Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава 2. «Диспозиция № 1» и «Диспозиция № 2»

Таковы источники, на которых базируются выводы Н. Яковлева и В. И. Старцева. Все они, как видим, зарубежного происхождения. На это обстоятельство обратил внимание И. И. Минц. Однако В. И. Старцев не согласился с ним, возразив, что тот «неточно утверждает, что факты о существовании в России политического масонства в 1905—1917 гг. заимствованы нами главным образом из зарубежных публикаций. Он игнорировал извлеченные из советских архивов показания Н. В. Некрасова 20—30-х гг., воспроизведенные в книге Н. Н. Яковлева»[1]. Непонятно, почему В. И. Старцев ограничился только этим примером: Н. Яковлев использует и некоторые другие источники отечественного происхождения. И тем не менее И. И. Минц прав: именно охарактеризованные нами публикации служат основой, стержнем и вдохновляющим импульсом (не считая книги Каткова) как для Н. Яковлева, так и для В. И. Старцева. При этом необходимо сделать одну оговорку. Оба автора используют только те /68/ публикации, которые работают на их концепцию. Свидетельства, противоречащие ей, просто игнорируются, не говоря уже о том, что не делается ни малейшей попытки объяснить расхождения в указанных публикациях, выявить степень достоверности содержащихся в них сведений, одним словом, сделать то, что в исторической науке принято называть критикой источников, а без этого, конечно, ни одна гипотеза не может быть сколько-нибудь убедительно доказана.

Н. Яковлев берет масонского быка за рога с первой же страницы своей книги в введении, озаглавленном довольно интригующе: «Вводное замечание к уже написанному другими». Смысл этого «Замечания» состоит м том, что вес написанное другими о первой мировой войне и Февральской революции имеет один существенный пробел: в нем нет ни слова о масонах. А именно они, как оказалось, были подлинными руководителями русской буржуазии в указанные годы, а не буржуазные партии, вроде кадетской, как принято было считать до сих пор. И причина тому не историки, а эти самые масоны, которые тщательно хранили тайну своей деятельности и в эмиграции, и лишь с середины 1950-х гг. кое-что стало пробиваться наружу. Далее идет ссылка на известное нам место из воспоминаний Милюкова, где он пишет о спайке пресловутой четверки во Временном правительстве и сообщается о том потрясении, также нам известном, которое испытала Кускова (а за ней и Керенский), узнав об /69/ этих «сделанных походя» замечаниях. «Так, — восклицает автор, — в середине пятидесятых годов была приоткрыта завеса над деятельностью тайной масонской организации, у руководства которой к 1917 году стояли Н. В. Некрасов, Л. Ф. Керенский, М. И. Терещенко, А. И. Коновалов — ведущие деятели Временного правительства!»[2]

После этого идет рассказ о потасканном фате князе Бебутове и глупой охранке, давшей себя запросто провести хитроумному Милюкову, к которому мы еще вернемся.

Историю возникновения этой организации, ее цели и средства их достижения, принятые ею, Н. Яковлев изображает следующим образом. В сентябре 1915 г., после провала переговоров «Прогрессивного блока» с правительством, «те, кто считал себя руководителем русской буржуазии, решили создать тайную организацию». Они «преисполнились решимости пренебречь всеми партийными различиями» и создать организацию «но тину масонских лож», с тем чтобы «охватить высшую структуру Российской империи, особенно двор, бюрократию, технократию и армию». Все это нужно было для того, чтобы нейтрализовать или устранить монархию и осуществить «переход всей полноты власти в руки буржуазии в рамках диктатуры». Последняя же нужна была для того, чтобы не допустить революции, а если она все же /70/ вспыхнет, — потопить ее в крови. Это «была главная цель объединения политиков, формально принадлежавших к разным буржуазным партиям». Такова посылка, далее идут доказательства.

Доказательством номер один служит «Диспозиция № 1», которой автор придает ключевое значение. В начале сентября 1915 г., уверяет Н. Яковлев, «возник сверхзаконспирированный «Комитет народного спасения», который и издал 8 сентября указанную «диспозицию». В этом «таинственном документе», найденном в бумагах Гучкова, «формулировались цели этой новой организации». Об этом говорит содержание документа. В нем утверждалось, что Россия ведет две войны — «против упорного и искусного врага вовне и против не менее упорного и искусного врага внутри». Достижение победы над первым немыслимо без предварительной победы над вторым, под которым разумелась «правившая династия». Для победы над внутренним врагом надо оставить всякую мысль о «блоках и объединениях с элементами зыбкими и сомнительными» (слова документа) и немедленно назначить штаб верховного командования, основную ячейку которого составят князь Г. Е. Львов, А. И. Гучков и А. Ф. Керенский.

«Отцы — основатели организации», пишет далее автор, настаивали: борьба «должна вестись по установленным практикой правилам военной дисциплины и организации» (цитата из «диспозиции»), С самого начала, указывает Н. Яковлев, /71/ подчеркивался избранный, а не массовый характер организации. «Сия работа, — цитирует он, — не касается обыкновенных граждан, а исключительно лиц, участвовавших в государственной машине и общественной деятельности». В «диспозиции» в качестве пригодного метода признавался прежде всего «отказ войск» иметь какое-либо «общение» с лицами, подвергнутыми остракизму штабом верховного командования, удаленными от государственных и общественных функций. Хотя, естественно, в скобках замечает по этому поводу Н. Яковлев, «они продолжали занимать соответствующие посты в иерархической пирамиде империи!».

«Заговорщики считали, однако, совершенно обязательным, — подчеркивает Н. Яковлев, — чтобы не допускалось стачек, могущих «нанести ущерб государству», т. е. стремились предотвратить любое массовое движение против царизма. Иными словами, — делает он главный вывод, — речь шла о подготовке верхушечного дворцового переворота, но отнюдь не революции». Люди, которые его готовили, «не были столь наивны, чтобы вместе с масонским жаргоном, на котором написана «Диспозиция № 1», брать все у идейных предшественников». Фартуки, символика и прочее были отменены, допускались женщины, главным была глубокая тайна и клятва хранить ее. Организация состояла из лож по пять человек, «подчиненных в конечном счете «штабу верховного командования». Здесь, как видим, Н. Яковлев перешел от /72/ «диспозиции» к известному нам письму Кусковой, которое он далее и излагает[3].

