Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Голод в Киеве

Фрагмент книги «Жатва отчаяния. Жизнь и смерть на Украине под нацистской властью»

«Киев должен голодать»

Разговор о голоде в Киеве следует начинать с Гитлера, чьи высказывания от случая к случаю на тему «русских» городов становились общим ориентиром для нацистской политики. Первое данное Гитлером распоряжение, которое специально касалось Киева, датировано 12 августа 1941 года, когда Вильгельм Кейтель направил из ставки фюрера директиву остановить наступление на Киев, поскольку «есть предложение разрушить город зажигательными бомбами и артобстрелом, и только снабженческие позиции дадут для этого возможность». 18 августа генерал Франц Гальдер пересказал приказ Гитлера по Киеву грубо и лаконично: «разрушить до основания». Половину дела должна была сделать авиация.

«Жатва отчаяния. Жизнь и смерть на Украине под нацистской властью».

Однако в конечном итоге Киев не удалось уничтожить таким образом - видимо, не хватило бомб. Гитлер свирепствовал. Через год в «Вервольфе» заявив, что Ленинград следует сровнять с землей, он вспомнил, как «сильно разозлился, когда воздушные силы не смогли нанести сокрушительный удар по Киеву». «В конце концов, — добавил Гитлер, — рано или поздно мы должны это сделать <...>».

Однако ни Киев, ни один другой крупный «восточный» город не «сровняли с землей», как того хотел Гитлер, — так немцам не оставалось ничего, кроме как морить людей голодом. 16 сентября 1941 года, за три дня до взятия Киева, Герман Геринг, рейхсминистр экономики, провел у себя заседание с представителями армии, Хозяйственного штаба «Восток» и Гербертом Баке, исполняющим обязанности министра по делам провизии и сельского хозяйства (с мая года — министра), который в мае 1941 года одобрил идею умерщвления голодом миллионов горожан. Геринг поддержал план Баке.

Предполагалось не дать «цыганоподобному населению» «жрать» провизию, которую захватили немцы. «На оккупированных землях следует руководствоваться принципом, согласно которому надлежащее питание будут получать только те, кто работает на нас. Мы не смогли бы накормить все население новых оккупированных территорий, даже если бы захотели». В крупных городах действовала общая установка Гитлера, которую озвучил Геринг: «По экономическим соображениям оккупация крупных городов нежелательна. Экономически выгоднее их блокировать».

С октября руководитель СС Генрих Гиммлер посетил Киев в ходе поездки по Центральной и Южной Украине. Наверное, потому, что Киев на протяжении нескольких столетий пользовался Магдебургским правом, он считал его немецким городом и даже называл «Кирофо». Затем Гиммлер встретился с Гитлером. Запись их беседы за обедом 5 октября не содержит упоминаний о казнях в Бабьем Яру, состоявшихся неделей ранее, однако показывает, что Гиммлер, воочию увидев убого одетых киевлян, внутренне согласился с мнением фюрера, что с ними надо что-то делать.

photohistory.kiev.ua

Люди на киевских улицах, по его словам, выглядели ужасно «по-пролетарски» — мол, без 80-90% их можно «легко обойтись». Аналогичное первое впечатление о жителях Киева вынес обергруппенфюрер СС Фридрих Экельн: они показались ему «гнилыми в расовом плане». Нацист Фриц Заукель, находясь в Украине осенью 1941 года, слышал разговоры, очень близкие по духу к плану Баке.

По его словам, по общему мнению немецких чиновников, «по крайней мере от десяти до двадцати миллионов» местных жителей умрут от голода в течение зимы. Отто Бройтигам, заместитель председателя Главного политического отдела рейхсминистерства оккупированных восточных территорий, свидетельствовал, что «слова “Киев должен голодать” стали расхожей фразой, которую хладнокровно повторяли наши аграрии».

Видимо, с этим была связана проблема статуса Киева в рейхскомиссариате. Еще 18 октября Гитлер предсказал, что в городе в течение зимы «могут легко возникнуть проблемы с питанием и, как следствие, беспорядки». Видимо, это и была главная причина того, что столицей рейхскомиссариата сделали не Киев, а провинциальный Ровно.

Большинство руководителей Вермахта активно поддержали политику голода и принялись психологически обрабатывать рядовой состав армии, отмечая очевидную необходимость кормиться с земли и передавать продукты питания в Рейх, и вместе с тем обвиняя во всех проблемах с продовольствием советский режим. Военная пропаганда ясно формулировала нацистскую установку: подкармливать местных - значит воровать у Рейха.

«Каждый грамм хлеба или другой пищи, который я из милосердия отдаю населению оккупированных территорий, я забираю у немецкого народа, а следовательно, у своей семьи <...>. Поэтому немецкий солдат должен оставаться невозмутимым перед голодными женщинами и детьми. Если он не выдержит, то поставит под угрозу пропитание нашего народа. Враг ныне испытывает ту судьбу, которую он готовил для нас. Но пусть он сам несет ответственность перед миром и историей».

