Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Оккупация и сопротивление

Гитлеровские планы завоевания

Всякая война несет с собой страдания. Вторая мировая война принесла их больше, чем предыдущие войны, и в силу своих колоссальных масштабов, и потому, что наряду с армиями в нее были ввергнуты огромные массы мирного населения, и потому, наконец, что неслыханной жестокостью отличались методы агрессоров. Все это проявилось в особенности в Европе — главном театре боевых действий. Необходимо добавить, однако, что на востоке Европы война носила несравнимо более варварский и беспощадный характер, чем на западе континента. Причем в СССР — более чем в любой другой восточноевропейской стране. Первым это разграничение провел сам Гитлер, предупредивший своих генералов накануне нападения на СССР, что «война на Востоке» будет «резко отличаться от войны на Западе». Он назвал ее «борьбой между расами», «борьбой... идеологий», а следовательно, как пожелал уточнить он сам, «борьбой на уничтожение». Этой установке и должны были соответствовать практические методы[1].

О преступлениях, совершенных гитлеровцами в захваченных ими странах, о характере «нового порядка», который они намеревались установить в Европе и во всем мире, — обо всем этом существует чрезвычайно обильная документация и обширная литература[2]. Не стоило бы поэтому специально останавливаться на этой теме, если бы не было необходимо подчеркнуть, что их планы с особой жестокостью применялись к России — обстоятельство, уже отмеченное в литературе, но пока недостаточно[3]. Не будет преувеличением утверждать, что в СССР было больше жертв фашизма, чем во всем остальном мире (хотя поляки и югославы, например, пострадали относительно не меньше русских). Это было неизбежно при тех целях, к осуществлению которых гитлеровское правительство стремилось в Советском Союзе.

Эти намерения вытекали из старых нацистских программ, указывавших на восточноевропейские просторы как на «жизненное пространство», где германцы, эта раса господ, обретут богатство и могущество. Гитлер, следовательно, вторгался в СССР для завоевания всех советских земель до Урала, а может быть, и дальше. «Должно быть совершенно ясно, — говорил он (имея в виду по крайней мере руководителей Германии), — что мы из этих областей никогда уже не уйдем». Как будет устроена жизнь на огромных оккупированных территориях, можно было еще обсудить и обдумать, но в любом случае они представляли собой «огромный пирог», который следовало «освоить». Для оккупированной страны устанавливались три критерия, во-первых, овладеть; во-вторых, управлять; в-третьих, /99/ эксплуатировать. Ради этого «мы будем применять все необходимые меры — расстрелы, выселения и т. п.»[4]. Оставшихся же негерманцев следовало «лишить какой бы то ни было формы государственной организации и в соответствии с этим держать их на возможно более низком уровне культуры». «Эти народы имеют только одно-единственное оправдание для своего существования — быть полезными для нас в экономическом отношении». В этом и должен был заключаться «руководящий принцип»[5].

На этой основе были выработаны планы военной и аграрной колонизации всей европейской части СССР. «Туземцам» в них отводились исключительно роли чернорабочих, батраков, слуг. Ни один местный житель по эту сторону Урала, кроме немцев, не имел права носить оружие. Среди наций, населявших эти пространства, устанавливалась своя иерархия: на вершине пирамиды стояли немцы, затем ступенька за ступенькой располагались остальные, ниже всех помещались русские. Подобными идеями определялись реальные действия руководителей рейха; ими были пронизаны их высказывания вроде печально знаменитой сентенции Гиммлера: «Меня совершенно не трогает, если 10 тысяч русских женщин падут от усталости, копая противотанковый ров: важно, чтобы работа была доведена до конца». Или изречение другого имперского сановника: «Славяне должны работать на нас. В той мере, в какой мы не будем в них нуждаться, они могут хоть околевать»[6].

Для приведения в действие подобной программы одного лишь захвата территории было мало. Гитлер говорил, а его приспешники повторяли: необходимо «ликвидировать Россию», «уничтожить ее жизненную силу», рассеять ее народ, лишить его каких бы то ни было центров объединения[7]. Москву, как и Ленинград, следовало стереть с лица земли. Политические кадры и интеллигенция подлежали истреблению. Большей части населения предстояло исчезнуть, остальную часть предполагалось оттеснить за Урал. Накануне вторжения было совершенно хладнокровно подсчитано, что в зонах недостаточного сельскохозяйственного производства население будет гибнуть от голода, так как у него будет отнята возможность снабжаться из южных областей[8]. Геринг радостно делится с Чиано соображениями насчет того, что в России в первую же военную зиму умрут «20—30 миллионов человек». «Среди некоторых народов, — объяснял он, — следует просто убивать каждого десятого»[9]. В атмосфере головокружения от первоначальных успехов Гитлер заявил даже, что «партизанская война имеет и свои преимущества: она дает нам возможность истреблять все, что восстает против нас»[10]. Отсюда и приказы, которые отдавались войскам: «стрелять при малейших признаках сопротивления», «расстреливать каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд», «применять... карательные меры», «самые жестокие меры», действовать не наказанием, а распространением со стороны оккупационных властей такого страха и ужаса, который отобьет у населения всякое желание к сопротивлению. Дозволялось применять /100/ «любые средства, без ограничения, также против женщин и детей». Ни один военнослужащий не должен был нести за это наказания. Человеческая жизнь в этих странах «абсолютно ничего не стоит», — заявил генерал Кейтель[11].

В послевоенной западной литературе широко дискутировался вопрос о различиях в практическом проведении оккупационной политики в СССР разными германскими учреждениями. Из самого дотошного анализа явствует, однако, что речь никогда не шла о столкновениях по существу: скорее, то были споры о пределах полномочий либо, самое большее, разногласия относительно тактической целесообразности той или иной меры с точки зрения достижения победы в войне — ведь именно победа служила необходимой предпосылкой всех завоевательских планов[12]. Можно понять поэтому, почему советские авторы отказываются от проведения тонких различий при установлении ответственности оккупантов. Нас в данной работе также интересуют их действия в том виде, как их испытали на себе жители захваченных районов СССР. Оккупационная власть осуществлялась разными органами: военными — в прифронтовой полосе, гражданскими — в более отдаленных, тыловых зонах. Однако существенных различий между теми и другими не было, хотя, разумеется, можно выискать случаи, когда немецкая администрация действовала с большей или меньшей жестокостью.

На оккупированных территориях СССР немцы вначале не выдавали населению никакого продовольствия, даже по карточкам. Позже были установлены мизерные нормы выдачи, но только для тех, кто каким-либо образом работал на оккупантов. Остальным предоставлялась возможность выходить из положения собственными средствами. Поскольку оккупационные деньги почти не имели ценности, у жителей оставалась одна-единственная надежда: добыть немного пищи путем обмена. «Большая часть населения вражеских городов, — приказал генерал Манштейн, — должна пребывать в состоянии голода. Не следует уступать ложно понятому чувству гуманности и давать что-нибудь военнопленным или гражданскому населению, за исключением лиц, обслуживающих германскую армию»[13].

Школы повсеместно оставались закрытыми. Действовали лишь несколько начальных классов, но и то в смехотворно малом числе мест: немцы считали, что если «туземцев» научат считать до 100, то этого им будет более чем достаточно[14]. Не предусматривалась ни вакцинация населения, ни оказание ему какой-либо медицинской помощи. Все воззрения оккупантов пронизывало понятие «Untermenschen» — «недочеловеки», в соответствии с которым советские граждане должны были рассматриваться как «смесь более низких или низших типов человеческих особей, то есть в действительности как субчеловеческий тип»[15]. В Германии и в оккупационной армии этот тезис пропагандировался в особенности в первый период войны. Его распространение отчасти сократилось, лишь когда дело приняло неблагоприятный для немцев оборот, но полностью не прекращалось /101/ до самого конца: подобные формулы призваны были ликвидировать в войсках какие бы то ни было угрызения совести за совершавшиеся зверства.