Итак, в интерпретации Н. Яковлева, дело с «Диспозицией № 1», которую он называет «поразительной»[4], выглядит следующим образом: 1) она исходит от «сверхзаконспирированной» тайной организации, возникшей в начале сентября 1915 г.; 2) «отцы — основатели» этой организации считали, что она должна действовать как военная организация; 3) ядром ее будущего штаба является тройка — Львов, Гучков и Керенский, которым предписывалось этот штаб немедленно создать; 4) цель — дворцовый переворот; 5) организация в виде лож по пять человек, подчиненных штабу, но без масонской символики, за исключением клятвы о соблюдении тайны, однако сама «Дпспозиция № 1» написана «на масонском жаргоне».

Документ, который так поразил Н. Яковлева, был опубликован более 50 лет тому назад, и не где-нибудь за тридевять земель, а в широко известном советском архивном издании[5]. И ни один советский историк не обратил на него ни малейшего внимания, не придал ему никакого значения. Только белоэмигрантский историк С. П. Мельгунов за 45 лет до Н. Яковлева (о чем последний почему-то умалчивает) подверг «Диспозицию № 1» детальному анализу и пришел к выводу, что это достаточно серьезный /73/ документ масонского происхождения, с которым историк не может не считаться.

Но, к чести Мельгунова, который с первых же страниц своей книги предупредил читателя, «что в ней будет много предположений и догадок»[6], он отнесся к «диспозиции» гораздо осторожнее и выводы сделал куда более умеренные, чем Н. Яковлев. Приведя текст «диспозиции» почти целиком, Мельгунов задается вопросом: «Что это? Мистификация? Полицейское измышление? Плод досужей фантазии любителя измышлять проекты? Из трех предположений третье наиболее возможно». Здесь-то Мельгунову и следовало бы остановиться, чтобы не подвергать риску свою репутацию историка. И, судя по поставленным вопросам, он это понимал. Но... не удержался. Соблазн доказать, что масоны принимали активное участие в оппозиционном движении и подготовке дворцового заговора, пересилил осторожность и преодолел сомнения. «Надо, однако, признать, — пишет он далее, — что при всем своем своеобразии документ довольно отчетливо формулировал задачи, которые преследовала оппозиционная правительству политика. Быть может, у иного читателя такое предположение вызовет ироническую улыбку. Но ведь все масонство, в сущности, было «игрой» в аллегории и символы. Иносказательный язык и моральные сентенции — органическая часть масонского «просвещения». Любой /74/ масонский документ будет производить впечатление ходульной наивности. В чьем ином мозгу в 1915 г. могла создаться столь необычайная комбинация, которая соединила в одно кн. Львова, Гучкова и Керенского?»

Как видно из приведенного отрывка, Мельгунов, настаивая на масонском происхождении документа, чувствует себя неуверенно и не столько убеждает, сколько просит с ним согласиться. Дальше эта неубедительность становится еще более неубедительной. «Если предположить, — рассуждает он, — что Львов и Гучков принадлежали к масонству 15 г., имевшему карбонарские черты (под последними Мельгунов имеет в виду подготовку дворцового переворота.— А.А.), тайна могла бы до некоторой степени разъясниться». Такое предположение, на его взгляд, возможно, но никаких конкретных данных, подтверждающих эту гипотезу, нет. Масонство 1915 г. имело «левое» направление. Гучков же «числился» в рядах правых. Таким образом, Мельгунов прямо признает, что зачисление Гучкова и Львова в масоны не более как его предположение, не имеющее никаких конкретных доказательств. В отношении последнего он сделал следующее примечание: «То, что Львов долгое время во Временном правительстве поддерживал тройку (Керенский—Некрасов—Терещенко), скорее говорит в пользу масонских связей. Характерно, что в кадетской среде поддерживали Львова, числящегося скорее в правом крыле этой партии, где он /75/ был, в сущности, случайным гостем, именно левые, провинциальные кадеты, которые, главным образом, и улавливались в масонские ложи».

В другом месте будет показано, что по части подлинных взаимоотношений Львова с кадетами Мельгунов не имел реального представления. Дело обстояло совершенно иначе. Здесь же подчеркнем добросовестность автора: он запросил и Гучкова, и Керенского (Львова уже не было в живых) об их отношении к «Диспозиции № 1». Ответ, как и следовало ожидать, был отрицательный. «Надо ли говорить, — сообщает Мельгунов, — что А. И. Гучков и А. Ф. Керенский отрицают возможность указанной в документе политической комбинации. Керенский отмечает, что с Гучковым он не был знаком до революции, с Львовым он встретился впервые осенью 1916 г. Но я и не думаю, что документ этот мог исходить непосредственно от них». Последняя фраза — это уже капитуляция, фактический отказ от первоначального утверждения, что документ — дело рук масонов. Дальнейшее рассуждение на эту тему еще более подтверждает этот вывод. Допустим, хватается за последнюю соломинку Мельгунов, что «проект» «Комитета спасения» — продукт чьей-то творческой фантазии. Так или иначе, но к концу 1916 г. такой объединяющий конспиративный центр образовался. «Пятерка» действует довольно энергично и принимает активное участие во всех общественных начинаниях того времени: в «заговоре Гучкова» принимают участие /76/ Некрасов и Терещенко. Через последнего идут «нити», к Родзянко и к великосветским кругам. Некрасов «связывает» заговор с думскими сферами «и с партией, в которой он состоял и занимал видное положение». Он представлял в ней левое крыло, которое «тянуло» к трудовикам. «Некрасов связывал, таким образом, дворцовый переворот с социалистической частью демократической общественности. Близкие отношения Некрасова к Львову соединяли петербургские проекты с московскими затеями»[7].

Так или иначе обстояло дело, уже не имеет значения, потому что не имеет отношения к «Диспозиции № 1». В приведенном отрывке речь идет уже о совсем других вещах: о связях и взаимопроникновении различных групп помещичье-буржуазной «общественности», лихорадочно искавших выхода из сложившейся в результате засилья распутинщины и «темных сил» в управлении государством трагической ситуации. И в этих гаданиях много спорного и сомнительного, но, как мы помним, автор честно предупредил, что в его изложении будет много предположений и догадок.