Конкретные формы политика голода набрала в директивных документах. 4 сентября 1941 года Хозяйственный штаб «Восток» издал приказ о питании городского населения на «востоке», а на следующий день Хозяйственная инспекция «Юг» распространила его как совершенно секретную директиву среди своих структурных подразделений, добавив, что «выделение» пищи гражданскому городскому населению следует «ограничить до самого нужного», сопровождать придирчивым наблюдением и распространять преимущественно среди тех, кто непосредственно находится на службе у немцев.

photohistory.kiev.ua

Максимальные нормы дневного пищевого пайка предусматривали всего лишь 300 граммов хлеба на человека. 4 ноября Хозяйственный штаб «Восток» заменил свой сентябрьский приказ. (Как и предыдущий документ, он не распространялся на сельское население, которое, как считали, находилось на самообеспечении). В новых инструкциях было провозглашено, что население необходимо обеспечить провиантом «лишь постольку, поскольку это не будет вредить немецким интересам».

Было ясно, однако, что проблем не избежать — ведь «безжалостный грабеж и разрушения, совершенные большевиками, нанесли большой удар хозяйственной и торговой жизни на оккупированных территориях». «В связи с этим, — говорилось в документе, — коренное население, особенно в крупных городах, неизбежно испытает нужду и нищету».

Пропаганда должна была неоднократно повторять, что во всем виноваты большевики. Объемы пищевого снабжения следует «сначала минимизировать, чтобы заставить население употребить имеющиеся запасы и предотвратить любой вред нашим Вооруженным Силам».

Отныне выдавать мясо и сало было запрещено; репа, свекла и морковь должны были заменить традиционную картошку, а гречка и просо - традиционные хлебные злаки. Плановых максимальных показателей следовало достигать «понемногу», хотя они и были заниженными. На юге те, кто выполнял «общественно полезную работу», должны были получать не более 2000 граммов хлеба, 2500 граммов картофеля, 100 граммов мяса и 100 граммов сала в неделю, к тому же в директиве было оговорено, что право на такие максимальные нормы могло иметь не более 20% всего коренного населения.

Люди, занятые тяжелым физическим трудом на предприятиях, отвечающих «немецкому интересу», могли получать чуть больше (2500, 3500, 200 и 150 граммов соответственно). Те, чья работа не была «достойной упоминания», получали меньше (1500, 2000, 0 и 70 граммов соответственно), а дети до 14 лет и евреи могли рассчитывать в лучшем случае на 750 граммов хлеба, 1000 граммов картофеля и 35 граммов сала. Надо отметить, что эти нормы отражали не реальность, а программу-максимум, которую, возможно, удастся когда-нибудь реализовать. Хозяйственный штаб «Восток» ожидал, что «действительно чрезвычайная ситуация» «возникнет несколько позже».

Карл фон Рок, командующий оперативного тыла группы армий «Юг», в ведении которого до 1942 года находился Киев, родился в 1880 году, а значит, был старше большинства нацистов. Он, похоже, был обеспокоен продовольственной политикой. Вскоре после 4 ноября члены его штаба встретились с представителями Хозяйственной инспекции «Юг», настояв в этот раз, что «следует обеспечить кормление населения до определенного уровня, поскольку нам нужно набирать людей для работы.

«Те, кто должен работать на нас в промышленности и торговой организации, не должны настолько голодать. Речь идет не о гуманитарной помощи, а о вполне рациональном шаге в немецких интересах». Однако глава южной инспекции генерал Ганс Штилер фон Гайдекампф резко возразил — мол, надо «действовать радикально». Только Гитлер в состоянии изменить нормы поставок. «Населению будет трудно, — признал он. — О тех, кто работает, мы позаботимся (конечно же, только небольшими поставками), но не об их семьях и не о нерабочем населении».

Были и другие немецкие военные, которые сетовали на бездушное отношение к возможному голоду миллионов. В октябре генерал фон Рейхенау как командующий Шестой армии тайно запретил выдавать любые продукты из полевых кухонь населению или военнопленным. Однако в 1942 году даже он, уже будучи главнокомандующим группы армий «Юг», сетовал, что «голодная смерть и уничтожение миллионов украинцев не имеют никакого смысла для немецких завоевателей».

Примечательно, что с острой критикой выступил генерал-лейтенант Ганс Ляйкауф, председатель системы продовольственного снабжения Вермахта в рейхскомиссариате, — он распространил датированный 29 ноября 1941 отчет одного армейского специалиста, который называл германскую политику в рейхскомиссариате «истреблением» «евреев и населения крупных украинских городов, которые, например Киев, не получают никакой пищи».