Масштабы убийств, грабежа и депортаций

Первыми жертвами были евреи и военнопленные. Заранее спланированные массовые казни осуществлялись особыми командами, так называемыми Einsatzgruppen. Именно они обычно занимались истреблением евреев, которые традиционно жили многочисленными группами в западных районах СССР. Все киевские евреи, например, как полагают, были уничтожены в скорбно знаменитом овраге Бабий Яр[16]. Аналогичные акции имели место в Керчи, Таллинне, Львове, Минске, Риге и многих других города[17]. Среди военнопленных в соответствии с приказом, отданным накануне вторжения, уничтожению подлежали «политические руководители и партийные функционеры». Практически же, как только пленных военнослужащих выстраивали в пункте сбора, раздавалась команда: «Комиссары, коммунисты и евреи, шаг вперед!» Вышедших из строя тут же расстреливали. Чтобы попасть в их число, достаточно было просто иметь «интеллигентный вид», поскольку все зависело от произвола немецких офицеров[18].

Впрочем, участь остальных была не многим лучше. С ними обращались хуже, чем с бродячими собаками. Часовым было приказано стрелять по ним при малейшем подозрительном движении. Размещали их где попало, зачастую под открытым небом, просто за колючей проволокой, и нередко неделями не давали никакой еды. Раненым не оказывалось медицинской помощи. Из немецкого документа видно, что во многих случаях их преднамеренно старались умертвить голодом и холодом. Перевозившие пленных поезда приходили к месту назначения набитые трупами. Пленных травили ядом или убивали иными способами, потому что в них видели обузу, лишних едоков — и только. Зимой 1941/42 г. смертность в лагерях военнопленных достигла масштабов настоящего массового истребления. Как свидетельствует тот же документ, они умирали «как мухи», сотнями тысяч; смертность колебалась в пределах от 30 до 95% в зависимости от лагеря[19]. Так продолжалось до тех пор, пока немцы полагали, что победа уже у них в кармане. Впоследствии они предпочли использовать военнопленных в качестве дешевой рабочей силы и даже жалели задним числом, что дали погибнуть столь многим из них. Тем не менее они продолжали обращаться с ними так же бесчеловечно (был даже отдан приказ выжигать у них на теле клеймо, но приказ этот как будто не был приведен в исполнение[20]). Кормили военнопленных настолько плохо, а работа была столь тяжелой, что число жертв среди них продолжало оставаться очень большим. Численность военнопленных была очень высокой: 5 млн. человек, из которых /102/ 3,3 млн. человек, взятых в плен в первое лето[I]. В неволе погибло около трех с половиной миллионов. Их смерть рассматривается как самое тяжкое преступление, совершенное немцами во второй мировой войне, после истребления евреев[21].

Следующей задачей немцы ставили себе экономическое ограбление оккупированных территорий. Как только стало ясно, что война затягивается, эта задача сделалась главной. Ее выполнением занимался обширный аппарат, в котором согласованно действовали государственные ведомства и частные компании. Возглавлявший всю эту деятельность Геринг без обиняков заявил: «Я хочу набить мешок и намерен сделать это со всей основательностью»[22]. Два типа ресурсов в особенности влекли к себе немцев: продовольствие и нефть. Не брезговали они и прочим, сырьем, лесом, углем, а там, где им удавалось пускать в ход заводы и фабрики, — также и промышленной продукцией. Но особенно безотлагательным было их стремление заполучить продовольствие. Оккупационная армия уже и так снабжалась на месте. Но немецкие планы были куда более обширными: в основе их лежала надежда, что еще до конца 1941 г. все вооруженные силы Германии смогут перейти на продовольственное снабжение за счет России. «Единственная верная политика, — заявил нацистский главарь Борман, — это та, которая обеспечивает нам максимум снабжения»[23]. Это означало: отобрать у крестьян все вплоть до последнего зернышка. Естественно, что исключения не было сделано и для украинской деревни, хотя в какой-то момент некоторые из нацистских руководителей лелеяли замыслы о предоставлении украинцам относительно привилегированного положения, чтобы противопоставить их русским.

Таким образом, оккупанты не смогли создать даже видимости функционирующей экономики на захваченных советских территориях. У местного населения, особенно в городах, были отняты даже самые элементарные потребительские блага. Сопротивление жителей, саботаж, демонтаж оборудования перед отступлением — все это довершало картину. Меры выкачивания добра немцами становились все более беспощадными, но результаты так и не смогли удовлетворить оккупантов. Подсчитано, что за вычетом снабжения собственно /103/ оккупационных войск Германия смогла взять в захваченных областях лишь немногим больше того, что она могла бы получить без войны, пользуясь обычными каналами торговли[24]. В отместку немцы в момент отступления пытались вывезти все, что оставалось, и уничтожить все то, что не могло быть вывезено.

Наконец, еще одна задача, которую поставили перед собой гитлеровцы, заключалась в депортации в Германию еще сохранившего трудоспособность советского населения с целью использовать его как рабочую силу в своем хозяйстве. Вначале они пробовали вербовать добровольцев и, особенно в Западной Украине, сумели обольстить немало людей обещаниями лучшей жизни. Немного времени, однако, потребовалось для того, чтобы обманутые увидели, что уготованное им положение не слишком отличается от положения военнопленных. Никто больше не соглашался ехать в Германию, и немцы перешли к применению силы. Началась настоящая охота на людей, напоминавшая, по свидетельству немецкого источника, «самые мрачные периоды работорговли». Искали преимущественно молодежь, но не щадили и пожилых, в том числе женщин; их зачастую насильно отрывали от детей и принуждали делать аборты в случае беременности. Под дулами автоматов, подгоняя ударами бичей, их гнали по улицам городов, а потом набивали в железнодорожные составы. Деревням, которые не поставляли установленного числа людей, грозило сожжение; и многие были сожжены. У тех, кто прятался, разрушали дом и конфисковывали жалкие остатки имущества. Перед отступлением оккупанты делали последнюю попытку угнать с собой всех трудоспособных мужчин. В Германии депортированные должны были ходить с особой отличительной нашивкой на одежде, жить в специально отведенных для них лагерях и трудиться, как каторжные. По данным советских источников, численность их в общей сложности превышала четыре миллиона (по немецким документам — около трех миллионов). Как и в случае с военнопленными, большинству из них суждено было погибнуть[25].

Суммируя вместе все эти обстоятельства, можно получить представление о том, как жилось людям на обширной территории, оккупированной немцами. Недостает только последней детали. Гитлеровская политика вызывала у населения все более сильное сопротивление, размах и ожесточенность которого постоянно нарастали. Немцы пытались подавить его с той исключительной беспощадностью, которая была заранее запланирована ими. Потом к этому стали прибавляться страх перед пребыванием во враждебной стране и ярость из-за невозможности совладать с подобным противодействием даже самыми жестокими мерами. Массовые казни становились все более частыми. В каждой из стран, оккупированных нацистами во время второй мировой войны, есть свои селения-мученики, где жители были уничтожены, а дома — разрушены: Лидице — в Чехословакии, Орадур — во Франции, Мардзаботто — в Италии. В СССР они насчитывались сотнями: не было такого города или района, где не происходило /104/ бы массовых убийств[26]. Всем известны названия немецких лагерей смерти: Освенцим, Маутхаузен, Дахау, Бухенвальд. Множество аналогичных лагерей было устроено на советской земле: под Ригой, Вильнюсом, Каунасом, Львовом, Минском — если ограничиться лишь самыми крупными лагерями. Подсчитано, что жертвами оккупации стали примерно 10 миллионов советских граждан[27]. Существует, однако, другая, еще более впечатляющая советская оценка. До войны во всех областях, подвергнувшихся затем немецкой оккупации, проживало в общей сложности 88 млн. человек; к моменту освобождения в них оставалось 55 млн. человек, причем большая часть недостающих была убита или депортирована (остальные были призваны в Красную Армию или эвакуированы на восток[28]). В таком городе, как Орел, из 114 тыс. жителей, живших там до войны, оставалось 30 тыс.[29] То же было и в других местах. Эта леденящая кровь картина и открывалась взору советских солдат при наступлении.

