрера. Но похвал не последовало. Это объяснялось вот чем: Гитлер, как он признавался позднее в разговорах со своими приближенными, был крайне удивлен покладистостью Англии и Франции и пассивностью Чехословакии. Выслушав Чемберлена, он даже переспросил: «Правильно ли я понял, правительства Англии, Франции и Чехословакии согласны уступить Судетскую область Германии?» Чемберлен с улыбкой ответил: «Да!»

И тут Гитлер, что называется, перестроился на ходу, благо ему не требовалось ни с кем ничего согласовывать, и разыграл сцену, которая вызвала у английского премьера чуть ли не нервный шок. В момент, когда, казалось, торг закончен и соглашение уже достигнуто, Гитлер объявил сделанные уступки недостаточными. Фюрер как бы испытывал, до каких пределов может дойти терпение западных держав, их готовность оказать поддержку агрессивным требованиям Германии. "Ввиду нового развития событий, — холодно сказал Гитлер Чемберлену, — я уже больше не могу согласиться с предложенным решением». /313/

Гитлер правильно рассчитал: Чемберлен оказался в западне — пути назад у него не было, ведь он уже предал своего партнера Чехословакию и дважды совершил унизительное паломничество в резиденцию фюрера. Не мог же он вернуться в Лондон с пустыми руками. Это-то британский премьер и попытался объяснить Гитлеру, уже в тоне мольбы. «Его лицо, — повествует Шмидт, — стало багрово-красным от обиды и досады». И далее в протоколе Шмидта говорится: «Он (Чемберлен. — Авт.) с полным правом может заявить, что фюрер получил от него все, что требовал. Для того чтобы добиться этого, он поставил на карту свою политическую карьеру... Уже теперь его обвиняют в Англии в том, что он продал и предал Чехословакию, капитулировав перед диктатором: сегодня утром, когда он уезжал из Лондона, его буквально освистали».

Но эти «жалкие слова» премьера страны, которую когда-то называли «гордым Альбионом», не разжалобили Гитлера. Они лишь показали, что его удар был рассчитан правильно и попал в цель. Гитлер остался тверд и потребовал, чтобы Англия и Франция согласились на немедленную оккупацию Судетской области Чехословакии немецкими войсками, после чего передал английскому премьеру карту с нанесенными на ней районами, о которых раньше вообще не шла речь, Чемберлен покинул Гитлера в глубоком унынии.

На следующий день, однако, он явился к нему вновь и получил от фашистского диктатора меморандум, в котором были сформулированы новые нацистские требования. В документе говорилось, что отход чехословацких войск должен начаться 26 сентября в 6 часов утра и закончиться 28 сентября. «Так ведь это ультиматум!» — воскликнул Чемберлен. Гитлер ответил: «Почему? На документе не написано «ультиматум», там написано «меморандум».

В конце концов, английский премьер и нацистский диктатор все же договорились: Гитлер изменил только дату ввода немецких войск на чехословацкую территорию — вместо 28 сентября поставил 1 октября. Мы знаем, что именно это число фигурировало в плане «Грюн». Первоначальную дату 28 сентября Гитлер наметил, так сказать, с запасом, заранее рассчитав, что он изменит ее, создав видимость уступки. И Чемберлен вновь капитулировал: согласился с еще более /314/ наглыми требованиями. Осталось только оформить сделку в виде международного соглашения.

Вернувшись в Лондон, Чемберлен начал согласовывать с Чехословакией условия нового годесбергского сговора. Это оказалось не так уж просто. Чехословацкое правительство не решилось вслед за первой капитуляцией объявлять о новом поражении. Тем более что по условиям годесбергской сделки Чехословакия должна была столь поспешно увести свои войска, что это походило на позорное бегство. Срок гитлеровского ультиматума — 1 октября — оказался под угрозой. В Чехословакии прошла мобилизация. В армию был призван один миллион человек. К тому же, как мы увидим далее, позиция Советского Союза являлась гарантией того, что гитлеровская военная авантюра потерпела бы провал.

Словом, международно-политические обстоятельства не способствовали осуществлению планов Гитлера. И Гитлер почувствовал это. 27 сентября он направил послание Чемберлену, в котором предложил провести новые переговоры для уточнения «деталей соглашения». Это было явным отступлением. Фюрер уже не настаивал на дате, указанной в меморандуме. Радость Чемберлена не знала границ. Он ответил, что готов немедленно прибыть в Берлин и вести переговоры с Гитлером и представителями Чехословакии, а если фюрер пожелает, то и с представителями Франции и Италии. Одновременно британский премьер направил телеграмму Муссолини, в которой просил поддержать английские предложения и принять участие в предполагаемой конференции.