Однако другие военные руководители вновь заявляли о поддержке политики голода. На гребне реализации этой политики в отношении военнопленных новый командующий 11-й армией Эрих фон Манштейн заявил, что нехватка продовольствия в Рейхе заставляет его армию кормить себя самостоятельно и отправлять больше продуктов на родину.

«Большой части населения, прежде всего во вражеских городах, придется недоедать. Несмотря на это, ни один из товаров, который родина поставляет [sic] за счет собственных нужд, нельзя из соображений неуместной человечности раздавать пленным и населению, которое не находится на службе у германских вооруженных сил».

Геринг также настаивал на политике голода.

Он прокомментировал действия Хозяйственного штаба «Восток» на встрече с Розенбергом, Кохом и другими в своем Райхминистерстве авиации 8 ноября. Геринг обнаружил «полное равнодушие» к «судьбе крупных городов, в частности Ленинграда». «Эта война пройдет под знаком самого большого голода со времен Тридцатилетней войны». Следует останавливать «любые тенденции к росту общего уровня жизни». Горожане будут получать «мало пищи», и «относительно крупных городов (Москва, Ленинград и Киев) пока ничего не поделаешь».

«Последствия этого будут тяжелыми, но их не избежать». В тот же месяц он сообщил итальянскому министру иностранных дел, что

«в этом году в России от голода умрет от двадцати до тридцати миллионов человек. Видимо, это и к лучшему, потому что некоторые народы следует истребить».

Итак, оперативный тыл группы армий «Юг» фактически не имел другого выхода, как 15 ноября, в конце концов, принять приказ Хозяйственного штаба «Восток» от 4 ноября.

photohistory.kiev.ua

Вопрос о продовольственных поставках не прошел и мимо внимания работников центральной администрации рейхскомиссариата в Ровно. На своей первой встрече в октябре 1941 года они единодушно согласились, что ни один представитель коренного населения, кроме этнических немцев, не должен потреблять более каких-то 1000 грамм хлеба и 10—50 граммов мяса в неделю. Их окончательные инструкции по городам, изданные в феврале 1942 года, почти не отличались от директив Хозяйственного штаба «Восток».

Из категории тех, кто работает в «немецких интересах», было изъято большое количество людей: работников военных учреждений, предприятий пищевой промышленности (сахарных, мельниц, хлебопекарен, скотобойных предприятий, молочного, заготзерна т.д.), лесопилок, фабрик ширпотребовских товаров (кожевенных заводов, мыловарен и т.д.) и коммунальных предприятий. Те, кто оставался в этой привилегированной категории, должны были получать в неделю не более 2 000 граммов хлеба, 2500 граммов картофеля, 200 граммов мяса и 500 граммов других «пищевых продуктов».

Люди, которые выполняли тяжелую физическую работу, могли рассчитывать не более чем на 2 500 граммов хлеба, 3 500 граммов картофеля, 300 граммов мяса, 500 граммов других «пищевых продуктов» и 250 граммов сахара. «Членам семей» обеих категорий, «рядовым потребителям» и детям (о евреях уже даже не вспоминали) предстояло получать не более 1500 граммов хлеба, 2000 граммов картофеля и 100 граммов мяса в неделю (а порой вообще обходиться без мяса).

Овощи должны были выдавать «в зависимости от имеющихся запасов». Было рекомендовано вместо хлеба выдавать зерновые культуры низкого качества, например, гречку и просо, и категорически запрещено — продуктовые карточки, ведь они означали бы, что независимо от имеющихся запасов существует такое понятие, как право на пищу. Учитывая ненависть Гитлера к Киеву, эти политические меры должны были иметь для столицы далеко идущие последствия.

Город нищих

До 1939 года Киев был относительно хорошо обеспечен продуктами, но после нацистско-советского пакта, особенно после июня 1941, дела пошли хуже. В то время в городе проживало 850 000 человек, из которых около половины составляли украинцы, четверть — евреи и шестую часть — русские. Однако из-за советской эвакуации гражданского населения, мобилизации в ряды Красной армии и расстрелов в Бабьем Яру численность населения резко сократилась: по состоянию на октябрь 1941 года в Киеве осталось только 400 тысяч населения.

photohistory.kiev.ua

По подсчетам представителя Хозяйственной инспекции «Юг», по состоянию на 24 сентября в Киеве пищевых запасов горожан должно было хватить на 8—14 дней. 30 сентября, когда этот объем продуктов вот-вот должен был исчерпаться, инспекция строго запретила ввозить продукты в Киев. Из мемуарной литературы известно, что начиная с октября немецкие полицейские запрещали людям прибывать в город и конфисковали продукты, которые те пытались пронести с собой. Ярослав Гайвас — молодой мельниковец, который нелегально прибыл в Киев из Галичины — вместе со своими товарищами принимал меры, чтобы предотвратить голод в городе.