Коллаборационизм

Понятно, что поведение захватчиков в СССР не могло вызвать симпатий у местного населения, да немцы, впрочем, и не ставили перед собой такой задачи. Это не означает, однако, что оккупанты совсем исключали из своего военного арсенала политические средства. Напротив, по мере того как война принимала затяжной характер, они все усердней старались использовать любые проявления противоречий и размежевания в рядах противника в надежде ослабить его. Успехи их в этой области были скудными как из-за того, что подобная задача была слишком далека от истинных целей оккупации и применявшихся для их достижения методов, так и из-за недооценки действительной силы советского строя. Нацисты создали в своем воображении представление о том, что население мечтает избавиться от своих правителей и ему достаточно пообещать «избавление от большевизма», чтобы оно покорилось немецкому нашествию. Действительность была иной, но политика оккупантов тем не менее породила не одну человеческую трагедию и оставила после себя глубокие раны — все это также нужно учитывать при подведении горестного итога агрессии.

К началу 40-х гг. в Советском Союзе не было недостатка в недовольных и несогласных, чьи настроения мог использовать осмотрительный враг. Чтобы понять это, достаточно просто обратиться к предыдущему периоду истории страны. Крестьяне, недовольные коллективизацией и последующей аграрной политикой; люди, пострадавшие от сталинского деспотизма; лица, тоскующие о дореволюционных порядках, — все эти категории граждан имелись в довольно значительном количестве. Национальные противоречия не только не исчезли, но и отчасти разгорелись с новой силой вследствие сталинских репрессий. Сам факт того, что страна оказалась захваченной врасплох нападением врага, порождал новые мотивы разброда. Если /105/ среди советских людей (по крайней мере их политически наиболее активной части) было широко распространено враждебное отношение к фашизму, то антигерманской предвзятости среди них не было. Напротив, немало было таких, особенно среди пожилых, кто питал уважение к немецкой культуре, немецкой технике и в глубине души считал, что прожить можно будет и с немцами: рассуждавшие подобным образом находились даже среди евреев[30]. Рассказы о том, что в первые дни захватчики встречали радушный прием, есть не что иное, как легенда, пущенная в обращение гитлеровскими источниками (исключение, правда, составляли Прибалтийские республики, где широко сохранялась горечь недавно пережитой аннексии[31]). Правда заключается в том, что население в первое время было парализовано и оглушено внезапно обрушившимся смерчем войны.

Главный рычаг, которым немцы попытались воспользоваться в своих интересах, заключался в противопоставлении одних национальностей другим. Так, небольшие Прибалтийские республики, которые, по планам нацистов, должны были быть германизированы и присоединены к рейху, получили право на относительно привилегированное положение. Им было разрешено сохранить систему образования, была возрождена кое-какая частная экономическая деятельность, из местных коллаборационистов была назначена администрация, Иными словами, оккупация здесь походила больше на западноевропейскую и меньше на ту, которая практиковалась на остальной захваченной территории СССР: она была менее жестокой, но, конечно же, не вызывала ликования у местных жителей; к концу оккупационного периода захватчики и здесь чувствовали себя окруженными острой враждебностью. Гитлеровцы попытались также установить льготные условия для советских граждан немецкого происхождения и тем привлечь их к себе на службу (таких людей они называли «фольксдойче»): в целом им удалось навербовать среди них несколько десятков тысяч сотрудников[32]. Определенную поддержку они получили также со стороны некоторых мусульманских этнических групп, враждебность которых к Советской власти была известна московским руководителям и вызывала у них опасения: крымских татар, а также отдельных народов Северного Кавказа, в среде которых никогда не прекращалось скрытое антирусское брожение[33]. Однако меры, предпринятые оккупантами для того, чтобы завоевать симпатии этих национальных групп, носили неизбежно ограниченный характер как из-за глубокого внутреннего презрения нацистов к этим людям, так и из-за их сугубо вспомогательного значения по отношению к главной цели — ограблению. Достаточно было поэтому даже краткой немецкой оккупации на Кавказе, чтобы возникло множество обид и озлобление.

Отдельно следует сказать об Украине. Группы украинских националистов в эмиграции, продолжая враждовать между собою, еще в предвоенные годы находились на службе у немцев и их шпионских органов. В политическом отношении их позиции, отмеченные не только /106/ острой антирусской, но также антисемитской и антипольской враждебностью, были пропитаны идеологией нацизма[34]. В момент начала вторжения некоторые из них под командованием немецких офицеров забрасывались в советский тыл с целью усилить хаос за спиной советских войск. Другие их представители сопровождали армию захватчиков в качестве экспертов, переводчиков или чиновников оккупационных ведомств. Кое-кто из нацистских главарей, в частности Розенберг, вынашивал идею создания вассального украинского государства, которое входило бы в качестве одного из компонентов в систему германского господства на территории европейской части СССР. Поэтому вначале кое-где пленных украинцев освобождали, в то время как остальных обрекали на голодную смерть. Вскоре, однако, эта политика осторожного поощрения украинского сепаратизма была отброшена. Даже предоставление самых скромных, чтобы не сказать рабских, льгот по формуле «маленький пряник и большой кнут» вступало в противоречие со всеми остальными целями, которые поставили перед собой берлинские деятели, включая Розенберга.

Украина со своими экономическими ресурсами была как раз одной из тех стран, которые гитлеровцы намеревались подвергнуть самой интенсивной эксплуатации. Кроме того, эмигрантские националистические группы не нашли тут той поддержки, на которую надеялись; исключение составляли лишь некоторые западные районы, недавно вошедшие в состав СССР (именно здесь позже была навербована целая эсэсовская часть — дивизия «Галиция»). Оккупация на Украине носила поэтому такой же, если не еще более зверский, характер, как и повсюду. Во главе оккупационной администрации был поставлен один из самых кровожадных нацистских главарей — Кох. Всякая самостоятельная политическая деятельность националистов была запрещена. Позже, правда, они создали все в тех же западных районах несколько вооруженных формирований (особенно активными были группы Бандеры и Мельника), установивших свой контроль над некоторыми участками местной территории. Немцы относились к этим бандам со снисходительным терпением, если не с прямым доброжелательством, доходившим до поощрения, потому что те воевали исключительно против советских партизан[35].

Еще более скудные результаты дали попытки гитлеровцев стимулировать сепаратистские тенденции в Белоруссии. Немцы пытались здесь играть еще на двух струнах, помимо национальной темы: на религии и «колхозном вопросе». С большой помпой были возобновлены богослужения в нескольких ранее закрытых церквах; изо всех сил немцы старались возродить старые и посеять новые раздоры между сторонниками и руководителями разных вероисповеданий и сект. Но старания эти были очень скоро прекращены, так как оккупанты обнаружили, что и сами церкви могут превращаться в центры сосредоточения и мобилизации народной ненависти к захватчикам. Что касается земли, то по программе оккупантов она должна была перейти во владение германских колонистов (не случайно совхозы, как и /107/ государственные предприятия в промышленности, передавались, как правило, немецким предпринимателям). В самом начале, однако, немцы попытались использовать колхозы, чтобы обеспечить себе более быстрое и систематическое поступление сельскохозяйственной продукции. Потом они пообещали — и принялись было даже проводить — некую «реформу», смысл которой заключался в том, что земля в будущем должна будет вновь стать частной собственностью и поступить в индивидуальное владение тех, кто хорошо вел себя по отношению к оккупантам. Но всерьез этих обещаний никто не воспринимал, потому что даже те, кто, может быть, и соблазнился на подобные посулы, в конечном счете поняли, что немцы хотят лишь выиграть время и вывезти в Германию побольше добра[36].

