Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Глава 3. Масоны и дворцовый заговор

Как мы помним, свой рассказ о «Диспозиции № 1» Н. Яковлев закончил выводом о том, что речь шла о подготовке верхушечного государственного переворота, дополнив его глубокомысленными рассуждениями: люди, которые готовили переворот, не были так наивны, чтобы брать у масонов их допотопную символику, они отбросили все, кроме клятвы о тайне. В ложи по пять человек допускались женщины, а все ложи в конечном итоге подчинялись штабу верховного командования, который предписывала создать указанная «диспозиция». /104/

Число пять взято И. Яковлевым, как уже указывалось, у Кусковой. Спрашивается, почему же он безоговорочно принимает эту цифру на веру, тогда как все другие источники, включая и показания Н. В. Некрасова, приведенные Н. Яковлевым в конце книги, которым он придает такое же примерно значение, как «Диспозиции № 1», называют другие цифры? Раз налицо расхождение в источниках, историк обязан объяснить, почему в данном случае он отдает предпочтение этому свидетельству, а не другому. Ведь в конце концов не так важно, сколько членов было в ложах — пять или десять, хотя и это не пустяки, гораздо существеннее другая сторона дела — анализ источников, дающий право автору делать тот или иной вывод. Если же он подгоняет факты из разных источников под свою версию, руководствуясь исключительно субъективными представлениями, то его утверждениям нельзя верить.

Так же поступает Н. Яковлев и в отношении даты возникновения масонской организации. Он называет сентябрь 1915 г., а между тем все другие источники, которыми он оперирует, в том числе и письма Кусковой, называют другие, более ранние годы, начиная с 1906 г., т. е. задолго до того как возник «Прогрессивный блок», провал переговоров которого с правительством Н. Яковлев и считает причиной возникновения тайной организации масонов. И здесь перед нами акция чистого субъективизма в отношении источников.

Эту дату Н. Яковлев заимствовал у /105/ Мельгунова, не оговорив этого ни единым словом. Последний же по этому поводу писал следующее: «В 1915 г. явилась мысль о возрождении масонских организаций, инициатива исходила из Киева. И цель была чисто политическая. Под внешним масонским флагом хотели достигнуть того политического объединения, которое никогда не давалось русской общественности. Объединение должно было носить характер «левый». В сущности органического отношения к «уснувшему» масонству эта организация не имела, за исключением личных связей. Так, активную роль играл, между прочим, один из прежних масонов, член Думы Некрасов. В организацию, по моим сведениям, входили представители разных политических течений, до большевиков включительно.

О существовании этой организации я знаю уже потому, что меня туда звали. Среди звавших был покойный В. П. Обнинский. Н. И. Астров рассказывал, что звали и его, — переговоры вели Н. Н. Баженов, С. А. Балавинский и одно из ныне здравствующих лиц»[1].

В этом свидетельстве верно лишь одно: самого Мельгунова звали в масонство действительно в 1915 г. Все же остальное отнюдь не бесспорно. Некрасов, на которого ссылается Мельгунов, очень определенно называет другую дату — 1910 г. В этом году, показывал он, «русское масонство /106/ отделилось и прервало связи с заграницей, образовав свою организацию «Масонство народов России»[2]. Керенский, как мы помним, датой своего вступления в «нерегулярную» ложу назвал осень 1912 г. Никакого «уснувшего» масонства, как об этом пишет В. И. Старцев[3] и как будет показано дальше, вообще не было, да и сам Мельгунов невольно доказывает это, ссылаясь на имена Баженова и Балавинского, которые в первую очередь должны считаться «уснувшими», если считать эту версию действительно имевшей место. В. А. Оболенский свидетельствует, что он «три года подряд избирался одним из трех выборщиком Высшего совета»[4], чего не могло быть, если бы организация возникла в 1915 г.