Его люди обратились к «хозяйственным кругам, в первую очередь бывшим кооператорам», и благодаря этому в город начал поступать провиант. Гайвас вспоминал, что многие колхозы давали продукты в обмен на долговые расписки. Затем, «когда казалось, что дело пойдет, немецкое военное командование закрыло город, ограничило доступ не только машин, но и отдельных людей».

Мельниковка Нина Михалевич вспоминала патрули на мостах, которые блокировали ввоз продовольствия в конце 1941 года и «забирали все» — так, жительница Дарницы, носившая молоко своей дочери, должна была прятать его под большим платком. СД явно лгало, когда докладывало, что этой зимой киевляне, которые пытались приобрести еду в деревне и проскользнуть обратно в город, почти не сталкивались с препятствиями.

Большой продовольственный транспорт прибыл 9 октября 1941 года: крестьяне из Таращанщины, расположенной в 90 километрах к югу от Киева, привезли 128 подвод, груженных 45 тоннами продовольствия, десятками тысяч яиц, птицей, салом, маслом и яблоками, — и все это благодаря обращению украинского Красного Креста. По словам Гайваса, немецкое командование впустило транспорт в город при условии, что все продукты будут использованы для больных и больниц.

Современник, близкий к тогдашнему бургомистру Владимиру Багазию, с энтузиазмом описывал, как тот пытался отвратить и ослабить голод.

«Киев был обречен на сплошное вымирание его населения, потому что запретили немцы доставлять какие-либо продукты в магазины».

Но Багазий протестовал, когда, например, в окрестностях «гестаповская полиция» пыталась «конфисковать или и уничтожить в предместье Киева — добытые по селам кое-какие продукты для госпиталей, те продукты, которые были доставлены вереницей саней крестьянских».

Когда эти протесты не дали результата, Багазий приказал отделу снабжения городской управы раздать накопившиеся в нем запасы и лично обеспечил едой пожилых научных, культурных и общественных деятелей. В декабре 1941 года в письме к штадткомиcсару Муса он писал, что «начинают учащаться случаи опухания от голода». После ареста Багазия в начале 1942 года по городу ходили слухи, что полиция безопасности нашла большие запасы продовольствия у него дома.

В начале декабря 1941 года немецкий историк фон Франке прибыл в Киев по делам ведомства, которое занималось грабежом захваченных библиотек (Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга), собрал у себя представителей научных учреждений. Фон Франке заявил приглашенным, что «киевляне не способны себя прокормить»: всем им, включая ученых, следует переехать в село, а он и его коллеги охотно позаботятся об их библиотеках и оборудовании.

Заместитель руководителя отдела культуры и образования городской управы галичанин Николай Андрусяк согласился, что немцы не несут ответственности за кормление населения. Однако он попросил фон Франке, по крайней мере, прекратить конфискации продовольственных транспортов, прибывающих в город. Чиновник киевского округа Рейнхардт, рассердившись, ответил, что «немцы ничем не провинились перед украинцами», и только фюрер может вершить судьбу этих последних.

В то время главным блюдом киевлян стал хлеб, который продавали в объемах, значительно меньших официальных максимальных норм. Даже люди в неоккупированном, но блокированном и голодном Ленинграде получали больше. (Дневные объемы потребляемого там хлеба колебались от 125 граммов в конце 1941 года до 400 граммов в середине 1942 года).

В Киеве сначала не предполагалось вводить подушную норму, которую утвердил штадткомиссар. 10 октября недельная норма для нерабочего населения была установлена на уровне 200 граммов. Рост происходил очень медленно: 400 граммов в декабре, 550 граммов (все еще меньше половины хлеба) в начале следующего года, 700 граммов в мае 1942 года; наконец, пик (1500 граммов в неделю) пришелся на август 1942 года — и это была самая высокая пищевая норма для горожан в рейхскомиссариате. Киевляне, которые имели работу, получали немного муки, ячменя и овощей, а также имели право покупать или получать дополнительный хлеб раз-другой в месяц.

Хлеб продавали на основании банальных хлебных карточек, которые ежемесячно выдавали лицам, список которых составляли местные инспекторы. Каждая хлебная лавка должна была обслуживать около одиннадцати улиц, начиная с шести часов утра.

photohistory.kiev.ua

В 1941 году Галина Лащенко, еще одна мельниковка, которая прибыла в Киев с «мероприятия», часто вставала в пять часов и спешила в магазин, расположенной неподалеку от ее дома. Но даже несмотря на это она всегда заставала там очередь и иногда через несколько часов ожидания должна была возвращаться с пустыми руками. Анатолий Кузнецов мальчишкой часто ходил в магазин. Наградой за потасовку в двухтысячной толпе становилась неполная буханка хлеба, которую он мог приобрести на четыре хлебные карточки своей семьи.

