Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава 5.
Воспитание расы господ в Британии

Они прошли... урок расы, научивший их избавляться от всех эмоций.

Уорсли Т. «Barbarians and Philistines», 1940 г.

Не пропускайте ни одного человека с задатками лидера — учите его думать имперскими категориями.

Саймондз Р. «Оксфорд и Империя»

«Чувствительный» — вежливая форма понятия «болезненный».

Чарлз Кингсли

Британское воспитание вождей как подавление способности к критике и состраданию

Даже в то время, когда Англия проповедовала защиту демократии от нацизма, «английское (элитное) образование... как по форме, так... и по содержанию строилось... на принципе фюрерства. <...> Паблик-скул по своей сути являются абсолютно недемократическими заведениями», — утверждал автор «Barbarians and Philistines» в 1940 г.[1] Под варварами Мэтью Арнольд подразумевал английских эсквайров, а под «филистерами» — буржуазию. Степень заботы его отца, Томаса Арнольда, директора паблик-скул Регби, о «душах богатых» (в Регби) «можно сравнить лишь с тем, /120/ какой страх он испытывал перед недовольством бедняков. Изо дня в день он жил страхом революции».

«Исполненные яростной решимости отвергать «революцию» и «атеизм», во всякое время готовые защищать существующий общественный порядок от всякой критики», — так (незадолго до рождения Гитлера) охарактеризовал своих питомцев Томас Арнольд[2], отметив также, что его ученики почти не «отягощены грузом культуры и не имеют идей»[3]. Арнольд опасался, «что поощрение интеллекта может погубить «гораздо более важную вещь: характер». Другими словами, Арнольд предпочитал, чтобы культура была востребована лишь теми, «чьей функцией являлось обслуживание страны при помощи мозгов...» А для аристократии, у которой было более важное предназначение — управление, нравственные принципы, по мнению Арнольда, значили больше, чем всякие премудрости...»[4].

Типичного английского эсквайра «не учили думать самостоятельно, и сам он не позволял себе этого. Лучшие представители данного класса очень редко являлись интеллектуалами, и, хотя среди них и могли оказаться люди, испытывавшие привязанность к книгам — наподобие привязанности к бутылке — они прекрасно понимали, что им лучше не выставлять свое увлечение напоказ», — утверждалось в книге «Эсквайр и его родичи».

«То, что вы называете невежеством, — это ваша сила... Книги пагубны. Это проклятие человечества...» (Дизраэли, «Лотарь»). «Какое счастье для правителей, когда люди не думают! Думать следует только при отдаче... приказа, в противном случае человеческое общество не могло бы существовать» (Адольф Гитлер, «Монологи»). Хили Хатчинсон Олмонд, директор школы Лоретто под Эдинбургом начиная с 1862 г., прямо-таки ополчился против изучения литературных произведений, требуя уделять внимание не литературе, а дисциплине и силе. Олмонд уверял, что «для полка доценты еще вреднее, чем для (элитарных) школ», что хранителей империи формирует не книжное знание, не педантизм и дотошность, а охота на оленей и футбол. Значение имела лишь «физическая активность нашей имперской расы». Ведь «не ученый педант... но человек со стальными нервами и животным духом может предотвратить бедствия, которыми грозят будущие мятежи (туземцев, как, например, мятеж в Индии 1857 г.)». Ведь «первое условие преуспеяния нации заключается в том, что это должна быть нация здоровых животных», — повторял (слова Герберта Спенсера) в своих поучениях директор Олмонд[5]. И вообще «он очень много говорил о насилии, силе, борьбе... и жесткости, его проповеди изобиловали выражениями из /121/ лексикона... неоспартанского воина, не терзаемого сомнениями» — лексикона, созданного, чтобы разить с силой и мощью, сохраняя суровые колонии от бабьей изнеженности и пороков. Олмонд и ему подобные считали себя воинствующими священнослужителями и вместе с тем своего рода «тренерами». С кафедры Олмонд проповедовал самое настоящее мускулистое христианство, например, в проповеди «Долг силы» (которая напоминала императив Киплинга: «Будь готов! будь готов! и еще раз будь готов!»): «Быть сильным — не смейте нарушать эту божью заповедь», потому что «Бог хранит могущество, тех, кто уверенно идет вперед к окраинам империи... чтобы управлять судьбами мира» — во имя «Бога и страны (Англии)»[6] (видимо, с криками «ура» и «аминь»).