Если немцам и удалось навербовать некоторое количество людей, согласившихся сотрудничать с ними, то результат этот был достигнут не столько с помощью политических средств, сколько с помощью самого элементарного шантажа голодом. Метод этот применялся как к военнопленным, уцелевшим после первых массовых казней, так и к гражданскому населению. Хотя немцы и отказывали ему в каком бы то ни было самоуправлении, но все же им нужны были хоть какие-то местные администраторы, которые бы беспрекословно выполняли их приказы (в городах их называли на немецкий лад — бургомистрами, а в деревнях — старым русским словом «староста»). Требовалось также некоторое подобие жандармерии, которая бы помогала им грабить и угонять население. Контрреволюционной эмиграции, которая уже находилась в их распоряжении, для этого было недостаточно. Пришлось набирать людей на месте из числа недовольных Советской властью и готовых перейти на сторону врага ради выполнения вышеупомянутых функций. Но и этого было все еще мало. Здесь-то и пошел в ход шантаж. Тот, кто хотел иметь хоть какую- то еду, должен был работать на оккупантов. В первое время вермахт набирал таким образом рабочую силу для выполнения грубой физической работы в тылу. И охотники находились, потому что для многих то был единственный способ утолить голод и сохранить жизнь. Потом, особенно после Сталинграда, когда в гитлеровских частях стала ощущаться нехватка людей, оккупационные власти пошли на использование завербованных таким образом работников и в вооруженных формированиях, предназначенных для борьбы с партизанами.

После войны среди западных историков нашлись такие, которые усмотрели в подобных формированиях разновидность «антисоветской и антисталинской оппозиции»[37]. На самом же деле речь шла о куда более элементарном явлении, в котором сознательный политический выбор играл очень незначительную роль. В целом на протяжении всей войны число коллаборационистов разного происхождения и разных национальностей составило почти миллион человек. Но независимо от своей идейной окраски то были люди, окруженные ненавистью в своей стране и осужденные на суровую расплату за предательство. /108/ Из них сколачивались банды наемников, которым было нечего терять, и во многих случаях эти банды дрались как бешеные. Но при первом же случае их бойцы стремились дезертировать или перейти к партизанам в надежде искупить вину и заслужить снисхождение. Вот почему немцы в конце концов стали выводить их с советской территории и применять в качестве оккупационных войск в других странах. Лишь в конце 1944 г., окончательно проиграв войну, гитлеровцы додумались до того, чтобы придать им — для «солидности» — видимость армии, «Русской освободительной армии», поставленной под команду перебежчика Власова и немногих других советских офицеров, примкнувших к нему в плену[38].

Развитие партизанского движения

Сопротивление угнетенного населения оккупантам и их прислужникам становилось все более упорным. Оно принимало активные и пассивные формы. Самым важным из его проявлений было партизанское движение. Благодаря ему в тылу у вражеской армии распространилось постоянное ощущение опасности, притаившейся угрозы, что оказывало убийственное действие на моральное состояние германских солдат. Партизанское движение возникло отчасти стихийно, отчасти организованным путем. Следует, однако, договориться о том, что понимать под «стихийным», а что — под «организованным». Первые указания о развертывании в оккупированных районах вооруженной борьбы с захватчиками были даны советскими руководителями летом 1941 г., сразу же после того, как Сталин вновь взял в свои руки реальное руководство правительством. Указания эти содержались в трех документах: закрытой директиве ЦК ВКП(б) партийным организациям от 29 июня, речи Сталина по радио 3 июля и, наконец, в секретном постановлении от 18 июля, дававшем более точные указания насчет организации борьбы в подполье[39]. Из этого тем не менее не следует делать вывод, будто движение было заранее тщательно продумано и подготовлено. Напротив, мысль о нем появилась внезапно после начала войны.

В прошлом, в 20-е — начале 30-х гг., советское военное руководство считало, что в случае вражеского вторжения в тылу у противника необходимо будет развернуть партизанскую войну, и с этой целью специально занималось средствами и людьми, которым предстояло организовать партизанское движение. Однако во время массовых репрессий 1936—1938 гг. подобная предосторожность стала рассматриваться как проявление пораженчества, и все приготовления были свернуты. Почти все, кто занимался этими вопросами, погибли в годы страшного сталинского террора[40]. У Сталина сложилось предубеждение против подобного рода планов. Весьма вероятно, что он опасался их отрицательного воздействия на внутриполитическую обстановку. Речь шла как о моральном духе народа, которому он тогда обещал, что любой противник будет остановлен на границе и разгромлен на /109/ его собственной территории, так и о собственно политических опасениях: подозрении, как бы зародыш подпольного аппарата не сделался орудием в руках оппозиционных течений. Впрочем, его недоверие восходило к еще более давним истокам, включая даже те, которые переплетались с неизменным большевистским неприятием «партизанщины»[41]. Пронизанный государственностью образ мышления Сталина побуждал его рассматривать партизанскую войну, герилью, как своего рода второсортный суррогат действия регулярных армий. Подобное суждение, кстати, было высказано им и после победы[42]. Переменить мнение в 1941 г. его заставила лишь необходимость мобилизовать все и всякие возможные резервы. Не удивительно поэтому, что один из самых прославленных руководителей советского сопротивления, партизанский командир Федоров, позже писал: вплоть до сталинской речи 3 июля 1941 г. «никто не заботился о создании партизанских групп; признаюсь, что не помышлял об этом и я»[43].

Попытки оставить в неприятельском тылу нелегальный аппарат предпринимались в последний момент, когда гитлеровские полчища уже оказались у порога. Тогда для проведения секретной деятельности на оккупированной территории назначались подпольные комитеты партии, агенты Наркомата внутренних дел, активисты комсомола. Одной из их главных задач были как раз сбор и организация людей, создание баз для первых партизанских отрядов. Но, поскольку все делалось в величайшей спешке, эти мероприятия давали на первых порах скудные результаты. Ощущались недостаток подготовки и нехватка тех старых большевиков, которые обладали опытом подпольной работы. Стремительность и внезапность немецкого наступления не оставляли времени для того, чтобы установить необходимые конспиративные связи между немногочисленными ячейками будущего подполья, а также между ними и отступающими советскими войсками. Многие группы, оставленные в оккупированных районах, не сумели выполнить возложенные на них задачи и распались; другие были разгромлены репрессивным аппаратом немцев, немедленно приступившим к работе[44].

Как бы то ни было, именно от таких ядер активного сопротивления, в спешке сколоченных из людей, которые не хотели или не могли эвакуироваться, пошли первые побеги партизанского движения. Более массовый приток затем был обеспечен ему за счет попавших в окружение и потерявших управление в ходе трагических перипетий начального периода войны армейских частей. Если большая часть их личного состава попала в плен, то остальные, не желая сдаваться и не имея возможности соединиться с регулярной армией, искали прибежища в лесах. Так возникли первые вооруженные отряды, которые действовали в немецком тылу уже в 1941 г. Под Москвой и Ленинградом, где гитлеровцы были наконец остановлены, советское командование постаралось установить с ними контакт. Через линию фронта забрасывались связные и специально обученные диверсанты /110/ (в их числе была одна из самых знаменитых героинь партизанского движения, юная Зоя Космодемьянская, схваченная и зверски убитая фашистами). Битва под Москвой в своей оборонительной и в еще большей мере наступательной фазе явилась первым за всю войну сражением, в котором партизанские отряды играли важную тактическую роль. Некоторые наступавшие дивизии соединились с партизанскими отрядами, действовавшими в западных районах Смоленской области[45]. Немцам, правда, удалось в целом остановить советское наступление, после чего они провели в этой местности одну из самых массовых облав[46].

Как указывает один из советских статистических источников, к концу 1941 г. число активных партизан доходило до 90 тысяч, а партизанских отрядов — более 2 тыс.[47] Уже одни эти цифры показывают, что отряды были весьма немногочисленны: в каждом насчитывалось лишь несколько десятков человек. Из-за отсутствия должной организации зима 1941/42 г. сделалась для движения самым критическим периодом. Партизанские отряды, особенно действовавшие в наиболее отдаленных от фронта районах, не имели связи и снабжения, нужного снаряжения и приспособленных к зиме укрытий, а также соответствующей подготовки к методам ведения партизанской войны. Все это повлекло за собой распад некоторых отрядов, бойцы которых оказались в плену. Острой была нехватка оружия, но еще более острой — боеприпасов. Не было возможности оказывать помощь раненым[48]. Ряды вооруженного сопротивления поредели, но оно все же не угасло. По данным самой советской статистики (к которым следует относиться с осторожностью в силу их, по-видимому, неизбежной неточности, ибо порою встречаются противоречия между разными ее источниками), к середине 1942 г. численность партизанского движения составляла, несмотря ни на что, 65 тысяч человек[49]. Можно утверждать, следовательно, что движение это, даже будучи ослабленным, уже пустило весьма глубокие корни.