Так называемый хлеб был на самом деле суррогатом, выпеченным из проса. Взрослые называли его «кирпичом» или, отчасти из-за его желтого оттенка, «наждаком». Хлеб из проса сначала казался комом, но быстро рассыпался на твердые крошки, а примеси, как, например, люпин, ячмень и каштан, придавали ему горький привкус. Сначала многие люди отравились им, но голодные дети охотно ели этот «золотой хлеб». Позже «хлеб» состоял преимущественно из крупы и шелухи.

Реже в рядовом рационе случался картофель. Многие киевляне получали лишь картофельные очистки, пропускали их сквозь мясорубку и жарили из них вперемешку с мукой небольшие драники или сначала варили их, затем перекручивали на мясорубке вместе с мукой и уксусом. Детям и эти деруны казались «потрясающей вкуснятиной». Местная газета «Новое украинское слово» несколько раз писала о предполагаемых преимуществах каштанов и печатала распоряжение городской управы об их сбыте через магазины в количестве 500 граммов на человека в неделю. Кузнецов вспоминал, что он целыми днями почти ничего не ел, кроме каштанов.

Вскоре многие киевляне оказались перед угрозой голодной смерти. Уже 9 октября 1941 года, когда некоторые столовые, наконец, открылись, и в них начали продавать еду за рубли, перед ними выстроились длинные очереди, а люди толкались на входе. 22 октября Ирина Хорошунова записала в дневнике:

«Хлеба нет. Многие уже начинают пухнуть. Оля голодает, она распухла. Температура у нее 39,3°. Видимо, вскоре умрет. Что же будет с ребенком? Он также уже голодает».

А на следующий день: «У Любви Васильевны ноги распухли. Ходить они больше никуда не могут». По свидетельству некоторых киевлян, смертность в городе была «огромнейшей». Особенно уязвимыми были представители интеллигенции, а также больные и пожилые люди — среди них было мало тех, кто занимался грабежами во время и после смены режимов. Существует свидетельство, что пожилые люди умирали «сотнями». В доме инвалидов на окраине города за день умирало до пяти человек — их хоронили в общей могиле.

Чиновник аппарата ЦК КП(б)У в ноябре 1941 года тайно посетил Киев. Впоследствии он рассказал, что даже посреди дня город был «мертвым»:

«Кроме немцев и полицаев, редко кого из прохожих можно было встретить на улицах. Если кого и приходилось увидеть, то все это были в основном старики, бабы-инвалиды. Похудевшие или опухшие от голода, они блуждают по улицам и квартирам в поисках милостыни. Киев стал городом нищих...

Идя по улице Кирова, я увидел, что шли ободранные, грязные мужчины, женщины и дети. У встречных прохожих они просили милостыню, но не получали ее. Там же я встречал людей, которые сидели или лежали, не имея сил от истощения передвигаться».

Улицу Кирова (нынешняя улица Михаила Грушевского) переименовали в улицу доктора Тодта в честь главного немецкого строителя дорог; словно в насмешку "Tod" по-немецки означает «смерть».

Кузнецов в декабре 1941 года видел похожую картину:

«На Подоле спрыгнул [из трамвая], пошел на Андреевский спуск. На каждом шагу — нищие. Одни гундосили, клянчили, другие молча выставляли культи. Стояли тихие, интеллигентные старички и старушки в очках и пенсне — разные профессора и педагоги, похожие на нашего покойного математика. Сидели так уж, что и не понять, жив он или уже дуба врезал. Этих нищих всегда было множество, перед войной — тоже, но теперь развелось — просто ужас: бродят, стучат в дверь — то погорельцы, то с грудными детьми, то беженцы, то распухшие. Сильно знобило, и прохожие брели по улицам хмурые, сощуренные от ветра, озабоченные, оборванные, в каких-то невиданных бутсах, гнилых шинелях. Город сплошного попрошайничества, надо же!».
«Сегодня второй день Рождества, — записала в конце 1941 года в дневнике безработная учительница Л. Нартова. — У немцев праздник. Все ходят сытые, довольные, елки везде у них горят. А все наши как тени передвигаются, сплошной голод. Люди покупают продукты стаканами на базарах и варят жидкую похлебку, едят без хлеба, так как хлеб дают только два раза в неделю по 200 граммов. И такое питание — в лучшем случае. У кого есть вещи, ходит в села менять, а у кого ничего нет, пухнет с голоду, умирают все. Многие болеют тифом».

Многие немцы осознавали ситуацию и даже понимали ее искусственность. Хотя СД явно занижало количество расстрелянных нацистами, оно отчиталось о росте смертности в городе с 58 случаев в октябре 1941 года до 773 в январе 1942 года и 1120 в феврале 1942 года. В отчете за вторую половину октября 1941 года Хозяйственный штаб «Восток» сообщал, что с момента захвата Киев «официально не получал никакого зерна извне».