Кстати говоря, Мельгунов утверждает, что масоны 1915 г. придерживались ритуала. «В масонстве 15 г., — писал он дальше, — много было наивного. Люди говорили о ритуале, не отдавая себе в нем отчета. Для многих таинственность была своего рода психологической игрой. Я решительно отказался вступить в масонскую организацию, так как для подлинного объединения мне казались ненужными и запоздалыми традиционная внешность...», уместная во Франции, но непригодная в России[5]. Это свидетельство Н. Яковлев опустил, /107/ поскольку оно не стыкуется с его концепцией и утверждением, взятым у Кусковой, и Керенского, о том, что ритуал был отменен. Почему же Н. Яковлев избрал именно пять и 1915 г.? Надо полагать потому, что пятерки выглядят конспиративнее и, следовательно, внушительнее, чем, скажем, десятки, а дата 1915 г. нужна ему для увязки масонской организации с дворцовым заговором. Заметим, однако, что идея о заговоре появляется годом позже, в 1915 г. ее еще не было. Кстати говоря, в интересах своей собственной концепции Н. Яковлев просто должен быть заинтересован в более ранней дате. Всякой организации, пусть она даже масонская, нужно время для того, чтобы стать сильной, разветвленной, хорошо организованной и влиятельной. Шесть—восемь лет за плечами — более или менее подходящий срок, чтобы добиться такого положения. А как можно поверить, что организация, только что возникшая, тут же обзавелась централизованным руководством, многочисленными периферийными организациями, проникла во все партийные и политические слои общества, захватила там ключевые позиции и немедленно приступила к осуществлению отнюдь не малой акции — государственного переворота, должного передать власть из рук одного класса другому? Почему такая простая мысль не пришла Н. Яковлеву в голову — непонятно.

На основании «Диспозиции № 1», цена которой нам теперь хорошо известна, и письма Кусковой к Вольскому автор делает /108/ поистине глобальные выводы. «Прервем пока интригующее путешествие в призрачный мир политических силуэтов минувшего, — пишет он. — Для наших целей достаточно указать, что руководители российской буржуазии отнюдь не были безобидными людьми, полагавшимися лишь на легальную партийную деятельность. Напротив, они были очень рукастыми, не только ворочавшими капиталами, но и изобретательными интриганами. В самом деле, разве был иной путь затянуть генерала или офицера императорской армии в тенета заговора, как предложение оказать услугу «братству», а не принимать участие в «большой политике». Психологически расчет был точен».

Даже если считать «диспозицию» подлинным масонским документом, исходившим от реально существовавшего «Комитета народного спасения», а письмо Кусковой стопроцентно адекватным истине, и то они не дают оснований для такого вывода. Какими капиталами, кстати, ворочала та же Кускова или Керенский? Доведем заодно до сведения читателя, что даже у Гучкова не было никакого капитала, которым он мог бы «ворочать». Почему не было иного пути «затянуть» офицера в «тенета заговора», кроме масонства? Князь Вяземский, которого Гучков втянул в свой заговор, не был масоном, генерал Крымов также. Известный «морской кружок» Рейнгартена также ничего не имел общего с масонством. А главное, повторяем, содержание обоих документов решительно не позволяет делать сколько-нибудь серьезные выводы. /109/

«В делах такого рода судить нужно по фактам», — пишет далее Н. Яковлев. Это очень хорошее заявление. Но вот что тут же следует за ним: «Масонская организация дала посвященным то, что не могла предложить ни одна из существовавших тогда буржуазных партий, — причастность к «великому делу». Вместо ложной риторики, пустой партийной трескотни — работа бок о бок с серьезными людьми. Работа «чистая», ибо не требовалось идти в массы, общаться с народом, которого российские буржуа в обличье масонов чурались и боялись не меньше, чем ненавистные им соперники у власти — царская камарилья».

За этой «ложной риторикой» (выражение Н. Яковлева) — ни одного факта и к тому же незнание действительного положения в «тогдашних буржуазных партиях», о которых Н. Яковлев судит так уверенно. Почему, скажем, кадетская партия не создавала у своих членов ощущения причастности к «великому делу»? Наоборот, такие люди, как Милюков, Шингарев, наконец, тот же Некрасов, которого автор считает весьма умным и талантливым человеком, и многие другие, в том числе и знаменитый наш ученый академик В. И. Вернадский, искренне верили в то, что они служат своей стране, а что может быть более великого, чем интересы страны? И как вообще может существовать партия, если она не верит в то, что служит большому делу? Почему, наконец, кадеты Шингарев, Некрасов, Оболенский, все члены своего ЦК, только став масонами (и оставаясь при этом кадетами), стали /110/ «серьезными людьми»? Приходится только удивляться и разводить руками.