Маневр Гитлера полностью удался. 28 сентября Муссолини позвонил послу Италии в Берлине Аттолико и велел срочно связаться с Гитлером. «Передайте фюреру, — говорилось в записи этого телефонного разговора, — что британское правительство просило меня посредничать в судетском вопросе. Разногласия минимальные... Конечно, он будет решать сам, но скажите ему, что я за то, чтобы принять предложение англичан».

Красный от возбуждения, Аттолико помчался в резиденцию канцлера. В нарушение всякого протокола он крикнул Гитлеру уже издалека: «Важная весть от /315/ дуче!» Гитлер выслушал посла и, не задумываясь, ответил: «Передайте дуче, что я принимаю его совет».

Мюнхенская конференция, проходившая 29—30 сентября в баварской столице, должна была всего-навсего скрепить условия сговора, достигнутого ранее. Из немецкой протокольной записи конференции явствует, что Чемберлен и Даладье безоговорочно соглашались со всеми требованиями Гитлера.

30 сентября в час ночи мюнхенское соглашение подписали Гитлер, Чемберлен, Муссолини и Даладье. Представители Чехословакии находились в соседней комнате — по настоянию Гитлера их не допустили на конференцию. Когда все было кончено, Чемберлен и Даладье просто в порядке информации сообщили им результаты сделки.

В исторической литературе на Западе до сих пор распространяется легенда, будто мюнхенский сговор 1938 года об отторжении Судетской области от Чехословакии был законным соглашением, неким компромиссом, достигнутым на международно-правовой основе между четырьмя крупнейшими европейскими державами: Англией, Францией, Германией и Италией. Согласно этой легенде, посредническую роль при достижении компромисса принял на себя Муссолини. Мол, именно он обратился к правительствам трех держав с предложением созвать международную конференцию для решения «Чехословацкого спора» мирным путем.

В действительности мюнхенское соглашение представляло собой не что иное, как противозаконный сговор. Это был сговор между двумя главными действующими лицами: Гитлером и Чемберленом. Посредническая роль Муссолини — миф. Предложение Муссолини организовать совещание четырех держав в Мюнхене последовало лишь после того, как состоялся обмен телеграммами между Гитлером и английским премьер-министром, предрешавший созыв конференции. 27 сентября 1938 года Гитлер телеграфировал Чемберлену, что предлагает переговоры с целью «уточнить» сделку, заключенную между ними за пять дней до этого в Годесберге, сделку о присоединении Судетской области к гитлеровскому рейху. А на следующий день английский премьер ответил, что готов прибыть в Германию и провести совещание по вопросу /316/ об окончательном оформлении годесбергской сделки на четырехсторонней основе, т.е. с участием не только Англии и Германии, но также Франции и Италии.

Что же касается «посреднического плана» Муссолини, который был представлен конференции как рабочий документ и положен в основу переговоров, то он был заранее составлен в Берлине. Как стало известно из воспоминаний все того же Шмидта, поздно вечером 28 сентября 1938 года по указанию фюрера «план Муссолини» был составлен Герингом, Нейратом и Вайцзеккером. Затем Шмидт перевел его на французский язык и передал итальянскому послу в Берлине Аттолико. Тот в свою очередь продиктовал французский текст по телефону в Рим. И за несколько минут до тогo, как Муссолини сел в поезд, направлявшийся в Мюнхен, ему вручили текст этого плана...

Итак, не международное соглашение, а сговор. Для истории четкое разделение этих двух понятий имеет немалое значение. Конференция никаких «рабочих функций» не выполняла. Она лишь оформила тайную сделку, достигнутую ранее. Актеры этой драмы даже не сочли нужным соблюсти элементарные правила камуфляжа. Чешские представители, которых поздно ночью 30 сентября пригласили в зал заседаний, чтобы ознакомить со сделкой, сообщили в Прагу:

«Чемберлен непрерывно зевал и не обнаруживал никаких признаков смущения... Господин Даладье явно находился в состоянии растерянности... Леже (генеральный секретарь МИД Франции. — Авт.) заметил, что четыре государственных мужа не располагают временем, и определенно заявил, что никакого нашего ответа они не ждут, ибо считают план принятым».

Описанной сцене предшествовал эпизод, смахивавший на фарс. Когда участники сговора сели за стол, чтобы подписать соглашение, в чернильнице не оказалось чернил. Все происходило в такой спешке, что забыли не только о соблюдении протокола, но даже о чернилах...