Если это правда, то все поставки хлеба поступали от частных торговцев и вспомогательной городской администрации. На удивление, в ноябре Штаб предупреждал, что «продовольственная ситуация» в Киеве и других городах Украины и Беларуси (группы армий «Юг» и «Центр») «вызывает большое беспокойство». В феврале 1942 года смотритель южного управления снабжения боеприпасов даже утверждал, что «нужно что-то сделать для сохранения гражданского населения, потому что так дальше быть не может, если не ставить целью потерять всю рабочую силу и достижения...»

Однако, как и раньше, такие призывы оставались без внимания. Несколько позже СД отчиталось из Киева о «голоде, которому не видно конца», однако лицемерно объясняло этот голод недостатками логистики. Политика голода оставалась без изменений, а смерть от недоедания и дальше угрожала большинству киевлян. Мера их отчаяния обнаружилась в день рождения Гитлера в апреле 1942 года.

По случаю этой даты хлебные карточки однократно приравняли к 500 граммам настоящей пшеничной муки. Кузнецов пришел в магазин рано утром, но там уже собралось около полутора тысяч других едоков; хотя до открытия было далеко, очередь бурлила: «У дверей уже дрались, и потный красный полицай с трудом сдерживал толпу». Полный беспорядок воцарился около четырех часов пополудни, когда запасы начали иссякать.

Киевляне часто наведывались в деревню — чтобы покопать картофель, что-то выменять, выпросить или просто украсть. Они также зачастили на рынки небольших городов вроде Белой Церкви. Хотя железнодорожные путешествия в эти населенные пункты были отменены, а тех, кого ловили на станциях без специального разрешения, могли арестовать или, если поймали на перроне или в вагоне, расстрелять на месте (об этом говорилось в специальных трехъязычных объявлениях), люди все же набивались в пассажирские и товарные вагоны. Через несколько лет Василий Яблонский, рабочий завода 1908 рождения, вспоминал: «Нашего брата не испугаешь. Цеплялись и ехали, одинаково — или так пропадаешь, или так пропадаешь — есть надо...»

Петля затягивается

В июне 1942 года СД сообщало, что киевляне не имеют средств к существованию, потому что получают мизерную плату по сравнению с ценами на продукты питания, а немцы забирают хлеб. Если не вмешаться, то следующей зимой начнется «голод». Впрочем, 15 июля, когда на селе достигала апогея злобная «кампания молотьбы и конфискаций», появились два распоряжения, которые угрожали многим киевлянам: одно было направлено против «спекулянтов», а во втором речь шла о «справедливом распределении продуктов между рабочими и их семьями».

Их издали генеральный комиссар Магуния и штадткомиcсар майор СА Берндт (который сменил Рогауша), очевидно, выполняя директивы, полученные из Ровно. Лев Дудин из редакции киевской газеты «Последние новости» побывал тем летом на встрече, где Берндт информировал городских чиновников, что рейхскомиссариат требует немедленного закрытия рынков и полного запрета ввоза в город продуктов физическими лицами, и добавил, что собирается ввести продуктовые карточки.

Если верить Дудину, украинцы убедили Берндта воздержаться от этих мер, поскольку они вызовут голод, но через месяц (видимо, в июле) тот сообщил им, что приказы надо выполнять. На него, наверное, повлиял Розенберг, который на встрече с гражданскими чиновниками и работниками полиции у генерального комиссара на улице Банковой, 11, которая состоялась в июне, требовал увеличить экспорт продовольствия и рабочих и закладывать основы для немецкой колонизации Украины после войны.

images

Апогей нацистской кампании вымаривания Киева голодом: вооруженный полицейский останавливает женщин, которые хотят пройти в город. Лето 1942 года. — подпись Карела Беркгофа.

Июльскими распоряжениями была запрещена стихийная торговля продуктами на киевских рынках и организованы дорожные контрольные посты в окраинных районах города, укомплектованные работниками вспомогательной полиции.

После проверки на таком посту человек мог пронести с собой стандартное количество пищи — одну курицу (или другую птицу), десяток яиц, литр молока, 10 килограммов картофеля, килограмм хлеба и корзину овощей. Все, что не укладывалось в эти нормы, вспомогательная полиция конфисковывала и передавала немецким органам. И все это происходило тогда, когда до внедрения обещанных Берндтом продуктовых карт оставалась не одна неделя.

Из дневников местных жителей узнаем, что в течение месяцев, предшествовавших внедрению распоряжений, «шума» (полиция — «А») и немцы конфисковали «все, кроме картофеля», и были «жестоки с теми, кому где-то удастся выменять жиры». Июльские постановления ухудшили ситуацию. Кузнецов воочию видел, как на шоссе Киев-Дымер «шума» отбирали у людей все продукты, которые те пытались пронести, включая стандартное количество, сопровождая это ироническим «До свидания».