Дальше то же самое. «Методы работы масонов — постепенное замещение царской бюрократии своими людьми на ключевых позициях сначала в военной экономике через «добровольные организации», Союз земств и городов (Земгор), — сулили планомерный переход власти в руки буржуазии». «Верность масонской ложе в глазах посвященных была неизмеримо выше партийной дисциплины любой партии. И когда пришло время создавать Временное правительство, его формирование нельзя объяснить иначе как возможным предначертанием той организации»[6].

Мы попытаемся объяснить это иначе. Замена масонами царских бюрократов своими людьми и роль Земгора — это всего-навсего очередное проявление «ложной риторики», ничего общего с действительностью не имеющей. Что же касается утверждения, что верность ложе была «неизмеримо выше» верности партии, то масонские документы, в которых идет об этом речь, говорят о прямо противоположном тому, в чем нас уверяет Н. Яковлев.

Оставшуюся часть введения автор посвящает ответу на вопрос: «Почему роль масонов в действиях российской буржуазии оставалась вне поля зрения?»[7] Для этой цели он привлекает показания двух директоров департамента полиции в годы войны — /111/ Е. К. Климовича и С. П. Белецкого. Но, как и рассказ о князе Бебутове, мы их пока оставим, с тем чтобы вернуться к ним позже, в иной связи.

После такого введения естественно было ожидать, что все дальнейшее изложение будет представлять собой конкретное, шаг за шагом, документальное подтверждение тех выводов — посылок о масонах, о которых пишет Н. Яковлев на первых страницах своей книги. Но оказалось совсем не так — две трети книги (165 страниц из 237), идущие вслед за введением, посвящены самым разным сюжетам, в которых ведущей темой является рассказ о пораженческих акциях русской буржуазии.

О масонах в книге снова заходит речь в связи с рассказом о тайном совещании на квартире С. Н. Прокоповича и Е. Д. Кусковой, имевшем место 6 апреля 1916 г. В совещании участвовали представители кадетов, октябристов, меньшевиков и эсеров, и целью его было составить список будущего правительства; это и было сделано. В основном «был воспроизведен список, опубликованный в августе 1915 г.» (автор имеет в виду список, опубликованный в газете П. П. Рябушинского «Утро России» 13 августа.— А. А.). Изменения свелись к замене Родзянко Львовым и трех «либеральных» царских министров. Планировалось правительство, «поголовно» состоящее из кадетов и октябристов, что «поддержали меньшевики и эсеры, сидевшие на сборище». Последним фактом Милюков был очень удивлен, равно и тем, что в правительство «сборище» /112/ наметило и Терещенко. Но тем не менее последний в 1917 г. стал министром.

Кабинет, определенный на совещании 6 апреля, и встал у власти после Февральской революции, с той лишь разницей, что был пополнен Керенским и Чхеидзе. «Что же объединяло этих людей, принадлежавших к разным партиям? — ставит Н. Яковлев главный вопрос. Ответ гласил: «Высокомерный Милюков не разглядел и не понял, что перед ним были руководители масонской организации. Они собрали это совещание и наметили кандидатуры почти поголовно из своей среды». Но чтобы прийти к власти, надо было свалить Штюрмера, и «Милюкову, не посвященному в масонские тайны, выпала роль застрельщика новой вспышки кампании против режима»[8], т. е. выпала роль слепого орудия в руках масонов.

Высокомерный, но глупый Милюков ничего «не разглядел и не понял». Напрашиваются вопросы: каким образом сумел разглядеть и понять это Н. Яковлев, и какими источниками при этом он пользовался?

Рассказ о совещании 6 апреля у Кусковой и Прокоповича автор целиком взял у Мельгунова, но изложил весьма своеобразно. Вот как выглядит этот рассказ у Мельгунова. В своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Милюков сообщил, что состав первого Временного правительства был результатом предварительного сговора между представителями Земского и Городского союзов, /113/ Военно-промышленного комитета (ВПК) и «Прогрессивного блока», на котором, по словам кадетского лидера, «и было намечено то правительство, которое явилось в результате переворота 27 февраля». «Утверждение это, — пишет далее уже от своего имени Мельгунов, — стало почти общим местом. На это указывал Голицын, писала послевоенная литература. Утверждала то же самое и не раз Кускова».