Что же сказал Мельгунов о «Диспозиции № 1», как таковой? Очень немного: он допускает, что документ вышел из масонских кругов и что никто из указанной в нем троицы не был его автором. Ни о какой сверхсекретной организации у Мельгунова нет и речи — при всей его склонности к гаданиям /77/ такая мысль не могла ему прийти в голову, ибо несостоятельность ее была бы совершенно очевидна. История пресловутых «заговоров», которую Мельгунов хорошо изучил, воочию показала всю неспособность оппозиционной «общественности» к созданию сколько-нибудь серьезной и действительно хорошо законспирированной организации. Характерно, что Мельгунов сам не счел даже нужным проанализировать текст «Диспозиции № 1», предоставив судить о ней самому читателю.

Итак, что же это был за документ? Кто его автор и каково его подлинное содержание? Ответ на этот вопрос необходимо начать с одного очень важного разъяснения. Характер «Диспозиции № 1» таков, что адекватно передать его содержание и смысл при помощи пересказа и цитат нельзя: документ принадлежит к числу таких редчайших писаний, которые от такого обращения с ними не проигрывают, как это обычно бывает с «нормальными» источниками, а выигрывают. Выигрывают в логике, здравом смысле и т. д. Иными словами, становятся более значительными, чем есть на самом деле. Но когда они предстают перед читателем целиком, во всей своей первозданности, все становится на свои места. Не требуется даже особого комментария, чтобы понять, что это за документы. Поэтому мы вынуждены привести целиком «Диспозицию № 1».

«Диспозиция № 1» была опубликована неким Б. Кругляковым, который нашел ее, как он сообщает, среди бумаг /78/ А. И. Гучкова. Из его вводной статьи для нас представляют интерес лишь последние два абзаца. Приведя слова, принадлежащие якобы Гучкову (они взяты из документа, составленного департаментом полиции со ссылкой на известную документальную публикацию «Буржуазия накануне Февральской революции». 1927. С. 50), о том, что «нужно всем скорее объединиться и организоваться, и эта организация нужна не только для борьбы с врагом внешним, но еще больше для борьбы с врагом внутренним — той анархией, которая вызвана деятельностью настоящего правительства», публикатор далее резюмирует от своего имени: «Весьма характерно, что эта мысль, высказанная А. И. Гучковым на съезде земского и городского союзов, открывшемся 7 сентября 1915 г., почти в таких же выражениях повторяется и публикуемой «диспозицией» «Комитета народного спасения», которая датирована днем позже, т. е. 8 сентября». Таким образом, Б. Кругляков считает, что по своему содержанию и настроению «диспозиция» полностью находится в русле настроений земско-городской оппозиционной общественности и скорее всего, судя по дате, является прямым откликом на ее съезд.

Далее делается попытка объяснить цель «диспозиции», обусловленная ее загадочной подписью: «Комитет народного спасения». «Это совпадение, — считает публикатор, — по-видимому, не случайно, так как донесениями охранки подтверждается, что буржуазия, готовясь к будущей своей /79/ роли, организовывалась легально и конспиративно. В недрах «подполья» при активном, по-видимому, содействии Гучкова и был создан «Комитет народного спасения», диспозиция которого, найденная среди бумаг Гучкова... есть не что иное, как предварительная программа блока крупной и мелкой буржуазии, делившего задолго до падения самодержавия плоды грядущей Февральской революции»[8].

Все сказанное в этом отрывке — плод досужей фантазии Б. Круглякова, который, судя по всему, не имел серьезного представления ни о документах охранки, ни об организациях буржуазии, как крупной, так и мелкой.

Будучи хорошо знакомы с документами департамента полиции, фиксировавшего все, что только он мог (и не мог), по части деятельности помещичье-буржуазной оппозиции в годы войны как в Думе, так и в земско-городской среде, мы с полной ответственностью заявляем, что никаких секретных организаций буржуазии он не обнаружил, поскольку их просто не было в природе (за исключением масонской организации, о которой идет речь в настоящем очерке).

Созданный якобы в середине 1915 г. тайный блок крупной и мелкой буржуазии, рассчитанный на будущую революцию, также является домыслом публикатора.

Предположение Б. Круглякова о том, что в создании «диспозиции» принимал /80/ непосредственное участие Гучков, основано только на том, что она была найдена в его архиве. Между тем найденный им экземпляр уже сам по себе доказывает обратную версию о том, что к Гучкову этот документ попал случайно и не имел к нему никакого отношения. Дело в том, что он бракованный, в нем много ошибок, подчас радикально меняющих смысл и свидетельствующих не просто о небрежной, а о неграмотной перепечатке. Получается весьма странно: один из авторов «диспозиции» имеет в своем распоряжении совершенно неудовлетворительный текст[9]. В результате сам публикатор исправляет текст документа, причем не на основании другого экземпляра, которого у него не было, а по догадке. В нескольких случаях он исправил его правильно, в других ошибочно, но большую часть ошибок он просто не увидел и.не мог увидеть.

Но поскольку Н. Яковлев имел дело только с публикацией Красного архива, мы воспроизведем именно ее с теми исправлениями, которые сделал Б. Кругляков. Ошибки документа, действительные и мнимые, публикатор дал в подстрочных примечаниях, но мы удобства ради перенесем их в текст, заключив в круглые скобки. В квадратных же скобках будут нами даны исправления в соответствии с подлинником. /81/

Диспозиция № 1

Необходимо:

1) Признать, что война ведется на два фронта: против упорного и искусного врага во вне и [против] не менее упорного и искусного врага внутри.

2) Отделить определенно и открыто, людей понимающих и признающих (признававших) [признавших] наличность внутренней войны, столь же важной, как и внешняя, от людей, не понимающих или не желающих признать наличность двух войн.

3) Признать, что достигнуть полной победы над внешним врагом немыслимо без предварительной полной победы над врагом внутренним.