Однажды он отправился со своим дедом за продуктами в Пущу-Водицу на север от города. Дорогой они встречали расстроенных людей, которые предупреждали, что возле детского туберкулезного санатория все отбирают. Автор и его дед действительно увидели трех полицейских, а возле них — кучу узелков и бидончиков. «Все дороги на Киев были перекрыты, грабеж был вполне узаконен». Не теряя надежды, Кузнецов с дедом двинулись дальше и таки смогли обменять две сумки кукурузы, фасоли и муки. На обратном пути их подвезли на грузовике немцы.

«Когда домой оставалось три минуты хода, плеч и рук мы не чувствовали, плелись, как марафонцы на финише. И тогда-то нас остановили два полицейских.

„Далеко несете?“ — иронично спросил один.

Мы стояли и молчали, потому что это было невероятно, этого не могло быть.

„Снимай“, — сказал второй и начал деловито помогать деду снимать мешок.

„Голубчики“, — прошептал ошарашенный дед, — „голубчики“...

„Идите, идите“, — сказал первый полицейский.

„Голубчики, соколики!“ — дед готов был упасть на колени.

Полицейские, не обращая внимания, понесли наши мешки к столбу, где уже лежали несколько корзин. Оказывается, они устроили новое КП и здесь, на подходе к базару. Я потянул деда за рукав, он совсем обезумел, он никак не мог поверить».

Многие ограбленные таким образом люди громко протестовали и даже выкрикивали оскорбления в адрес полицейских. Жалуясь на такое поведение в «Новом украинском слове», охранная полиция Киева утверждала, что только выполняет приказы, и опровергала «злостную клевету», что якобы она прибирает к рукам конфискованные продукты.

Аналогично вспомогательная полиция конфисковывала продукты в окрестностях других городов и городков — с разрешением и без разрешения. Однако в этих населенных пунктах на рынках и дальше хватало продуктов, а люди в конце концов могли кормиться еще со своих огородов. Зато многие киевляне не имели огородов, а киевские рынки пустели на глазах. До 15 июля еще можно было рано утром тайком приобрести запрещенные товары у крестьян или местных торговцев, но с тех пор киевляне полностью зависели от торговцев, потому что крестьянам запретили въезжать в город.

Моральное состояние и настроения населения

Чтобы добыть пищу, киевляне, кроме бартера и контрабанды, прибегали и к другим общественно неодобряемым, даже криминальным действиям. Например, одна студентка Медицинского института ловила и ела кошек. А в первые дни 1943 года по Киеву поползли слухи о каннибализме. Поговаривали, что на Подоле разоблачили банду, которая убивала людей и торговала их мясом.

Рассказывали и о продавце колбасы, которого арестовали, ибо одна хозяйка нашла в его продукте кусок человеческого пальца, а сосед обнаружил у него дома части человеческого тела. Официальная пресса сообщала только об одном аналогичном факте — когда пятидесятилетний мужчина по фамилии Корниенко съел шестнадцатилетнюю девушку. Этого Корниенко публично повесили 27 января того же года в центре города.

Многие киевляне выживали благодаря воровству на работе и вне ее. Это было опасно. Василия Яблонского и его товарища однажды поймали на собирании соли в железнодорожном вагоне, их избили и бросили в тюрьму. На следующий день туда пришли его родные. Один из немцев-тюремщиков сказал им, что их отправят в лагеря, но другой, пожилой немец, отпустил заключенных.

Беспризорные дети часто грабили других детей. А одна шайка подростков воровала больничные простыни, извлекая их из-под лежачих пациентов и убегая через окна. И все это происходило тогда, когда полиция безопасности по всей Украине менее чем за первые три месяца 1942 казнила 1009 «грабителей», то есть в среднем казнили по 11 человек ежедневно.

Многие кражи сопровождали убийства. В феврале 1942 года киевская полиция безопасности получала сообщения об убийствах ежедневно; постепенно два-три убийства в день стали нормой. Росту количества убийств способствовало то, что немцы только изредка расследовали факты гибели представителей других национальностей.

Генеральный комиссар Магуния объяснял большинство преступлений, которые совершило в генеральном округе Киев коренное население, «бедностью, которая здесь до сих пор господствует».

«Особенно поражают, — отмечал он, — частые убийства детей матерями, а также все большее количество мелких и крупных краж среди украинцев. Государственный прокурор по возможности передает эти дела до шефеней на дальнейшее рассмотрение. Кроме того, украинцы совершают много тяжких преступлений — убийств, непреднамеренных убийств, ранений, которые приводят к смерти».