В связи с этим Мельгунов обратился к ней с запросом и получил следующий ответ: «6 апреля 1916 г. (кажется, так) должен был состояться в Петербурге съезд к.-д. партии». А накануне, 5-го, в 8 часов утра ей позвонил X. («пропускаю некоторые имена по просьбе автора») с просьбой разрешить ему немедленно приехать. Приехав, заявил, что надо немедленно созвать собрание из «всех» партий и на нем наметить список Временного правительства, который он, X., отвезет на съезд и там, «на секретных заседаниях», его обсудят. В два часа по телефону Кускова это собрание организовала. Из эсдеков были такие-то (пропуск). Кооператоры. С Юга приехал Л. И. Лутугин. И, к удивлению хозяйки квартиры, как сама она сообщила, стали обсуждать с самым серьезным видом состав будущего кабинета. Председателем Совета Министров был намечен князь Львов, министром иностранных дел — Милюков (некоторые настаивали на кандидатуре Трубецкого), военным — Гучков, юстиции— Маклаков или Набоков, земледелия — Шингарев, просвещения — Герасимов /114/ или Мануйлов, торговли и промышленности — «не помню», не то Коновалов, не то Третьяков.

«Долго завязли» на министерстве внутренних дел, решили, что надо кого-нибудь из земцев — на него сможет работать весь аппарат земства. Прокопович спохватился, что забыли про министра труда. Поскольку правительство составлялось в рамках октябристы — кадеты, а из их среды такого министра назначать негоже — «избрали» беспартийного Лутугина, и он этот пост «принял». Государственным секретарем наметили Кокошкина. С этим X., по-видимому, и уехал, потому что далее Кускова сообщала: «Приехавший со съезда сообщил нам, что и там были намечены те же имена (подчеркнуто нами. — А. А.). Вариация была лишь в том, что на каждый пост намечали не одно, а два, иногда три имени... Предполагалось, конечно, что и это министерство будет намечено революционным путем. Но воображение не шло все-таки дальше к.-д. и октябристов». Таковы показания Кусковой. Далее идет комментарий Мельгунова. В свидетельстве Кусковой, писал он, «много неточностей», в частности, в апреле кадетского съезда не было (он был в феврале. — А. А.). «Но это имеет второстепенное значение», поскольку совершенно очевидно, что обсуждался «возможный состав будущего ответственного министерства, и, надо думать, что собрание происходило в срок значительно более ранний, чем это представляется Кусковой... В 1916 г. Для /115/ составления подобного списка будущих министров не требовалось большого напряжения мысли, так как он ходил (с некоторыми вариациями) по рукам». И далее Мельгунов ссылается на список, опубликованный газетой «Утро России» 13 августа 1915 г. «Состав министерства доверия, — продолжал он, — обсуждали в разные времена и в разных кругах». Но левые круги, кроме посетителей квартиры Кусковой, этим не занимались.

«Главной лабораторией (где составлялись списки «министерства доверия». — А. А.) была кадетская среда, более тесно связанная с земским, городским и торгово-промышленным кругами. Н. И. Астров, в свою очередь, вспоминает, как собравшиеся на квартире кн. Долгорукова с карандашом в руках назначали «министерство доверия». И не только там, но и в бюро партии к.-д., в Союзе городов и т. д. На запросы автора видный кадет, член кадетского ЦК Астров сообщил: «Не то чтобы составлялись списки будущего правительства, но неоднократно перебирались имена, назывались разные комбинации имен. Словом, тут работала общественная мысль; в результате этой работы слагалось общественное мнение. Получилось любопытное явление. Повсюду назывались одни и те же имена. Оказалось нечто вроде референдума».

К какому же конечному выводу пришел Мельгунов, приведя рассказы Кусковой и Астрова? «Никакого временного правительства ни в 16 г., ни в 17 г. /116/ перед революцией не было выбрано, — решительно заявляет он. — Предусмотрительные общественные деятели, — критически замечает он, — оказались совершенно неподготовленными к событиям, которые наступили в марте... Когда при общей растерянности в кабинете Врем[енного] исп[олнительного] комитета 1 марта стали намечаться будущие министры, естественно было взяться за списки, ходившие уже по рукам...» В результате «старый список пополнился людьми, которых выдвигал момент». К таким случайным людям Милюков отнес Некрасова и Терещенко, считая, что они попали в министры в силу своей «особой близости к конспиративным кружкам, готовившим революцию» (цитата из «Истории» Милюкова. — А. А.). В отношении Некрасова, комментирует эту цитату Мельгунов, Милюков неправ — он фигурировал в списках. В отношении же Терещенко прав. «Но здесь действовали другие флюиды», — добавлял он, имея в виду, конечно, масонов[9].