Начальные трудности партизанских отрядов породили новые сомнения и колебания в высшем советском руководстве. Партизанская война представлялась пока главным образом в виде саботажа и диверсионных актов. Среди штабных работников возникла малореалистическая идея засылать в немецкий тыл целые соединения — пехотные или кавалерийские дивизии — из состава регулярной армии. Но предложение это не было одобрено. Нарком внутренних дел Берия выражал скептицизм по поводу эффективности партизанских действий и утверждал, что лучше довериться прошедшей особую подготовку агентуре его спецслужб. Его доводы в течение некоторого времени оказывали влияние на Сталина и большинство других руководителей. Лишь в конце мая 1942 г. такие проекты были сняты с повестки дня, ибо стало ясным политическое значение борьбы в немецком тылу. Именно тогда было решено придать партизанскому движению ту организационную структуру, отсутствие которой оно /111/ так остро ощущало в первые месяцы и которой добивались все непосредственные участники партизанской борьбы[50].

При Верховном Главнокомандовании был создан Центральный штаб партизанского движения, во главе которого был поставлен белорус Пономаренко. Партизанские штабы были созданы и в областях. Объединение под началом централизованного руководства принесло движению ценную помощь двоякого рода: связь и снабжение. По приказу командования авиация сбрасывала отрядам во вражеском тылу людей и технические средства (особенно интенсивно такая поддержка оказывалась начиная с 1943 г.)[51]. Снабжение осуществлялось и через неприкрытые участки немецкого фронта, которые постоянно имелись из-за его большой протяженности. Первостепенное значение имела доставка партизанам переносных раций, позволявших им устанавливать регулярную связь с другими отрядами и с «Большой землей», как они называли теперь остальную часть Советского Союза, со столицей и находящимся там руководством страны. Летом 1942 г. в штаб-квартире в Москве состоялось несколько совещаний с наиболее крупными из вожаков партизанского движения. Плодом этих совещаний явились новые директивы, подписанные Сталиным 5 сентября. Был даже назначен «главнокомандующий» партизанским движением в лице Ворошилова, однако это решение, носившее скорее символический, нежели реальный смысл, несколько недель спустя было аннулировано[52].

Благодаря этим мерам в сочетании с огромной силы моральным импульсом от победы под Сталинградом вооруженная борьба во вражеском тылу совершила качественный скачок как в смысле массовости, так и с точки зрения ее оперативного эффекта. Эта борьба стала перерастать в ту народную войну, которая и явилась одной из самых характерных черт всей второй мировой войны. В 1943 г. по ту сторону фронта под командованием центрального штаба сражались 250 тыс. вооруженных партизан. В целом за все время войны в партизанских отрядах побывало, по архивным данным, приводимым советскими историками, от 800 до 900 тыс. человек[53].

Тактика и результаты партизанской войны

Для успеха партизанских действий требуются определенные природные условия. В других европейских странах наиболее удобной для партизанской борьбы местностью были горы. В СССР их роль выполняли леса и в меньшей мере — заболоченные зоны. Самым партизанским районом был район центрального лесного массива, тот самый, где дольше всего по времени проходила постоянная линия фронта. Напротив, открытые южные степи, где к тому же и сами военные операции регулярных армий носили характер непрерывного маневрирования, куда меньше годились для ведения партизанской борьбы (предметом споров до сих пор остается вопрос, до какой степени причиной неудач партизанского движения в южных районах /112/ Украины были эти неблагоприятные природные условия, а до какой — наложившиеся на них политические факторы).

Самой известной партизанской зоной были Брянские леса. Они служили как бы базой и связующим звеном с другими, более отдаленными зонами. Здесь не только располагались наиболее крупные соединения, но и находили укрытие другие отряды, которым нужна была передышка, чтобы привести свои ряды в порядок после особенно тяжелых рейдов и кровопролитных боев. На Украине партизанская война получила развитие особенно в северных районах республики, где большие пространства заняты лесами. Наконец, сплошь партизанской стала земля Белоруссии: Движение здесь было более длительным и массовым, чем в любой другой части оккупированной территории СССР. В 1944 г. в одной только этой республике действовало 374 тыс. партизан. Ленинградская область, как и весь Северо-Запад, представляла собой еще один район интенсивной партизанской деятельности: здесь был образован первый областной штаб партизанского движения, по образцу которого потом создавались другие[54]. Гораздо скромнее были масштабы подпольных операций в Прибалтийских республиках. Нельзя сказать, чтобы здесь вовсе не было партизанской борьбы, хотя развитие ее, несомненно, отставило от других районов. В общем, каким бы организованным и введенным в официальные рамки ни было партизанское движение, оно всегда зависело от инициативы и боеспособности на местах. Вот почему оно до самого конца несло в себе неискоренимый элемент стихийности, о чем можно судить хотя бы по тому, что некоторые отряды так и не попали в сферу руководящей деятельности Центрального штаба партизанского движения[55].

Личный состав партизанских отрядов пополнялся из двух источников. Первым была «Большая земля», откуда прибывал наиболее квалифицированный персонал: кадровые военные и политработники, радисты, подрывники, разведчики, как правило, подготовленные к выполнению предстоящих задач на курсах ускоренной подготовки. Вторым, в численном отношении несравненно более важным источником было местное население. Речь шла о рабочих и студентах, покидавших города, в которых невозможно было больше жить; о крестьянах, предпочитавших лес родной деревне, где гитлеровцы отнимали у них скот и имущество; о молодых, да и не очень молодых людях, спасавшихся от угона в Германию, — одним словом, о всех, кто так или иначе решил с оружием в руках подняться на борьбу с оккупантами. К партизанам переходили и люди, которые пошли на первых порах на службу к немцам. Самым известным случаем такого рода был переход к ним некоего Гиль-Радионова со своим отрядом. Вначале он с особой жестокостью участвовал в подавлении партизанского движения в Белоруссии, но в августе 1943 г. согласился перейти на другую сторону и, по правде говоря, сражался с немцами с такой же отчаянной решимостью, как и прежде[56]. В общем и целом, однако, партизанское движение, как это было подмечено уже /113/ тогда одним из иностранных наблюдателей, носило скорее городской, нежели сельский характер. Это подтверждают и статистические данные, обнародованные до сего дня советскими источниками. В начале 1944 г. партизанские отряды состояли на 41% из крестьян, на 30 — из рабочих и еще на 29% из «служащих», то есть кадровых военных, партийных работников, интеллигенции. Более тщательный анализ по областям показывает, что доля сельских тружеников колебалась в пределах от 31 до 47 %, между тем как районы, где действовали отряды, имели в составе населения абсолютное преобладание деревни над городом[57]. Следует помнить, однако, что у местного населения, то есть прежде всего у крестьянства, партизаны находили не только пополнение для своих рядов, но также ту моральную и материальную поддержку, и в частности продовольствие, информацию о противнике, спасительные укрытия и т. п., без которых они не смогли бы долго продержаться.

Вооруженная борьба в тылу имела как военное, так и политическое значение. Партизаны устраивали засады против подразделений противника и совершали нападения на отдельные его гарнизоны, пытаясь не вступать в бой со слишком крупными частями. Когда у них появилась связь с «Большой землей», они собирали и передавали сведения о передвижениях вражеских войск[58]. Но главным видом их деятельности были диверсии на железнодорожных и шоссейных путях. Со временем (особенно в ходе операций по освобождению Белоруссии в 1944 г.) значение подобных актов вышло за рамки чисто тактических вылазок и приобрело серьезный оперативный смысл.