Неблаговидную роль в эти поистине трагические не только для чехословацкого народа, но и для всей Европы дни сыграло и правительство Эдуарда Бенеша. Дважды в стране объявлялась мобилизация и дважды отменялась. Между тем сопротивление Чехословакии отнюдь не было бы безнадежным, как уверяли ее /317/ мнимые друзья. Ведь на неоднократные запросы чехословацкого правительства о позиции Советского Союза в создавшейся ситуации Советское правительство неизменно отвечало, что готово выполнить свой союзнический долг при любых условиях. Сомнений в намерениях СССР ни у кого не могло быть. В этой связи следует вспомнить личное обращение Бенеша к Советскому правительству 19 сентября. В нем были поставлены следующие вопросы:

1. Окажет ли СССР, согласно договору, немедленную и действенную помощь Чехословакии, если Франция будет ей верной и также окажет помощь? 2. Поможет ли Советский Союз Чехословакии как член Лиги Наций на основании статей 16 и 17, предусматривавших военные санкции против агрессора?

Советское правительство дало положительный ответ на оба эти вопроса. Более того, через руководителя Коммунистической партии Чехословакии Клемента Готвальда президенту Бенешу было передано, что Советский Союз готов оказать военную помощь и без Франции, если чехословацкое правительство этого пожелает. Итак, Советский Союз был готов оказать помощь, даже если Франция не захочет вступиться за Чехословакию. Но, конечно, при условии, что сама Чехословакия будет защищаться и попросит помощи. Этот факт признал и Бенеш в 1939 году в беседе в дочерью Томаса Манна.

Не ограничившись устными заверениями, Советский Союз продвинул к своей западной границе 30 стрелковых дивизий, привел в боевую готовность авиацию и танковые части. Только в двух военных округах — Белорусском и Киевском — было сосредоточено 296 бомбардировщиков и 302 истребителя. Аналогичные мероприятия были проведены в системе противовоздушной обороны. Позднее в боевую готовность были приведены еще десятки стрелковых и кавалерийских дивизий, другие соединения и части. Однако правительство Бенеша — Годжи так и не обратилось к СССР за помощью. Оно предпочло капитулировать, а не сопротивляться.

Знали ли руководители западных стран, на что идут, подписывая мюнхенское соглашение? В своих секретных высказываниях они совершенно недвусмысленно отзывались об агрессивных целях Гитлера, /318/ но народам преподносилось иное. Так, французский премьер Даладье, подготовляя Мюнхен, уверял французскую общественность, будто он «умиротворит» фюрера и направит его на путь мира. Одновременно в доверительном разговоре с дипломатами 25 сентября 1938 года Даладье признал, что целью Гитлера является «захват Чехословакии силой, ее порабощение, а впоследствии установление своего господства в Европе». Однако, вернувшись в Париж после подписания соглашения, Даладье выступил в роли «миротворца» и сумел одурачить немалую часть обывателей. В Париже ему устроили триумфальную встречу. Но, как свидетельствует французская журналистка Женевьева Табуи, увидев ликующую толпу, Даладье пробормотал: «Глупцы, они не знают, чему аплодируют...»

Один из самых ярых английских «мюнхенцев», Самюэль Хор, в своих послевоенных воспоминаниях пишет: «Было бы неверно утверждать, будто наша слабость в военном отношении явилась главной причиной мюнхенского соглашения». Да, это поистине так. Легенда о военной слабости западных стран должна была служить лишь оправданием для их примиренческой беспринципной позиции. В действительности армии двух стран-союзниц — Франции и Чехословакии — превосходили вдвое по численности немецкие войска того времени. А ведь этим странам была обеспечена поддержка Советского Союза и многих других миролюбивых государств!

В августе 1938 года из-за несогласия с установками Гитлера подал в отставку начальник генерального штаба армии Бек. Вокруг Бека сгруппировалась сильная оппозиция, считавшая, что немецкая военная каста должна бороться с авантюристической политикой Гитлера любыми средствами, вплоть до государственного переворота. Эта позиция профессиональных военных объяснялась, разумеется, не их пацифизмом, а просто трезвой оценкой обстановки. Оппозиция связалась с английским правительством. Проинформировав его о намерениях Гитлера и сообщив об оперативных планах нацистского руководства, она заверила британский кабинет в том, что, если Англия останется твердой, Гитлер отступит. И это было действительно так! Однако британский кабинет не внял советам Бека. Он остался «твердым». Но не в отпоре Гитлеру, а в проведении /319/ мюнхенской политики, имевшей тайную цель — натра вить Гитлера на Советский Союз.