К вопросу о том, как был сформирован первый состав Временного правительства, мы еще вернемся. Пока лишь отметим, что Мельгунов был абсолютно прав, утверждая, что никакого Временного правительства заблаговременно, до революции, образовано не было. Его не создали ни кадетско-прогрессистско-октябристские оппозиционеры, ни

«Прогрессивный блок», ни земско-городская «общественность», ни, /117/ наконец, масоны. Все они по части политической инфантильности стоили друг друга. А сейчас нам снова придется вернуться к Н. Яковлеву.

Пункт первый «диспозиции» уже самого Н. Яковлева гласит, что кабинет, «определенный» на совещании у супругов Прокоповича и Кусковой 6 апреля, «пополненный» лишь Керенским и Чхеидзе, встал у власти после Февральской революции. Для начала отметим, что Чхеидзе никогда не был министром Временного правительства. Он не входил ни в его первый состав, ни в последующие. Во-вторых, первый состав реального правительства и спроектированного 6 апреля отнюдь не идентичны, хотя большинство фамилий, естественно, совпадают, поскольку без конца тасовалась одна и та же колода карт (Кускова, как мы помним, сообщила Мельгунову, что и кадеты выработали аналогичный список): в составе Временного правительства, ставшего у власти, не было ни Маклакова, ни Набокова, ни тем более Лутугина, не говоря уже о Герасимове, Трубецком и Третьякове. И в-третьих, в кабинете, спроектированном 6 апреля, не было... Терещенко! Масоны, собравшиеся у Кусковой, забыли начисто не кого-нибудь, а одного из своих лидеров.

То, что там собралось масонское руководство, утверждаем не мы. Этот второй тезис Н. Яковлева так же несостоятелен, как и первый. Максимум, что можно утверждать, это то, что на собрании 6 апреля наверняка присутствовали три масона — /118/ сами супруги и Лутугин, которого Кускова в известном нам письме объявила своим близким соратником по масонству. Больше ни одной фамилии в рассказе Кусковой не фигурирует, и Яковлев, естественно, не может знать, был ли масоном X., затеявший весь этот сыр-бор, и являлись ли таковыми приглашенные социал-демократы. Так же он не мог заявлять, что на собрании были эсеры, поскольку Кускова говорит только о социал-демократах и кооператорах. Все, что Н. Яковлев мог себе позволить, оставаясь в пределах науки, — это предположить, что среди собравшихся были и другие масоны.

Третий тезис Н. Яковлева сводится к тому, что масоны, собравшиеся у Кусковой, водили глупого Милюкова за нос, составив втайне от него масонский кабинет, а его сделав слепым орудием своего замысла. Но из рассказа Кусковой видно, что дело обстояло как раз наоборот: по инициативе именно кадетов, собравшихся на свой съезд (которого, правда, не было), приехал X., чтобы узнать у «левых» (кто под ними разумелся, это еще надо устанавливать), какое правительство они бы хотели иметь. Последние выполнили их просьбу, а те в свою очередь сообщили им, что у обеих высоких договаривающихся сторон списки оказались в принципе одинаковые: состав проектировавшегося правительства у «левых» и у кадетов оказался одинаковым в партийно-политическом отношении — кадетско-октябристским, что признает и сам Н. Яковлев. А Кускова, в свою очередь, признала, что у них, у /119/ «левых», «воображение не шло» дальше к.-д. и октябристов. На большее у главарей масонов не хватало ни решимости, ни воображения! Иначе говоря, решительные, знающие, куда вести и как вести свою армию, масоны были такие же жалкие филистеры, как и вожди цензовой «оппозиции». И не удивительно, поскольку они сами принадлежали к ней и совершенно не помышляли выходить за ее рамки.