Столь имперская форма благочестия побуждала «испытывать к жителям континента такое же презрение, как к кафрам». Такое мировоззрение, разумеется, являлось крайним выражением этноцентризма[7], который подпитывался осознанием собственного классового превосходства и отождествлением себя с «расой господ». Олмонд полагал, что расширение избирательного права «не принесет нации истинного благосостояния». Говоря о воспитании правящего класса, Олмонд настаивал на необходимости «обособлять этот класс и ставить его выше других... причем интеллектуальная сторона не имеет большого значения»[8]. Если верить тому, что говорится в книге «Школьные годы Тома Брауна», ученики паблик-скул Регби не отличались ни мудростью, ни остроумием, ни красотой, однако благодаря своим бойцовским качествам они «веками держали в покорности мир — будь то леса Америки или плато Австралии. Ныне же они составляют костяк мировой империи, в которой никогда не заходит солнце»[9]. Само собой разумеется, что цель достижения мирового господства ставила перед британскими элитными учебными заведениями задачу культивировать мускулы, а вовсе не чувства или дух[10]. Притом англичане считали, что тип человека, сформированный таким воспитанием, «бесконечно выше философствующих немецких увальней или тонконогих французских интеллектуалов, разглагольствующих о политике и искусстве»[11].

Потому британский истеблишмент считал Байрона и Шелли «изнеженными натурами — не только за их способность к состраданию и чувствительность, но уже за их физическое отвращение к мясу и алкоголю»[12]. Ведь английское представление о мужественности было по-истине неоспартанским: стоицизм, смелость, выносливость. Эти добродетели являлись неотъемлемой частью воспитания в английских паблик-скул наряду с дисциплиной, буквально воплощенной в «стиснутых зубах»[13]. Настоящий «мужчина, стиснув /122/ зубы, неуклонно движется вперед; гибнут лишь жалкие слабаки»[14]. Эсэсовцы Генриха Гиммлера должны были во всем придерживаться аналогичного правила: «необходимо... чтобы они не размякали, а действовали, стиснув зубы».

Англичане — и вслед за ними немцы (к своему несчастью) — ошибочно принимали привитую им черствость за «силу», а чувствительность — за слабость. Слабость считалась признаком низшей расы не только во времена викторианского империализма[15]. Даже в последние дни своей жизни Адольф Гитлер не изменил этим убеждениям: он пришел к выводу, что «будущее принадлежит более сильному восточному народу» — а до этого он стремился сделать немцев «жесткими, как кожа и твердыми, как крупповская сталь». Девиз национально-политических воспитательных заведений нацизма гласил: «Будь тверд». «Чем жестче и суровее воспитание, тем лучше конечный продукт. И у меня нет сомнений, что такой результат уже достигается», — заметил один наставник паблик-скул после знакомства с системой воспитания гитлеровской элиты в 1937 году, с искренним удовлетворением отметив параллели между национал-социалистской и английской системами[16].

Такие параллели прослеживаются и в воспоминаниях воспитанника одной из «наполас», пишущего о необходимости показной жесткости, которую прививали всем ученикам этих школ. О личных чувствах в «наполас» полагалось молчать: их наличие считалось слабостью и вызывало смех. Но самым ужасным считалось быть не таким, как все, о чем говорил Ханс Мюнхенберг в интервью австрийскому телевидению[17]. Все сказанное относится к гитлеровским «наполас», тогда как в английских паблик-скул большинство, ориентированное на атлетизм, уже не запугивало «чувствительное меньшинство» и «других» учеников с помощью прежних грубых методов, а, похоже, перешло к чисто словесному глумлению[18]. Традиция высмеивать гениальность как «смешное» отклонение, подавлять социальное, нравственное и интеллектуальное своеобразие прослеживается в английских паблик-скул начиная с 1870 г. Так что более чем сомнительно, чтобы британский истеблишмент перестал считать английский романтизм Байрона и особенно Шелли выражением их «изнеженной натуры»[19].