4) Признать, что полная победа внутри означает публичное и окончательное связующее [окончательно-связующее] преклонение всех без исключения лиц в империи перед утверждением: «русский народ есть единственный державный хозяин (хозяйственный) земли русской», с соответствующими [с соответственными] из сего практическими выводами, а именно: право хозяина иметь (имеет) свое мнение, открыто его высказывать и требовать беспрекословного подчинения его организованной воле.

5) Для успешности борьбы по внутреннему фронту отстаивать [отставить] идеи всяких блоков и объединений с элементами зыбкими и сомнительными, немедленно назначить штаб верховного командования из десяти лиц, предоставив сие основной ячейке: кн. Львов, А. И. Гучков и /82/ А. Ф. Керенский, и, отказавшись при выборе кандидата [от назначения] по признаку личного уважения и прошлых заслуг, а назначить [назначая] исключительно по признакам: а) ясности мышления, б) честности слова и в) твердости воли.

6) Признать, что организация борьбы за народные права должна вестись по установленным практикой правилам военной централизации и дисциплины, совместной с широкой инициативой отдельных частных начальников. Лозунг объединения и борьбы: возвращение в руки хозяина — русского народа в лице его организованного представительства — прав, узурпированных за время его несовершеннолетнего приказчика [несовершеннолетия его приказчиками].

7) Верховное командование организованное народом в борьбе за свои права принять на себя А. И. Гучкову, как объединяющему в себе доверие армии и Москвы, отныне не только сердца, но и волевого центра России.

8) Методы борьбы за права народа должны быть мирными, но твердыми и искусными. Памятуя, что лиц с именами, на которые с упованием взирают армия и народ, никто тронуть не посмеет, эти лица должны произносить [и производить] своевременно слова и действия, другим недоступные (недоступным). Коронованные народным доверием и надеждой, они должны принять [приять] на себя не только лавры венков, но и их тернии.

9) Мирная борьба разумеет, прежде всего, открытое и всенародное отделение /83/ козлищ (козлиц) от овец. Кто за народ, [тот] должен быть отделен и организован [съорганизован], дабы тверды и организованы были его кадры. Кто против народа, тот должен быть занесен в особый список с занесением его проступков и ответственности за задержку дела обновления России.

10) Сия работа, не касающаяся обыкновенных граждан, а исключительно лиц, участвовавших в государственной машине и общественной деятельности, дает возможность определить силы обоих лагерей и в зависимости от этого укажет и способы мирной борьбы.

11) Мирная борьба должна оперировать не методами забастовок, вредных для войны внешней [внешней войны] и для интересов населения и государства, а методом отказа войск, борцов [всех борцов] за народное дело, от какого бы то ни было общения с лицом, удаление которого от государственных и [или] общественных функций декретировано верховным командованием. В связи с этим все отрицательные [и положительные] поступки лиц у власти должны быть открыто и всенародно «записаны на книжку», с предупреждением, что по окончании войны будет дан [отдан] приказ «к расчету стройся», и никакое торжество (никакие торжества) по случаю мира и естественные утомленья (так в подлиннике) не (смогут — слово вставлено публикатором. — А.А.) сломать решимости [не сломят решимости], расчет этот произвести по заслугам перед народом и армией. Должно быть твердо /84/ установлено, что врагам народа в эту поворотную минуту амнистии не будет в течение 10 лет после заключения мира.

12) Признать, что внешним [важнейшим] фактором успеха или проигрыша внутренней войны представляется пресса и ее повышающее, — правдиво (правдимо)-патриотическое — или понижающее — лживо-пошлое — воздействие на массы. Посему: а) перестать сантиментальничать с прессой, руководители которой цинично набивают себе карманы, покупая свои доходы прислуживанием к врагам народа; б) подчинить прессу верховному командованию и требовать ее согласованных действий, несогласных же заставить молчать путем снятия с работы [работ] рабочего персонала и объявления бойкота неподчинившихся органов печати.

Пока не представляется желательным развивать далее сии основные решения. Сочувствующие приглашаются заявлять о том вышеуказанным лицам. Из числа этих заявлений будет видно, созрели ли обыватели до сознания неотложной необходимости по-военному организованной, не боящейся [не боявшейся] света армии для открытой мирной, но неослабной войны [неослабленной борьбы] за победу, порядок и права народа. В зависимости от развития событий на внутреннем фронте диспозиции подлежит переменам и дополнениям, о которых будет сообщено.

Комитет народного спасения.
Дана в Москве 8 сентября 1915 года.

/85/ Таков этот документ. Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, что перед нами типичный образец политической графомании. Самое удивительное то, что Мельгунов, считавшийся и сам себя считавшиий специалистом по масонству, увидел и нем иносказательный масонский язык и масонские моральные сентенции, хотя ни того, ни другого нет и в помине. Вот если бы он написал, что автор «диспозиции» — человек недостаточно интеллигентный, с неуклюжими оборотами и т. п., это бы более соответствовало действительности. Что же касается содержания и направленности «диспозиции», то необходимо учитывать время и условия, в которых она появилась.

«Диспозиция» была своеобразным отражением реакции помещичье-буржуазной цензовой «общественности» на бесцеремонный роспуск Думы правительством Горемыкина в ответ на образование в конце августа 1915 г. думского «Прогрессивного блока», потребовавшего в своей декларации «министерства общественного доверия» и настаивавшего на продолжении думской сессии. Образование блока означало переход к открытой оппозиции правительству не только либералов—кадетов, прогрессистов и «левых» октябристов, но и правых фракций — земцев-октябристов, фракции «центра» и «прогрессивных националистов», за исключением националистов-балашовцев и крайних правых. В результате вместо двух большинств, характерных для третьей и четвертой Думы, образовалось одно большинство, противостоящее правительственным верхам. /86/ Причина появления этого невозможного по прежним временам политического альянса была обусловлена весенне-летними поражениями царской армии, повлекшими за собой оставление огромных территорий, обнаружившейся полной неподготовленностью России к войне и другими хорошо известными причинами.