Американский посол в Москве Дэвис сообщил секретарю президента Рузвельта: «Россия может сыграть значительную роль в деле защиты международного мира. Однако создается впечатление, что демократические страны Европы преднамеренно помогают фашистам в их попытках полностью изолировать эту великую державу от остального мира, и в особенности от Франции и Англии. Печально, но факт».

Этой же точки зрения придерживался видный английский историк Уилер-Беннет, находившийся в сентябре 1938 года в Чехословакии. Он писал: «За всеобщим желанием мира и за «приспособлением» к Гитлеру скрывалась в те дни — если не в мыслях самого Чемберлена, то, по крайней мере, в мыслях некоторых его советников — тайная надежда на то, что германскую экспансию удастся направить на Восток, где она со временем столкнется с Советской Россией».

Вот почему неправильно называть мюнхенскую сделку политикой «умиротворения» Гитлера. Это была политика поощрения разбойничьих планов нацистского фюрера. Речь шла о сознательном сговоре, в котором разменной монетой служили территория и население одной из культурнейших европейских стран. Договаривающиеся стороны прекрасно знали, каков объект сделки. Империалистические державы пытались преодолеть собственные противоречия за счет Советского Союза, с которым не хотели договариваться. Невдомек тогда было ни Чемберлену, ни Даладье, что эта политика станет одновременно политикой крушения европейского мира, политикой национальной катастрофы для западных стран.

Так западные державы выдали Гитлеру Чехословакию, и фюрер не преминул воспользоваться возможностями, которые предоставило ему мюнхенское соглашение. Уже спустя три недели после Мюнхена он подписал план оккупации всей Чехии. 21 октября 1938 года Гитлер велел подготовить немецкую армию для «ликвидации остатка Чехии и занятия Мемельской области» (района литовского города Клайпеды, граничившего с бывшей Восточной Пруссией). В приказе говорилось, что «организация, эшелонирование и степень готовности войск должны быть рассчитаны на /320/ нападение, с тем чтобы предотвратить всякую возможность отпора. Целью является быстрая оккупация Чехии и изоляция ее от Словакии».

После отторжения Судетской области в Чехословакии было создано профашистское марионеточное правительство во главе с президентом Гахой. Страну ослабляло и словацкое сепаратистское движение, субсидируемое из Берлина. В переговорах со словацкими сепаратистами (Дурчански и Мах), которые состоялись в резиденции Геринга, гитлеровский рейхсмаршал прямо заявил: «Стремление Словакии отделиться надо всячески приветствовать. Чехия без Словакии будет отдана нам на милость».

В начале 1939 года Гитлер решил, что время для «поглощения» Чехии созрело. Эту операцию он намеревался провести по «австрийскому образцу» — путем «соглашения» с правительством.

Чехословацких лидеров вызвали в Берлин. Вечером 15 марта должна была состояться встреча с Гитлером. Но фюрер принял их лишь ночью — в 1.15. Кроме него во встрече принимали участие Геринг и Кейтель. Президент Гаха пролепетал, что правительство, мол, просит оставить чехам «право на национальное существование». В ответ на это Гитлер сухо сообщил, что он приказал войскам перейти границу Чехословакии днем 16 марта и что после оккупации намерен включить страну в состав германского рейха. Монолог фюрера перевел все тот же неутомимый Шмидт, он же рассказал о реакции «гостей»: «Гаха и Хвалковский (министр иностранных дел), — записал Шмидт, — буквально окаменели в своих креслах. Только по глазам было видно, что они — живые существа».

Опомнившись, Гаха заявил, что считает в создавшейся ситуации сопротивление безнадежным, но не знает, как довести это до сведения чехословацкой армии. Гитлер только и ждал подобного заявления. Он сказал, что единственный выход — подписать соглашение, в котором говорилось бы, что чехословацкое правительство вручает судьбу страны фюреру. «В противном случае,— добавил он,— я вижу лишь один исход — уничтожение Чехословакии».

После этого Гаха и Хвалковский поступили в распоряжение Геринга и Риббентропа, которые должны были заставить их подписать заранее подготовленные /321/ документы. Эту сцену, ссылаясь на свидетельства очевидцев, описал французский посол в Берлине Кулондр: «Геринг и Риббентроп были безжалостны. Они в буквальном смысле слова гоняли Гаху и Хвалковского вокруг стола, на котором лежали документы, вкладывая им в руки перо, и беспрерывно повторяли, что, если те откажутся поставить свою подпись, Прага через полчаса будет лежать в развалинах».