Перси Биши Шелли (1792—1822) стал жертвой «гляйхшальтунга», политики враждебной по отношению к индивидуальности. С самых ранних лет проявилась его неприспособленность к английской реальности с ее строгим иерархическим устройством. Даже внешне он не соответствовал «нормам», предъявляемым английской /123/ кой системой: в десять лет, когда его отдали учиться в «академию» Лайон-хауса (в 1802 г.), он слегка напоминал девочку, и соученики встретили его громкими насмешками. Преподавателям не удалось воспитать у Шелли привычку властвовать и повиноваться, его не привлекали ни драки, ни состязания, он не желал тиранить младших — даже в Итоне, воспитавшем виднейших молодых вождей Британии, в Итоне, порядки которого Шелли был вынужден терпеть с двенадцати до восемнадцати лет. Непривычный интерес к литературе и нежелание приспосабливаться сделали его объектом травли со стороны других учеников. При его появлении сотни будущих «властителей» поднимали крик: «Шелли, Шелли!» Они выбивали из его рук книги, рвали одежду. Но никакие издевательства, никакая обструкция со стороны коллектива не смогли сломить его и заставить приспосабливаться. Эти ранние гонения, помимо чувства одиночества, оставили в его душе ненависть к тирании. Через всю лирику Шелли красной нитью проходит мотив бунта, на который решаешься после долгого героического терпения. Его «Королева Маб», мечта, выраженная в форме сна (1813), считается самым революционным документом Англии того времени: в нем выносится обвинение тогдашней религии, имущественным и властным отношениям[20]. А в 1819 г., находясь за пределами Англии, он написал следующие строки:

«Промчатся звучные слова,
И будет сила их жива,
Сквозь каждый разум их печать
Блеснет опять — опять — опять:
Восстаньте ото сна, как львы,
Вас столько ж, как стеблей травы;
Развейте чары темных снов,
Стряхните гнет своих оков,
Вас много — скуден счет врагов!»[21].

Лорд Байрон (1788—1824), учившийся в паблик-скул Харроу, тоже получил в детстве психическую травму, связанную с отношением соучеников к его хромоте[22]. Вероятно, эта травма способствовала желанию Байрона бороться с «тиранией на небесах и на земле». На какое-то время он стал «источником силы не только для угнетенных эллинов, за которых отдал жизнь. Он на время стал настоящим знаменосцем свободы для всех, кого преследовали за политические убеждения во Франции, Испании, Италии, Польше и Германии»: «Я научу камни восставать против тиранов земли», — восклицал он. Вполне понятно, что в самой Англии значительная часть лирики Байрона долгое время замалчивалась[23]. В 1812 г., выступая в лондонской верхней палате, Палате лордов, Байрон заявил: «Разве мало крови (бунтарей) на вашем уголовном кодексе, что надо проливать ее еще, чтобы она вопияла к небу и свидетельствовала против вас?»[24] «Смуглая раса с берегов Ганга /124/ до основания потрясет вашу империю тиранов». Байрон «всего себя положил на борьбу... с бесконечной черной... бездной британских филистеров», — писал Мэтью Арнольд. Однако грезы мятежных романтиков и даже позднейшие гуманистические увещевания критиков империализма не могли ослабить имперский энтузиазм буржуазии и значительной части рабочих, энтузиазм, выпестованный чарлзами кингсли, бенджаминами дизраэли и джозефами чемберленами.

Клеймо проклятья лежало на тех, кто культивировал в себе не черствость, а чувствительность: так было в расистско-империалис-тической Англии, к этому же пришли и «наполас» и «гитлерюгенд» (не говоря уже об СС). Не только великие английские романтики — до сих пор более ценимые за пределами Англии, чем у себя на родине, — считались «больными, истеричными и спазматическими индивидами»[25]. Популярный британский писатель Чарлз Кингсли «сорвал маску» и с Шекспира, обнаружив в его сонетах признание ущербности — неспособности быть сильным («чувствительный» — вежливая форма понятия “болезненный”»[26]). Такое же клеймо стояло и на интеллектуальности, якобы порождающей «непочтительность» по отношению к установленному.