Вся тонкость ситуации, связанная с разгоном Думы 3 сентября 1915 г., состояла в том, что блокисты и земско-городская «общественность» по причинам, о которых здесь нет надобности говорить, были уверены, что царь пойдет на уступки и даст требуемое «правительство доверия». Говоря иначе, они не сомневались в своей победе. Разгон Думы поразил их, как гром, вверг в настоящий шок, и дело было не просто в поражении, а в полной беспомощности и растерянности «оппозиции» перед лицом совершившегося факта, незнании, как реагировать на разгон Думы, что делать дальше. Но главный, «конституционный», «мирный» рефлекс сработал мгновенно: никаких забастовок, «незаконных» и тем более революционных действий. Ко всем прочим доводам либералов, направленным против революционного разрешения стоявших перед страной задач, в годы войны прибавился еще один: во время переправы не перепрягают лошадей, т. е. революция во время войны грозит национальной катастрофой.

Естественно, что в кругах «оппозиции» и сочувствующей ей публики стал обсуждаться на все лады и везде, где только можно, вопрос о том, как ответить правительству и /87/ двору, какую тактику 6орьбы избрать в поставленных самим себе «мирных» рамках. В поиски ответа на этот вопрос включились политики, земцы, журналисты и т, д., в том числе и обыватели — графоманы. И автор «диспозиции» был одним из них.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что стержнем всей «диспозиции» является идея о мирных средствах борьбы. Об этом говорится достаточно определенно несколько раз («методы борьбы за права народа должны быть мирными» — пункт 8; «Мирная борьба разумеет прежде всего...» — пункт 9; «Мирная борьба должна оперировать не методами забастовок... а» и т. д.— пункт 11). Все содержание «диспозиции» сводится к выдаче конкретных рецептов по реализации этого основного тезиса.

Как и положено «диспозиции», первые ее пункты посвящены оценке обстановки и расстановке сил. Оценка сводится к признанию, что страна ведет не одну, а две войны — внешнюю и внутреннюю — и без выигрыша последней невозможно одержать военную победу. Тому, кто изучал внутриполитические события в годы первой мировой войны, хорошо известно, что формула двух войн была самым расхожим местом у помещичье-буржуазной оппозиции. Ее десятки и сотни раз склоняли во всех вариантах и сочетаниях думские кадетские златоусты и респектабельные земцы, весьма правый деятель член Государственного совета В. И. Гурко и не менее правый В. В. Шульгин. Эта формула в употреблении автора «диспозиции» означает только одно: он читал /88/ газеты с думскими отчетами и был знаком с постановлениями земского и городского съездов, с которыми был знаком любой интеллигентный или полуинтеллигентный обыватель.

Вторая идея о том, что только русский народ — «единственный державный хозяин», также взята автором «диспозиции» напрокат у думских и иных оппозиционеров. Дело в том, что правые обвиняли цензовую оппозицию, что она, встав на путь борьбы с верховной властью, т. е. с царем, стала фактически на путь государственной измены, так как именно царь, как гласят основные законы, является «державным хозяином» страны. Для либералов, помешанных на «законности», такое обвинение звучало достаточно серьезно. И, чтобы выйти из положения, кадетские и иные «конституционные» мудрецы выдвинули в противовес формулу о «державном хозяине» — народе. Суть ее сводилась к следующему рассуждению: да, царь, конечно, «державный хозяин», мы это признаем, но, когда речь идет о судьбе страны, о самом факте существования государства российского, т. е. когда приходится выбирать между царем и страной, здесь ситуация меняется и выбор делается в пользу страны.

Практические рецепты «диспозиции» очень скромны. Так, Н. Яковлев цитирует пятый пункт «диспозиции», который требует «отставить (а «не отстаивать», как в публикации) идеи всяких блоков и объединений с элементами зыбкими и сомнительными», но не задается вопросом, кого автор /89/ «диспозиции» разумеет под ним. Нет никаких сомнений, что «зыбкий и сомнительные» у него — это те, кто стоят правее «Прогрессивного блока», но левее ультраправых, для которых претензии блокистов кажутся слишком радикальными, и что мешает им его поддерживать. Такие элементы в Думе действительно были, и именно с ними «диспозиция» советует больше не иметь дела.

Что же касается рекомендации «немедленно» создать штаб из 10 лиц с поручением сделать это троице, состоящей из Гучкова, Львова и Керенского, то здесь графоманская сущность автора «диспозиции», его полная неосведомленность о действительной политической кухне в оппозиционных кругах, обывательский уровень его сочинительства выступают наиболее наглядно.

Начнем с мелочи: инициалы Гучкова и Керенского указаны, князя Львова — нет. Спрашивается, мыслимо ли это для первого директивного документа, за которым стоит, как считает Н. Яковлев, могущественная тайная организация? Почему «верховное командование организованным народом» «диспозиция» предлагает именно Гучкову, а не Львову? Ответ лежит на поверхности. Автор помнит, что Гучков в третьей Думе был председателем комиссии по государственной обороне, поставившей своей задачей возрождение военной мощи России, утерянной во время русско-японской войны. В этом качестве он завел обширные связи в военных и в /90/ военно-морских кругах, среди той части офицерства и генералитета, которые тоже стояли па позициях «обновления» и «возрождения» военного могущества страны. В обстановке войны задача привлечения на свою сторону армии, в лице ее командного состава прежде всего, с точки зрения думской и земско-городской оппозиции, была жизненно важной. Естественно, по мысли автора «диспозиции», что Гучков является самой подходящей фигурой для осуществления сближения армии и Думы в лице ее «Прогрессивного блока».

Несуразность всей идеи создания штаба бросается в глаза. Во-первых, почему надо назначать штаб, когда он уже имеется в лице самого «Комитета народного спасения»? Во-вторых, почему сразу ему не назначить требуемые им 10 лиц? И почему вообще десять, а не пятнадцать и не двадцать? А просто потому, что десять — круглое число. А то, что названы лишь три фамилии, говорит только о том, что сам автор «диспозиции» просто затруднялся назвать весь десяток, который составил бы этот пресловутый «штаб». Об авторской маниловщине и далекости от подлинной политики говорит и сделанный выбор фамилий. Тот, кто знаком с политическими взглядами, вкусами и характерами Гучкова и Львова, хорошо знает о несовместимости их друг с другом, не говоря уже об их общей несовместимости с Керенским.