Партизаны сражались всегда небольшими группами, однако отряды, насчитывавшие вначале несколько десятков человек, в дальнейшем разрастались до таких размеров, что объединяли уже порой не одну сотню бойцов. Их организация варьировалась от области к области, но, как правило, отдельные отряды сводились в более крупные соединения, которые обычно именовались бригадами. Вооружение было преимущественно легкого типа; взрывчатка занимала в нем особое место. Нередко, впрочем, в отрядах имелись также минометы, а в некоторых случаях — даже пушки и танки[59]. С развертыванием движения в тылу у немцев стали возникать целые районы, полностью изъятые из-под контроля оккупантов: речь идет о знаменитых «партизанских краях», особенно обширных в Белоруссии. Отсюда начинались не менее знаменитые партизанские рейды. Колонны по 2—3 тыс. бойцов, летом — верхом или на телегах, зимой — на санях, совершали продолжительные походы, порой длиною в несколько тысяч километров, по оккупированным немцами районам. Передвигались они по ночам, днем пережидая в укромных местах, а завершив рейд, вновь скрывались в лесных массивах. Эти походы, в которых особенно отличились такие прославленные партизанские командиры, как Ковпак, Федоров, Сабуров, Мельник, сыграли особенно важную роль в стимулировании вооруженной борьбы на Украине; /114/ позже они помогли также дать импульс партизанскому движению в сопредельных странах[60].

Политические результаты по своей важности даже превосходили военные. Партизанское подполье на оккупированных землях знаменовало присутствие Советского государства и его Коммунистической партии, подтверждало их руководящую роль в организации отпора захватчикам. Благодаря партизанам и подпольщикам удавалось распространять листовки и даже некое подобие нелегальной печати. Передаваемые из рук в руки, эти листки поддерживали веру в победу и призывали население противодействовать немецким мероприятиям, особенно угону людей в Германию и заготовкам сельскохозяйственной продукции[61]. Борьба партизан давала поэтому и экономический эффект: оккупанты, например, лишь в минимальной степени смогли воспользоваться лесными богатствами оккупированных областей[62]. Число коммунистов и комсомольцев в партизанских отрядах также колебалось в зависимости от местных условий, но неизменно было достаточно высоким[63]; институт политических комиссаров сохранялся здесь и после того, как был отменен в армии. Действия партизан обращались своим острием не только против немцев, но и не в меньшей степени против тех, чьим сотрудничеством немцы сумели заручиться. Коллаборационистам предлагалось дезертировать и тем заслужить снисхождение. Во многих случаях подобные призывы давали результат. Если же этого не происходило, мстители не знали пощады.

По самой своей природе партизанская герилья представляет собой одну из наиболее жестоких сторон войны. Да иначе и быть не может, ибо лишь крайняя решимость способна обеспечить надежный эффект партизанским действиям. Если немцы не останавливались перед зверским обращением с безоружными людьми, пленными и гражданским населением, которых они избивали и угоняли в Германию, то легко представить себе, с каким остервенением они стремились расправиться с лесными воинами. «Борьба с партизанами на востоке, — заявил Гитлер, — есть смертельная борьба: одна из двух участвующих в ней сторон должна быть истреблена». Количество приказов, выдержанных в подобном духе, трудно сосчитать. В прифронтовой полосе карательными акциями против партизан занимались непосредственно части вермахта; во всех остальных районах эти функции были возложены на войска СС и их славившихся жестокостью офицеров. Достаточно было, чтобы на человека упала лишь тень подозрения в том, что он оказывает помощь партизанам или подпольщикам, как его хватали, подвергали мучительным пыткам и казни[64]. Ответные меры бойцов подпольной армии не могли быть мягкими. Необходимо было следовать правилу «око за око». Деятельность предателя, агента, засланного врагом, просто миг малодушия могли стать роковыми. Для жалости не было места. То была война, по словам одного из ее участников, в которой «человеческая жизнь была страшно дешевой» и люди очень быстро /115/ усваивали «уроки решимости и необходимой жестокости»[65]. В оккупированных районах, как ни в каком другом месте, было ясно, что советские народы ведут борьбу не на жизнь, а на смерть.

Борьба в городах и пассивное сопротивление

Менее заметной, но еще более тяжелой, чем у партизан, была деятельность городских подпольщиков. За партизанами немцы вынуждены были охотиться в лесах или по крайней мере на изобилующей препятствиями местности вдали от главных путей сообщения; в городах же каждый, кто решался бросить вызов их террору, должен был действовать прямо у них на глазах. Городское сопротивление, как свидетельствуют советские источники, несло во много раз более тяжелые потери, чем партизаны[66]. В подпольных организациях царили самые строгие правила конспирации: каждая ячейка состояла всего из нескольких человек, известных лишь их непосредственному руководителю. Но гитлеровскому карательному аппарату все равно удавалось во множестве уничтожать их. Несмотря на это, группы подпольщиков действовали почти во всех крупных городских центрах. На месте уничтоженных тайных организаций, оставленных советскими властями перед самым уходом, возникали новые комитеты. В Киеве, например, нелегальная организация была целиком уничтожена гитлеровцами уже в октябре 1941 г., почти все ее участники были арестованы и казнены. Подпольная сеть была восстановлена и, хотя нацисты не раз раскрывали и обезглавливали ее, продолжала существовать до самого конца. Сходное положение наблюдалось в Минске. В первые месяцы, в особенности на Украине, деятельность подпольных комитетов была чрезвычайно трудной[67]. Но как бы то ни было, органы советского политического руководства, в частности с помощью партизан, сумели постоянно напоминать о себе в большинстве оккупированных областей и районов. В 1943 г. в подполье действовали уже Центральные Комитеты коммунистических партий Украины и Белоруссии. В Прибалтийских республиках подобную операцию осуществить не удалось[68].

Группы сопротивления в городах стремились в первую очередь срывать мероприятия оккупационных властей. Деятельность этих групп носила, следовательно, больше политический и меньше военный характер, но в немалом числе случаев подпольщики обращались также и к вооруженной борьбе. В Одессе они нашли укрытие в лабиринте катакомб, издавна знакомых жителям этого крупного южного портового города, но куда наверняка не решился бы ступить чужестранец. В Павлограде они попытались с помощью восстания овладеть городом во время наступления Красной Армии в марте 1943 г., но город вновь был оккупирован немцами[69]. Несколько подпольных групп действовало в шахтерских районах Донбасса: самой знаменитой из них — в частности, благодаря отражению ее деятельности в художественной литературе — была группа под названием /116/ «Молодая гвардия»[70]. Немалое число подпольщиков получали неблагодарное задание проникнуть в аппарат оккупационных властей, наняться к ним на службу с целью организации саботажа и диверсий. С их помощью были осуществлены некоторые из самых сенсационных операций, такие, например, как убийство белорусского наместника Кубе в сентябре 1943 г. (подпольщица, работавшая в его резиденции, положила бомбу под его кровать) и двух ближайших сотрудников Коха на Украине (застреленных советским разведчиком).

Картина противодействия, встреченного немцами, оставалась бы, однако, неполной, если бы мы не упомянули о самом распространенном типе сопротивления: пассивном сопротивлении[71]. В разной степени освещенное политическим сознанием, оно выражалось в самых разнообразных формах: от предоставления приюта партизанам до намеренного выпуска брака на предприятиях, которые немцам удалось пустить в ход; от прикрытого разнообразнейшими предлогами отказа занять пост старосты, учрежденный немцами в деревне, до невыполнения приказов германского командования. Пассивное сопротивление, как и активное, порождалось жестокостью оккупационной политики и чувством озлобления, которое вызывали к себе немцы. Весьма часты были случаи пассивного сопротивления в сельской местности. Крестьяне прятали продукты своего труда, иногда даже зарывая их в землю, чтобы не отдавать немцам; угоняли скот в лес при первых же признаках возможной конфискации. Дело доходило до нападений и поджогов складов, где оккупанты хранили награбленное продовольствие. Мужчины в деревнях прятались, чтобы избежать угона в Германию или тяжких повинностей, налагаемых оккупационными войсками[72].