У женщин были две дополнительные возможности избавиться от угрозы голодной смерти (и возможной депортации в Германию). В Киеве существовали не только принудительные публичные дома, но и тайные бордели и проститутки-индивидуалки. Распространенной, однако, была практика заводить длительные отношения с немцами или венграми. «Часто коренные женщины [в городах] пытаются завязать тесные отношения с немцами или союзниками, чтобы получить от них какую-то еду», — сообщало СД.

Как киевляне воспринимали голод? На протяжении 1941 года СД замечал, что они в основном обвиняли «спекулянтов» и удивлялись, почему власть так мало делает, чтобы сдержать рост цен и улучшить продуктовое обеспечение. В декабре 1941 года СД докладывало, что городское население переживает разочарование (прежде всего из-за ухудшения экономического положения) и его смущает слух о запрете браков с немцами.

Киевлян также интересовало, является ли отношение к ним как к низшей расе явлением временным или перманентным. Однако в начале 1942 года для подавляющего большинства ситуация прояснилась.

«Опять запретили торговать на базарах, — записала в дневнике в апреле 1942 года учительница Л. Нартова. — Что же делать людям, как жить? Возможно, они хотят уморить нас медленной смертью. Очевидно, не удобно всех пострелять».

Ирина Хорошунова имела такое чувство, что «вроде умышленно, все время, все делается для того, чтобы ускорить гибель населения». Некоторые поняли, что голод был спровоцирован намеренно, чтобы заставить местное население отправиться на работу в Германию. Писатель Аркадий Любченко сначала был настроен прогермански, но летом 1942 года, к своему удивлению, обнаружил, что голод в Киеве «граничит с безразличием... и преступлением».

Осенью 1942 года в Киеве (и в остальном рейхскомиссариате) только и разговоров было, что о голоде и принудительной депортации. Нартова и СД в сентябре-октябре зафиксировали реплики, которые звучали в очередях и других общественных местах, такие как:

«Сначала евреев кончили, а над нами издеваются целый год, уничтожают ежедневно десятками, губят медленной смертью», «Нам суждено умереть от голода, чтобы освободить место для немцев», «Лучше восстать, чем медленно умирать от голода».

А между тем малым детям голод представлялся в виде костлявого, пожелтевшего, страшного старика с клюкой и мешком, который забирал куда-то людей.

Возмущение вызвало зрелище немецких мужчин и женщин, которым жилось значительно лучше. Однажды в октябре 1942 года в магазин на углу Фундуклеевской и Нестеровской улиц, который работал только для немцев, подъехала большая фура с белыми булками.

Любченко описал этот случай в дневнике:

«Запах бьет на всю улицу. Прохожие останавливаются, останавливаюсь и я. Нас все больше. Уже большая толпа. Можно подумать, что здесь произошло какое-то особое событие: кого-то арестовали, кто-то дерется, несчастный случай... Нет! Это огромная толпа жадно пьет запах свежего белого хлеба, голодная истощенная толпа. Она стоит молча. Она смотрит мрачно. Немцы носят хлеб и поглядывают на толпу подозрительно, немного смятенно, как воры. А толпа все растет и угрюмо молчит. И за этой молчаливостью клокочет глубокий гнев и злость. И тут друг друга понимают без слов. И кажется ежеминутно — бросятся, расхватают этот хлеб, сокрушат повозку, разгромят магазин».

1 апреля 1942 года, когда первая голодная зима была уже далеко позади, в Киеве официально насчитывалось около 352 000 жителей. В середине 1943 года — более чем за четыре месяца до конца немецкой оккупации — в городе официально жили 295 600 людей. Голодная смерть была не единственной причиной такой быстрой депопуляции: свою роль сыграли и депортации в Германию, и расстрелы. Однако политика голода была важным фактором, ведь она в значительной степени соответствовала размышлениям Гитлера и Эриха Коха 1941 года об опустошении города.

Голод был искусственным, и его можно было избежать... И наконец все осознали, кто был настоящим злодеем. Поэтому политика голода не только привела к жертвам, но и усилила антигерманские настроения. Когда 5—6 ноября 1943 года Красная армия вытеснила Вермахт и нацистов из Киева, жители города имели все основания надеяться, что их жизнь от этого только улучшится...

Беркгоф Карел. Жнива розпачу. Життя і смерть в Україні під нацистською владою. Київ: Критика, 2011 г.
Материал был опубликован на сайте «Аргумент».
[Оригинал статьи, ч. 1, ч. 2]
Иллюстрации с сайта Рhotohistory.kiev.ua через пост в ЖЖ Glavholod.


По этой теме читайте также:

Имя
Email
Отзыв
 
Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Дружественный проект «Спільне»
Сборник трудов шаламовской конференции
Книга Терри Иглтона «Теория литературы. Введение»
 
 
Кто нужен «Скепсису»?