Но этим дело не ограничилось. Воспользовавшись тем, что Гаха пожаловался на сердечную слабость, Геринг вызвал лейб-медика Гитлера Морелля и велел тому сделать инъекцию чехословацкому президенту. Иозеф Климент, бывший политический референт Гахи дал после войны письменные показания о своем разговоре с Гахой в отеле «Адлон» после его возвращена от Гитлера: «Гаха подтвердил, что во время переговоров с Гитлером ему была сделана инъекция, хотя он протестовал...»

«Дипломатические» методы Гитлера принесли свои плоды. В 3 часа 55 минут Гаха и Хвалковский подписи ли требуемые документы. Чехословакия была расчленена и на ее территории были созданы так называемый «протекторат Богемия и Моравия» и сепаратное «Словацкое государство».

Хотелось бы закончить эту главу описанием эпизода, происшедшего уже в 1942 году. Он очень ярко показывает «стиль» дипломатии Гитлера и одновременно цену предательства и капитуляции. В июне 1942 года, также после убийства в Праге Гейдриха (начальника тайной полиции и службы безопасности — СД, а с 1942 года также имперского наместника Богемии и Моравии), Гитлер вновь имел разговор с Гахой. Он сказал, что, если в Чехии будут продолжаться выступления против немцев, он распорядится выселить всех чехов из страны. «Для нас, уже переселивших миллионы немцев, [77] — добавил он цинично,— такая мера не представляет никаких трудностей». Это не было пустой угрозой. По указанию Гитлера Гиммлер уже начал подготавливать поголовную высылку чехов. Остолбеневший Гаха спросил Гитлера, может ли он использовать это сообщение для того, чтобы воздействовать на /322/ чехов. Гитлер разрешил. «Чешские господа, — сказал он, вспоминая в ставке свой разговор с Гахой, — настолько хорошо поняли меня, что свою политику они с тех пор полностью подчинили принципу истребления всех бенешевских элементов и пресечения бенешевских интриг. Они поняли, что в борьбе за сохранение самого существования чешского народа не может быть нейтральных и что необходимо избавиться от всех, кто занимает позицию «ни да ни нет». /323/


Примечания

72. По Версальскому договору Германия имела право держать всего лишь стотысячную армию, формируемую на основе добровольности, ей не разрешалось создавать свой военно-воздушный и подводный флот, свой генштаб и военные академии, а ее военно-морские силы должны были состоять из строго ограниченного количества судов лимитированного тоннажа.

73. На следующее утро после этого погрома улицы Берлина и других городов были покрыты «ковром» из витринных осколков. Отсюда и «поэтичное» название «хрустальная ночь».

74. Но этим отнюдь не исчерпывались выгоды «аризации». К государству перешла не вся еврейская собственность. Значительная часть ее попала в руки частных лиц. При этом новыми владельцами предприятий и магазинов стали либо нацисты, либо угодные нацистам люди. К тому же образовалось большое количество «вакантных мест», особенно в таких профессиях, как адвокатская, врачебная, журналистская, преподавательская и т. д., не говоря уже о том, что погромы разорили и погубили огромное число ремесленников. На политике «аризации» выгадали, следовательно, не только крупные предприниматели и нацистские бонзы, но и представители городской мелкой буржуазии, определенная часть интеллигенции, не считая уголовного сброда — самих погромщиков, которые занимались прямым грабежом. На упомянутом совещании у Геринга было сообщено, что при разгроме ювелирного магазина на Унтер-ден-Линден в Берлине пропали драгоценности стоимостью в 1,7 миллиона марок, в другом случае был полностью разграблен магазин мехов. В общей сложности ущерб, нанесенный магазинам в «хрустальную ночь», оценивался на этом совещании в 25 миллионов марок.

75. После того как Фрича сняли, стало известно, что субъект «спутал» генерала Фрича с каким-то безвестным гомосексуалистом Фричем. Но, разумеется, ни Гиммлер, организовавший эту акцию, ни более мелкие чиновники гестапо, состряпавшие «дело Фрича», не пострадали.

76. Вильям Ширер, имевший возможность следить за всеми событиями в самом их эпицентре, в Берлине, пишет в своей книге: «Находясь в Берлине, я с этого момента не мог уже избавиться от впечатления, что, если Чемберлен ясно и недвусмысленно сказал бы тогда, что Англия вмешается, т.е. поступит так, как она в конце концов поступила, когда дело коснулось Польши, Гитлер никогда не пошел бы на авантюру, вызвавшую вторую мировую войну. Изучение германских секретных документов неопровержимо подтвердило, что мое впечатление было правильным».

77. Речь идет о так называемых «фольксдойче» — гражданах немецкой национальности, переселенных в Германию из других стран.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?