Впрочем, все эти формы сопротивления могли считаться пассивными лишь до определенной степени, ибо в любом случае они требовали прямого возмущения против захватчиков или по крайней мере явного неповиновения им. В этом смысле такие формы представляли собой как бы промежуточную ступеньку на пути перехода к вооруженной борьбе. Немцы в свою очередь карали за них не менее жестоко.

Оккупированная часть СССР стала местом, где накопился колоссальный заряд ненависти. Отсюда это глубокое чувство распространилось на весь советский народ, в том числе и тот, который оставался по другую сторону фронта. Ненависть овладевала людьми по мере того, как приходили сообщения об обращении немцев с их соотечественниками на захваченных территориях. Самое яркое свидетельство оставил писатель, сказавший: «Как и другим, ненависть мне далась нелегко, это ужасное чувство — оно вымораживает душу... Годы всеобщего затемнения, годы ненависти, обкраденная, изуродованная жизнь»[73].

Тот же автор рассказал потом в своих воспоминаниях без всякой напыщенности, просто приводя записи из своих дневников, /117/ какая непрерывная череда чудовищных картин открывалась взору наступающих советских частей: обугленные трупы мужчин, женщин, детей, стариков; заваленные телами бесконечные длинные рвы; обезлюдевшие селения, где, словно тени, бродят среди руин несколько уцелевших жителей. Чтобы выстоять и победить, людям приходилось подавлять в себе все чувства, за исключением жажды мести. Солдаты шли, «подстегиваемые злобой», они «видели, что наделали немцы, и торопились положить этому конец». И еще: «Сцены менялись, но зрелище было все тем же... Не скрою: мне было тяжело. Я знал, что население узнало всю меру страданий — нельзя сравнивать порядки фашистов в оккупированных городах Франции, Голландии, Бельгии с теми, которые царили в захваченных гитлеровцами областях Советского Союза. Несмотря на расправы, люди оставались неукротимыми, и, может быть, именно поэтому приметы благополучия казались невыносимыми. Мы все дышали тоской, обидой, гневом»[74]. На снисхождение не приходилось рассчитывать не только тем, кто сотрудничал с оккупантами, но и людям, которые под сенью оккупации пытались создать свой уголок жалкого и зловещего благополучия: не важно, шла ли речь о кандидате в предприниматели, варившем пиво для немцев, или о девице, не слишком строго державшей себя с вражеским офицером. Война в СССР приобрела то свое наиболее элементарное и беспощадное выражение, при котором нет больше перемирий или укромных прибежищ ни для кого. /118/


Примечания

1. Совершенно секретно.., с. 181; Нюрнбергский процесс. (Сборник материалов.) М., 1955, т. 1, с. 438—439.

2. Основное ядро этой документации по-прежнему составляют документы, представленные на Нюрнбергском процессе против главных нацистских военных преступников. Эти документы собраны в: Procès des grands criminels de guerre devant le Tribunal militaire international. Nurenberg, 14 novembre 1945 — 1 octobre 1946. Nurenberg, 1947. Документы, касающиеся СССР, объединены в двух томах уже цитированного «Нюрнбергского процесса». Во время войны Советское правительство публиковало многочисленные и подробные разоблачения нацистских преступлений на оккупированной территории; ныне эти материалы входят в уже цитировавшийся трехтомник «Внешняя политика СССР в период Великой Отечественной войны». Теме «Нацистский оккупационный режим в Европе: его формы, методы и развитие» была посвящена третья Международная конференция по истории движения Сопротивления, состоявшаяся в Карловых Варах (Чехословакия) 2—4 сентября 1963 г. Представленные на ней доклады объединены в: L’occupazione nazista in Europa. Roma, 1964. Удачное обобщение материалов по этому вопросу см. в: W.L. Shirer. Op. cit., p. 1015—1073.

3. W.L. Shirer. Op. cit., p. 1016. К упомянутой в предыдущем примечании Карловарской конференции советские историки подготовили сборник документов: Преступные цели — преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР. 1941 —1944 гг. М., 1963. (Второе расширенное издание вышло в 1968 г.) Доклады и сообщения советских ученых на указанной конференции собраны в сборнике: Немецко-фашистский оккупационный режим. 1941—1944 гг. М., 1964.

4. Совершенно секретно.., с. 104—105.

5. Там же, с. 98—99; A. Dallin. La Russie sous la botte nazie. Paris, 1970, p. 48 (перевод с незначительными сокращениями английского оригинала: German Rule in Russia, New York, 1957).

6. W.L. Shirer. Op. cit., p. 1015—1017.

7. Совершенно секретно.., с. 142—143.

8. Там же, с. 339—340; A. Dallin. Op. cit., p. 234.

9. G. Ciano. L’Europa verso la catastrofe. Milano, 1948, p. 693.

10. Совершенно секретно.., с. 105.

11. Нюрнбергский процесс., т. 1, с. 469—470, 530—534; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 2, с. 128—129.

12. Наиболее полной работой по этому вопросу является книга Даллина: (А. Dallin. Op. cit.).

13. A. Werth. Op. cit., p. 687.

14. W.L. Shirer. Op. cit., p. 1017.

15. A. Dallin. Op. cit., p. 67.

16. L’URSS nella Seconda guerra mondiale, vol. 3, p. 1027—1036; В. Некрасов. В жизни и в письмах. — «Новый мир», 1969, № 9, с. 101.

17. Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 534—537; в частности, о Керчи см. L’URSS nella Seconda guerra mondiale, vol. 2, p. 380—383.

18. Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 440—444; A. Dallin. Op. cit., p. 36. Яркие воспоминания очевидца см. в: Л.Волынский. Указ. соч., — «Новый мир», 1963, №1, с. 121—124.

19. Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 468—469, 520; A. Dallin. Op. cit., p. 301—305,

20. Нюрнбергский процесс, т. 1, с. 448—449.

21. Статистические данные см. в: A. Dallin. Op. cit., p. 311; Совершенно секретно.., с. 102—103. См. также: А. Werth. Op. cit., p. 683—684.

22. W.L. Shirer. Op. cit., p. 1020.

23. A. Dallin. Op. cit., p. 42, 130.

24. Там же, с. 269—274, 294—295; M.M. Загорулько, А.Ф. Юденков. Крах экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М., 1970; Н.И. Синицына, В.Р. Томин. Провал аграрной политики гитлеровцев на оккупированной территории СССР. 1941 — 1944 гг. — «Вопросы истории», 1965, №6.

25. История СССР, т. 10, с. 390; A. Dallin. Op. cit., p. 312—325.

26. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 251; А. Werth. Op. cit., p. 682—683; Советское крестьянство. Краткий очерк истории. 1917—1970. М., 1973, с. 355—356.

27. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 251.

28. Немецко-фашистский оккупационный режим, с. 166.

29. А. Werth. Op. cit., p. 672.

30. J. Champenois. Le peuple russe et la guerre. Paris, 1947, p. 41, 71—72.

31. История СССР, т. 10, с. 61, 226; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 276. При всей своей уклончивости эти и другие аналогичные признания, встречающиеся в работах советских историков, все же дают представление о степени тех затруднений, с которыми советские власти столкнулись при организации сопротивления в Прибалтийских государствах.

32. A. Dallin. Op. cit., p. 219—222.

33. Ibid., p. 177—211; A. Werth. Op. cit., p. 562—565.

34. John A. Armstrong. Ukrainian Nationalism. 1939—1945. New York, 1955. Хотя автор этой работы (самой полной из имеющихся по данному вопросу) и проявляет симпатию к группам украинских националистов, он широко признает их идейно-организационное подчинение нацизму и германским секретным службам.

35. Кроме цитированной работы Армстронга, см. также: A. Dallin. Op. cit., p. 91—135.

36. A. Dallin. Op. cit., p. 239—274; Ю.В. Арутюнян. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970, с. 220—224; Н.И. Синицына, В.Р. Томин. Указ. соч. — «Вопросы истории», 1965, №6. Эти два автора (с. 41) полемизируют непосредственно с Даллином относительно оппозиции советского крестьянства к колхозам.