Очень наглядно графоманство автора «диспозиции» обнаруживается, когда сопоставляешь требуемые им «военную /91/ централизацию и дисциплину» с конкретными мерами, которые он рекомендует организованному по-военному будущему штабу проводить в жизнь. Все они в конечном итоге сводятся к моральной, а не политической размежовке. Сам штаб рекомендуется сформировать но принципу личных качеств, а не политических взглядов. Пункт 9 предлагает отделим, овец от козлищ, т. е. порядочных людей от плохих.

Очень показателен в этом отношении пункт 11. Что собственно он предлагает? Очень простую вещь. Все причастные к власти люди, запятнавшие себя «отрицательными поступками», должны быть взяты на заметку, с тем чтобы объявить им, что после войны они будут подвергнуты моральному остракизму сроком на 10 лет (опять цифра 10). Точно так же обстоит дело и с прессой. Плохую прессу будущему штабу предлагается решительно осудить и бойкотировать. Здесь еще рекомендуется к непокорным применять такое оружие, как снятие с работы персонала (какого: типографских ли рабочих, самих журналистов, делающих газету, — неясно). Но что под этим разумеется конкретно, если иметь в виду, что «диспозиция» решительно не допускает забастовок, непонятно.

Отметим еще, что «диспозиция» составлена в Москве, о чем прямо указывается в документе. Москва названа в нем сердцем и волевым центром России. Следует иметь в виду, что фраза: «Москва — сердце русской оппозиции» — также одна из самых расхожих формул цензовой оппозиции, /92/ связанной с действительным процессом большего либерального полевения первопрестольной по сравнению с Петроградом, по причинам, о которых здесь нет надобности говорить.

Мы не сомневаемся, что все наши доводы, приведенные для доказательства графоманского происхождения «Диспозиции № 1», не убедят Н. Яковлева. В таком случае его оппоненты ответят ему «Диспозицией № 2».

Как мы помним, автор первой «диспозиции» в конце обещал, что «в зависимости от развития событий... диспозиция подлежит переменам и дополнениям, о которых будет сообщено». Это свое обещание он выполнил очень скоро — ровно через 10 дней (из чего еще раз следует, что он был явно неравнодушен к этому числу), разразившись «Диспозицией № 2», о существовании которой ни Мельгунов, ни Н. Яковлев ничего не знают. Эта вторая «диспозиция»— шедевр, ничуть не уступающий первой.

Диспозиция № 2

В ответ на резолюции московских съездов земств и городов последовало решение противника: съезды благодарить; депутации не принимать, парламента немедленно не созывать.

Таким образом, маски сдернуты. Все, даже наивнейшие Ковалевские, Милюковы, Челноковы и Шингаревы, должны наконец уразуметь, что они своей компромиссностью подставили русскую общественность под удар, которого следовало избежать. /93/

Противник действует смело и последовательно: имея всю страну и общественное мнение союзников против себя, он наносит общественности удар за ударом. Чем же отвечает на это русский общественность? Руководимая безвольными говорунами, она только ежится и грозит кулаком в кармане. Между тем ответные жесты должны быть сделаны немедленно, ибо без них наступление противника может постепенно повести к потере даже закрепленных с 1905 г. позиций. Кто не понимает этого, должен устраниться от руководящих ролей.

Посему надлежит:

1) А. И. Гучкову, А. Ф. Керенскому, П. П. Рябушинскому, В. И. Гурко, кн. Г. Е. Львову немедленно собраться в Москве и приступить к организации земского и городского съезда, созываемого частным порядком в Москве на 15 октября с. г.

2) Означенным пяти лицам выработать программу съезда и текст приглашения на оный, разослав его лицам, участие каковых желательно, и предоставив выбор делегатов частным совещаниям земских и городских гласных по всей империи.

3) Твердо установить, объявив об этом через- газеты, что съезд предполагается частный, никаких разрешений поэтому не испрашивать, переговоров с противником о нем не вести и инсценировать его под флагом чашки чая у П. П. Рябушинского.

4) Означенным пяти лицам во исполнение п. 5 нашей диспозиции № 1 просить А. И. Гучкова принять на себя /94/ командование «Армией спасения России» против врагов внутренних. Пополнить состав для сформирования штаба в 10 лиц (п. 5, дисп. № 1), указание коего Гучкову принимать к исполнению в случае наличности в его пользу трех четвертей голосов. Во всех остальных случаях Гучкову принимать решения под личную свою ответственность, а совету поддерживать его в исполнении оных всемерно и беспрекословно.

5) Означенным 5 лицам после того, как они выработают детали ответного жеста по адресу кабинета, безумно ведущего страну к внутреннему обострению, пригласить редакторов и издателей московских газет и установить контакт между тоном газет и намерениями штаба.

6) Ответный жест по адресу гг. Горемыкина п кн. Щербатова (по должности ответственного за возникновение проекта восстановления предварительной цензуры и пр.) мог бы заключаться в объявлении им публичного выговора и отрешения от права общения с уважающими себя общественными деятелями (общественный бойкот) наподобие тех мер, коими финляндцы столь успешно боролись с режимом ген. Бобри-кова.

7) Штабу следовало бы немедленно по своем сформировании приступить к изучению реальной обстановки театра внутренней борьбы и, блокируясь налево, определить последовательность мер воздействия на пробки, применение каковых мер не повредило бы интересам армии и общества, система личного, социального, /95/ экономического и психического воздействия на врагов народа: г. Горемыкина, кн. Щербатова, г. Самарина, г. Катенина и т. д.

8) Штабу следовало бы немедленно облечь лицо с достаточным юридическим и практическим омытом обязанностями «общественного прокурора» и, придан ему в помощь несколько помощником, приступить к составлению обвинительных актов против врагов народного дела, индивидуализируя и конкретизируя их ответственность. Работа написания этих актов должна идти в срочном порядке и быть немедленно опубликованной если не в стране, то за рубежом у союзников, контакт с которыми штаб должен установить немедленно путем отсылки делегатов в Лондон и Париж.

Комитет народного спасения.
Дана в Москве 18 сентября 1915 года[10].

Надо полагать, что, если бы Мельгунову была известна «Диспозиция № 2», не было бы того, что он написал о «Диспозиции № 1», потому что здесь уловить масонский дух не хватило бы уже никакой фантазии, не говоря о том, что «наивнейший» Ковалевский и Шингарев, которыми так недоволен автор «Диспозиции № 2», были масонами, о чем, конечно, он не имел ни малейшего представления.