Критерием принадлежности к группе вождей считалась не ученость, а характер[27] — причем в понятие «характера» входило самообладание, доходящее до полной отрешенности от чувств. (В контексте фашизации мещанского субъекта отмечается, что воля — это и есть «характер в действии»[28].) Эдвард Мэк, британский историк, изучавший паблик-скул и их имидж, охарактеризовал воспитание в этих школах как «систему организованной жестокости», которая либо истязаниями, либо глумлением «атрофирует любые эмоции или гуманные чувства новичка». «Холодность и бесчеловечность благовоспитанного англичанина — вот результат...» А «муштра и наказания, которые ему (англичанину) пришлось снести, вымещаются потом на покоренных расах»[29]. /125/


Примечания

1. Т. С. Worsley, Barbarians and Philistines. Democracy and the Public Schools (London, 1940), pp. 74, 7, 10, 16; Wilkinson, The Prefects, p. 178.

2. Hitler, Monologe im Fuhrerhauptquartier, S. 213:18./19. Januar 1942; Fortnightly Review, Juni 1882, p. 684f cited in Mack.

3. Hermann Keyserling, Reise durch die Zeit («Schweiz», 1948), S. 135, zitiert nach Geoffrey Field, H. S. Chamberlain, Prophet of Bayreuth, p. 359f; Mack, p. 72.

4. Robert Briffault, Decline and Fall of the British Empire (New York, 1938); J. Wfellard, Understanding the English (New York, 1937), quoted in: Mack, p. 449f.

5. Mangan, Games ethics and Imperialism, p. 27—28.

6. Ibid., p. 25—27; Rudyard Kipling, Land and Sea Tales for Scouts and Guides (London, 1951), p. VI.

7. Mangan, Games ethics and Imperialism., p. 27.

8. Ibid., p. 23f.

9. Houghton, p. 203.

10. Ibid., p. 202.

11. Noel Gilroy Annan, Leslie Stephen. His thought and character in relation to his time (London, 1951), p. 38, cited in: Houghton, p. 202.

12. H. John Field, Toward a Programme of Imperial Life, The British Empire at the turn of the Century (Oxford, n. d.), p. 39; Houghton, p. 202: «Moral attitudes». 366. J. A. Mangan, Games and the ethics of Imperialism (Harmondsworth, England, 1985), p. 147.

13. Houghton, p. 205.

14. Francis Hutchins, The Illusion of Permanence. British Imperialism in India (Princeton, USA, 1967), p. 72.

15. Albert Speer, Erinnerungen (Frankfurt, 1969), S. 181, 403, 446.

16. J. W. Täte, «Nationalpolitische Erziehungsanstalten and the English Public Schools», in: Zeitschrift fur Erziehung, VI (1937), S. 162f, 171.

17. Fernsehkanal 3 Sat am 5. September 1996; Hans Münchberg, Gelobt sei, was hart macht. Aus dem Leben eines Zöglings der Nationalpolitischen Erziehungsanstalt Potsdam (Berlin, 1991), S. 48, 122ff, 181.

18. Mack, p. 216, 138, quotes Macmillan's of March 1870, p. 406; Mihran Dabagund Kristen Platt (Hrsg.) Genozid und Moderne (Opladen, 1998), S. 131.

19. Houghton, p. 202.

20. Kenneth Neill Cameron, The young Shelley. Genesis of a Radical (New York, 1950), p. 7-11, 37, 273.

21. Marilyn Butler, Romantic rebels and reactionaries in English literature and its background 1760-1830 (Oxford, 1981), p. 148; Маскарад анархии / Пер. К. Бальмонта // Шелли П. Б. Избранное. М.: Терра. 1997. С. 100.

22. Friedrich Heer, Europa, Mutter der Revolutionen (Stuttgart, 1964), S. 29.

23. Ifor Evenas, Geschichte der englischen Literatur (München, 1983), S. 68.

24. K. N. Cameron, The young Shelley, p. 162; Речь, произнесенная в палате лордов

25. 27 февраля 1812 года во время обсуждения билля против разрушителей станков / Пер. О. Холмской. // Байрон Дж. Г. Собр. соч. в четырех томах. М.: Правда. 1981. Т. 2. С. 129.

26. Houghton, S. 201.

27. Charles Kingsley, «The limits of exact science as applied to history: The Roman and the Teuton»: Works, Vol. X, p. 331, quoted in: Houghton, p. 205.

28. The Edingburgh Review (April 1897), p. 356, 371, quoted in: Mack, p. 214.

29. Wolfgang Hong, Die Faschisierung des bürgerlichen Subjekts. Ideologic der gesunden Normalitat (Berlin, 1986), S. 92.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?