37. О. Fisher. Soviet Opposition to Stalin. A Case Study in World War II. Cambridge, Mass., 1952.

38. В период «холодной войны» на Западе возникла целая литература, чаще всего западногерманского происхождения, стремящаяся реабилитировать или даже вознести на пьедестал Власова и его последователей. Если цитированная работа Дж. Фишера (см. предыдущее примечание) выглядит еще как попытка исследования, то другие книги на эту тему принимают откровенно апологетический характер. Сошлемся на: W. Strik-Strikfeldt. Contre Staline et Hitler. Le général Vlasov et le mouvement de libération russe. Paris, 1971; J. Thorwald. L’Illusion. Les soldats de l’Armee Rouge dans les troupes d’Hitler. Paris, 1975; S. Steenberg. Vlasov. New York, 1970. Было даже опубликовано некое подобие сборника документов: М.В. Шатов. Освободительное движение народов России. 1941 — 1945. Нью-Йорк (без даты). На самом же деле из всех этих писаний, и в особенности из последнего, со всей очевидностью явствует абсолютное политическое ничтожество и полная идейная несостоятельность Власова и власовцев и подтверждается, что никакого «движения» не было, а было лишь просто рабское выполнение приказов, полученных от немцев.

39. КПСС о Вооруженных Силах СССР, с. 356. Письмо от 18 июля 1941 г. целиком в СССР не публиковалось. Выдержки из него приведены в: Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1971, т. 6, с. 23—24 (далее: КПСС в резолюциях...). Полный его текст, захваченный немцами, приведен в: Soviet Partizans in World War II, edit. by John A. Armstrong. Madison, 1964, p. 653—655. Некоторые места перевода вызывают, однако, сомнения.

40. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 259, 272.

41. Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

42. M. Gilas. Conversazioni con Stalin. Milano, 1962, p. 119. Отзвук подобных взглядов см. С.M. Штеменко. Указ. соч., т. 2, с. 195.

43. A. Fedorov. L’Obkom clandestin au travail. Paris, 1951, vol. 1, p. 13.

44. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 255—261.

45. См. с. 52—53 настоящей книги.

46. Soviet Partizans, p. 411—457; П.Белов. Указ. соч. — «Военно-исторический журнал», 1962, № 8.

47. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 264.

48. Об этой начальной трудной фазе партизанского движения см. М. Абсалямов, В. Андрианов. Организация партизанских сил и формы руководства их боевой деятельностью в Отечественной войне. — «Военно-исторический журнал», 1966, №9, с. 18, 24; Т. Лесняк. Совершенствование руководства партизанским движением. — «Военно-исторический журнал», 1967, №7, с. 24—25; Л. Горев. Из истории партизанской борьбы на Украине. 1941 —1944 гг. — «Военно-исторический журнал», 1960, № 2, с. 44—51; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 271.

49. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 490.

50. П.К. Пономаренко. Централизация руководства партизанским движением. — См. сб. Партия во главе народной борьбы в тылу врага. 1941 — 1944 гг. М., 1976. с. 191—201.

51. М. Абсалямов, В. Андрианов. Указ. соч. — «Военно-исторический журнал», 1966, № 9, с. 22.

52. П.К. Пономаренко. Указ. соч., с. 206—215; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 477; А.М. Самсонов. Указ. соч., с. 332—334; Т. Леcняк. Указ. соч., с. 26, 28.

53. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 490; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 255—256. Призыв к написанию истории советского партизанского движения прозвучал со страниц журнала «История СССР» (1961, №2). Насколько известно автору этих строк, всеохватывающая история такого рода еще не создана. Единственная обобщающая работа — это книга Л.Н. Бычкова «Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941 — 1945 гг. Краткий очерк» (М., 1965). Но речь идет, как свидетельствует сам подзаголовок, о кратком очерке популяризаторского характера. Имеются, правда, многочисленные статьи, которым автор данной книги очень многим обязан. Самой подробной, хоть и не претендующей на звание исчерпывающей, исторической работой на Западе является уже цитировавшаяся книга: Soviet Partizans. Советскую критику этой книги см. в: А.А. Курносов, Е.С. Лагутин. Как и почему Пентагон изучает опыт советского партизанского движения. — «История СССР», 1965, №4. Авторы справедливо отмечают, что главенствующая цель, которой руководствуется американский историк — и которая отнюдь не способствует успеху исторического исследования, — состоит в поисках наиболее подходящей антипартизанской тактики для армии США.

54. Оборона Ленинграда.., с. 338—365; История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 260. О Белоруссии см. Г.К. Жуков. Указ. соч., т. 2, с. 243.

55. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 490 (примечание); A.A. Бабаков, Н.И. Макаров. О содержании и формах всенародной борьбы на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. — «Вопросы истории КПСС», 1977, № 1, с. 67.

56. П. Калинин. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии. — «Военно-исторический журнал», 1962, № 10, с. 32—37.

57. J. Champenois. Op. cit., p. 105; История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 490; А.А. Курносов, Е.С. Лагутин. Указ. соч. — «История СССР», 1965, № 4, с. 177.

58. В. Андрианов. Разведывательная деятельность партизан. — «Военно-исторический журнал», 1971, № 8.

59. М. Абсалямов, В. Андрианов. Тактика советских партизан. — «Военно-исторический журнал», 1968, № 1; В. Андрианов. Оперативное использование партизанских сил. — «Военно-исторический журнал», 1969, № 7; Д. Наумов. Тактика белорусских партизан. — «Военно-исторический журнал», 1970, № 11.

60. Исторический архив, 1961, №3, с. 103—118. Об этой стороне партизанской борьбы существует обширная мемуарная литература; см., в частности: С.А. Ковпак. Из дневника партизанских походов. М., 1964. Краткое свидетельство того же автора содержится в: L’URSS nella Seconda guerra mondiale, vol. 3, p. 1170—1173.

61. См. подборку подпольной печати в: Исторический архив, 1955, № 1.

62. П. Чоллек. Крах нацистских планов расхищения лесных ресурсов СССР в годы Великой Отечественной войны. — «История СССР», 1969, №1.

63. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 274.

64. A. Dallin. Op. cit., р. 164—167.

65. A. Fedorov. Op. cit., vol. 1, p. 64; A. Werth. Op. cit., p. 703.

66. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 270.

67. Там же, с. 258; История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 278.

68. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 474—481.

69. История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 3, с. 114—118.

70. Документальная история этого эпизода содержится в: L’URSS nella Seconda guerra mondiale, vol. 3, p. 776—778.

71. История КПСС, т. 5, ч. 1, с. 507—508.

72. В.М. Гриднев. Борьба советского крестьянства против фашистского оккупационного режима. — «Вопросы истории», 1973, №6; Немецко-фашистский оккупационный режим в сельской местности западных и северо-западных районов РСФСР. 1941 — 1945 гг.— «История СССР», 1972, № 1.

73. И. Эренбург. Указ. соч., т. 9, с. 295.

74. Там же.

I. Масштабы явления побудили кое-кого из западных историков написать, что в начале войны советские солдаты не хотели воевать. На первый взгляд подобное предположение могло бы даже получить подтверждение в той подозрительности, с какой Сталин и после войны относился к людям, вернувшимся из плена. Однако оно опровергается той решимостью, с какой советские войска бились в первые месяцы войны всякий раз, когда им представлялась эта возможность. Огромная масса военнопленных была захвачена немцами в ходе колоссальных операций по окружению, осуществленных ими летом — осенью 1941 г. Речь шла о целых отсеченных соединениях, потерявших ориентацию и связь между собой и с командованием. Конечно, в подобных обстоятельствах находились и люди, которые не думали ни о чем, кроме собственного спасения. Но не они определяли общую картину. Большое число пленных — это свидетельство тяжести понесенных в начале войны поражений, а также замешательства и беспорядки, в которых находилась в этот период Красная Армия; неподготовленность ее личного состава и командования.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?