Из второй «диспозиции» еще более, чем из первой, видно, что к масонству планирующему дворцовый переворот, по утверждению Н. Яковлева, она не имела решительно /96/ никакого отношения. Ее содержание сводится в основном к двум пунктам: 1) собрать осенью явочным порядком земский и городской съезд в ответ на роспуск Думы и отказ царя принять избранную на земско-городском съезде депутацию; 2) организовать моральное осуждение нескольких царских министров, в том числе министра внутренних дел князя Щербатова, и обер-прокурора синода Самарина. О необходимости явочного съезда говорили все и вся в оппозиционных кругах. Что же касается идеи о моральном остракизме негодного правительства, то она, как мы помним, была центральной и в «Диспозиции № 1».

Весь радикализм автора обеих «диспозиций» этим, по существу, и исчерпывался. Что же касается Щербатова, то он, по-видимому, не знал, что министр был за сотрудничество с «общественностью» и уговаривал царя принять депутацию. Так же обстояло дело и с Самариным. Несмотря на то что он был весьма правым дворянским деятелем (до своего назначения он был московским губернским предводителем дворянства, а с конца 1916 г. стал председателем Постоянного совета «объединенных дворян»), Самарин вошел в правительство летом 1915 г. на волне общественного возбуждения, приведшего к отставке четырех наиболее реакционных царских министров, заняв пост обер-прокурора синода вместо Саблера. У него была слава ярого противника Распутина, что полностью соответствовало действительности, и именно поэтому он оказался совершенно неприемлем /97/ для двора и вскоре получил отставку, с возмущением воспринятую «общественностью».

В «Диспозиции № 2» к инициативной тройке прибавлены еще дне фамилии: Рябушинского и Гурко. Почему помнилась первая — понятно: Рябушинcкий был одним из лидеров московских прогрессистов, одним из создателей и руководителей оппозиционной газеты «Утро России». Симпатия же его к весьма правому и прошлом деятелю, члену Государственного совета, а еще ранее товарищу министра внутренних дел, герою нашумевшей «лидвалиады»[11], объясняется, вероятно, тем, что Гурко в годы войны «полевел» и стал одним из активных деятелей «Прогрессивного блока».

Особо отчетливо графоманская сущность «Диспозиции № 2» выступает в пункте 4. Здесь вначале идет речь о какой-то совершенно мистической «армии народного спасения», а потом даются указания по поводу полномочий и пределов власти командующего Гучкова и еще не сформированного штаба (который тут уже называется «советом»), взаимно исключающие друг друга. С одной стороны, Гучков мог принимать решения, если их одобряет три четверти штаба (вопрос о том, как из 10 человек выделить три четверти, также представляет некоторую загадку, которой бы не было, если, скажем, была бы названа цифра 12), а с другой стороны, он уполномочивался /98/ принимать решения единолично под свою ответственность.

Подчеркнутые слова в пункте 7 — «блокируясь налево» — в общем контексте выглядят полной бессмыслицей, тем более что автор никак не объясняет, что он под этим имеет в виду.

Следует также подчеркнуть, что обе «диспозиции» найдены нами в фонде департамента полиции, в делах, относящихся отнюдь не к масонству (в частности, одно «дело» озаглавлено: «Сведения по 4 Государственной думе за 1914 г.»).

Очень скоро «диспозиции» стали известны департаменту полиции. Произошло это следующим образом. В начале ноября 1915 г. контрразведка 6-й армии произвела обыск у французского журналиста, корреспондента «Temps» Шарля Риве, заподозренного в шпионаже. При обыске у него и были обнаружены и изъяты «диспозиции». Поскольку подобного рода бумаги не входили в компетенцию военных властей, они были отправлены по принадлежности в департамент полиции. В сопроводительном письме от 6 ноября на имя директора департамента, подписанном начальником штаба 6-й армии, указывалось, что на вопрос о том, кто дал ему эти «диспозиции», журналист назвал А. Н. Брянчанинова.

Когда директор департамента полиции Белецкий ознакомился с их содержанием, у него загорелись глаза. Наконец-то представился необыкновенно счастливый случай уличить этих проклятых либералов, /99/ этих блокистов, а особенно Гучкова, которого императрица так жаждала повесить, в прямых связях с «революционером» Керенским и, более того, даже в совместном заговоре, направленном против правительства. Конечно, Белецкий был достаточно опытным полицейским волком, чтобы не отдавать себе отчета об истинном характере попавших в его руки документов. Но соблазн был слишком велик, и 14 ноября он письменно предложил своему шефу, министру внутренних дел А. Н. Хвостову, обе «диспозиции», как «обращающие на себя внимание», послать председателю Совета Министров И. Л. Горемыкину. Хвостов, конечно, согласился, и 27 ноября за его подписью было отправлено на имя премьера соответствующее письмо с указанием обстоятельств дела, к которому были приложены копии обеих «диспозиций»[12].

Обычно медлительный и равнодушный, Горемыкин, получив «диспозиции», пришел в такой же восторг, как и Белецкий. Уже 1 декабря за его подписью Хвостову было отправлено ответное письмо, в котором председатель Совета Министров спрашивал, какие дальнейшие меры предпринимаются департаментом полиции в связи с этими документами, т. е. было дано указание заняться «диспозициями» самым срочным образом. Однако Белецкому и Хвостову не надо было напоминать об этом, они и сами горели не меньшим нетерпением, чем /100/ престарелый глава правительства. Уже 11 ноября начальникам Петроградской и Московской охранки была послана бумага, требующая заняться «диспозициями» как можно скорее. Однако те молчали, и 24 декабря Хвостов предписал Белецкому срочно потребовать от них ускорения дела, что и было сделано.

В ответ начальник Петроградской охранки Глобачев прислал 4 января 1916 г. письмо, в котором говорилось: 31 декабря минувшего года он допросил Брянчанинова, «который показал, что он не помнит, от кого и при каких обстоятельствах он получил осенью 1915 года упомянутые циркуляры; в качестве одного из курьезов, распространявшихся в те времена, он дал их прочитать своему знакомому г. Риве. Никакого серьезного значения этим циркулярам он, Брянчанинов, не придавал и не придает».

К письму была приложена справка на Риве и Брянчанинова. Данные о шпионаже Риве, говорилось в ней, «по разработке совершенно не подтвердились», и в начале декабря ему было разрешено выехать за границу. О Брянчанинове говорилось, что он дворянин, гласный Петроградской городской думы, член комитета Российской экспортной палаты, издатель журнала «Новое звено» и редактор-издатель «Церковно-общественного вестника», устроитель платных лекций, имеет обширный круг знакомств[13]. От себя добавим, что Брянчанинов был также членом петроградского /101/ отдела «Центрального комитета прогрессистов», но об этом начальник охранки либо забыл, либо не счел нужным упомянуть.

Получив такой ответ, Белецкий и Хвостов поняли, что дело с «диспозициями» — пустой номер и его надо кончать. Так и было сделано. Показания Брянчанинова не оставляют никаких сомнений в том, что обе «диспозиции» — плод творчества графомана, который, согласно собственному представлению о политике, широко (разумеется, в меру своих возможностей) рассылал их не «обыкновенным гражданам», а «исключительно лицам, участвовавшим в государственной машине и общественной деятельности», как указывалось в «Диспозиции № 1». Недаром Брянчанинов назвал их циркулярами, имея в виду их размножение и рассылку в более или менее большом количестве экземпляров. В частности, «Диспозиция № 1», изъятая у Риве, представляла собой третий или четвертый экземпляр машинописной копии, отпечатанной на обеих сторонах листа писчей бумаги большого формата.

Надо полагать, что с этих «циркулярных» экземпляров снимались копии и другими лицами, забавлявшимися подобными «курьезами». Скорее всего, именно такая копия попала Гучкову, т. е. помимо самого автора «диспозиций». В противном случае он получил бы аутентичный оригиналу экземпляр, а кроме того, ему была бы послана и «Диспозиция № 2». Все это лишний раз доказывает, что обе «диспозиции» — дело рук графомана, и им не только /102/ Брянчанинов, но и все, кому они попадали в руки, не придавали никакого серьезного значения, относились к ним именно как к курьезам[14]./103/

Так обстоит дело с «поразительными» сверхсекретными директивами сверхсекретной организации, о которой пишет Н. Яковлев.


1. Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства. С. 123.

2. Яковлев И. И. 1 августа 1914. С. 5.

3. См.: Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 7—8.

4. См. там же. С. 9.

5. См.: Красный Архив. 1928. № 1 (26). С. 210—213

6. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. Париж, 1931, С. 8.

7. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С 191 — 192.

8. Красный архив. 1928. Т. 1 (28). С. 211—212.

9. К сожалению, нам не удалось его обнаружить в фонде Гучкова (Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР (далее: ЦГАОР СССР), ф. 555).

10. ЦГАОР СССР, ф. 102, 00, 1913, д. 307, л. Б, л. 54—55 об.

11. Имеется в виду покровительство В. И. Гурко купцу-аферисту Лидвалю. (Подробнее см.: Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. С.-Птб. Т. 15. С. 298.)

12. Центральный государственный исторический архив (ЦГИА СССР), ф. 1276, оп. IV, д. 167, л. 66— 71 об. (подчеркнуто нами.— А. А.).

13. ЦГАОР СССР, ф. 102, 00, 1925, д. 343, т 10, л. 76, 83, 99. 187—188, 306—306 об., 322.

14. Следует иметь в виду, что «диспозиция» отнюдь не исключительный в этом плане документ. Политически-прожекторская графомания была широко распространена. Обычно любители таких сочинений посылали свои творения депутатам Думы и «общественным деятелям» типа Брянчанинова. Некоторые из них уцелели в личных фондах. Вот один из таких документов, найденных автором в личном фонде Милюкова. Он называется «Проект о реформе политического квартета лидеров 4-й Государственной Дум-Думы. Вопросы, запросы, ответы—приветы». Уже из заголовка видно, что автор решил поупражняться в саркастическом ключе. Но это не значит, что он писал не всерьез. Совсем наоборот. Приведем некоторые пункты.

«п. 1. Депутаты должны сидеть в зале Государственной думе (так в тексте) по представительству от губерней (!), областей и городов, на именных креслах... и по алфавиту.

2. Учредить в Государственной думе две трибуны; «за и против». Допустить ораторам ученый диспут с трибун, по конкурсу за премии, по решению государственных вопросов первой важности.

3. За два дня до заседания раздавать депутатам печатанные (!) повестки для решения государственных вопросов и пропечатать на оных тексты основного закона на злобу дня, как камертон (!) для речи ораторов. Так, например ...»— и далее следуют примеры.

В числе прочего предлагалось уменьшить состав депутатов и заменить их «персоналом от каждого департамента всех министерств по одному человеку с правом голоса и доклада по поручению министров». «Депутатов, гласных (!), вице-депутатов и вице-гластных (!) избирать одновременно, на три или на 5 лет». Избранные «должны носить установленный трехцветный национальный знак как на груди, так и на головном уборе». «Депутаты за время пребывания своего в Государственной думе обязываются путешествовать за границу «инкогнито» для изучения международных законов и обычаев жизни народов». И т д. в том же духе. 17-й пункт был озаглавлен: «Девиз мудрости» — и гласил: «Бог злата — добро, бог булата — зло, бог мира и любви — раб, боги пьянства — ад дьявола».

Последний, 18-й пункт предлагал обложить всех граждан, имеющих право избирать и быть избранными в Думу и Государственный совет, а также в «гластные»: «гластных» — по 5 рублей, депутатов — по 25 рублей, выборщиков — по 3 рубля, для образования специального капитала «на расход премий и по выборам и поездку за границу». На этот раз автор не скрывал свое имя за каким-нибудь вымышленным комитетом, а прямо написал: «инициатор проекта Василий Иванович Кононов, отставной полковник войска Донского» — и поставил дату: 10 мая 1914 г., а также сообщил свой адрес.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
«Валерий Легасов: Высвечено Чернобылем. История Чернобыльской катастрофы в записях академика Легасова и современной интерпретации» (М.: АСТ, 2020)
Александр Воронский
«За живой и мёртвой водой»
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?