Читаем дальше. И примерно через полтора десятка страниц знакомимся с новой авторской версией. На этот раз масонские козни направлены не против кого-нибудь, а против... буржуазии, т. е. против того класса, чью авторитарную диктатуру, согласно заявлению Н. Яковлева, они стремились установить, свергнув царя. «Остается добавить немногое, — пишет Н. Яковлев, после того как он перед этим подробно изложил доклад начальника Главного артиллерийского управления военному министру от 2 ноября 1916 г., — имя генерала А. А. Маниковского всегда открывало список военных, входивших в масонскую организацию. Изложенное, надо полагать, в той или иной мере отразило взгляды российского масонства на экономическое развитие страны»[10].

Читателю ничего не надо полагать в данном случае: это очередная натяжка, решительно ни на чем не основанная. Ни Маниковский не был масоном, для такого утверждения нет решительно никаких доказательств, ни тем более не существовало /120/ какого-то списка масонов-военных, который открывался бы фамилией генерала (Керенский, как мы помним, утверждал, что вообще никаких списков не велось). Но что действительно было верно — это то, что Маниковский принадлежал к числу весьма правых генералов (императрица одно время думала даже сделать его военным министром). Он действительно не терпел буржуазию, которая бессовестно наживалась на войне, тем более ее идейных вождей — кадетов в первую очередь. Доклад, который излагает Н. Яковлев, и представлял собой проект избавления военной промышленности от хищников — промышленников, которые и дело делают плохо, и казну грабят беспощадно.

Иными словами, Маниковский выступает здесь полностью в унисон с царизмом, как таковым. Несколько странная позиция для масона, да еще входящего в некий зловещий для «верхов» список. К этому добавим, что критика Маниковским своекорыстия буржуазии по своей политической направленности совершенно совпадала с аналогичной критикой Маркова-2 и других ультраправых.

Чувствуя это, Н. Яковлев после цитированного нами отрывка пытается выйти из Трудного положения следующим рассуждением: на смену старой власти, доживавшей Последние месяцы, «как видно из доклада, Шли люди решительные, конечно, не чета дряблой массе русской буржуазии. Но они не оценили той массы, которую двигал примитивный инстинкт обогащения. Последний /121/ оказался сильнее, чем сложные планы, имевшие в виду конечное благо буржуазии и во имя его требовавшие немедленных жертв»[11]. Вожди буржуазии против самой буржуазии. Такое в истории бывает. Так было частью и в России; например, кадеты и буржуазная масса, чьи интересы они выражали, не находили до Февральской революции общего языка по многим позициям, в том числе и по вопросу о вакханалии хищнической наживы промышленников, торговцев и спекулянтов за счет народа и армии. Но разница, и весьма существенная, здесь состояла в том, что кадеты были действительными представителями и выразителями интересов русской империалистической буржуазии, а царский генерал Маниковский был представителем и выразителем интересов царского режима, был сторонником не ущемленной всякими там «народными представительствами» царской власти.

В конце книги Н. Яковлев возвращается к своей центральной идее, которую он обозначил во введении: главной ставкой масонов был дворцовый заговор. Им принадлежит этот замысел, они же его собирались осуществить. Таким образом, вырисовывается и сквозной композиционный элемент задуманного труда — масоны и заговор, масоны и сверхконспирация. Но, увы, финал не оправдал надежд. Если вначале у читателя была надежда: впереди еще вся книга, то конец книги явил нам и конец надежд. Камнем преткновения для Н. Яковлева /122/ стали здесь, выражаясь его словами, «громадные достижения советской историографии»[12] в число которых входит и разработка вопроса о так называемом «заговоре буржуазии», т. е. о том самом дворцовом заговоре, который автором выдается за масонский.

Наиболее обстоятельно исследовали вопрос об этом заговоре В. С. Дякин[13] и особенно Е. Д. Черменский[14]. Они сказали о нем новое слово, доказали несостоятельность имевшей широкое хождение в нашей литературе концепции «двух заговоров», показали мизерность сделанного по части «заговора буржуазии» Гучковым и прочими незадачливыми заговорщиками и, что является главным в данном случае, не нашли ни малейших масонских следов в нем, хотя, конечно, были прекрасно осведомлены о его масонской интерпретации Мельгуновым, прочитав его книгу задолго до того, как Н. Яковлев стал интересоваться русским масонством. Яковлев же и на этот раз поступает точно так, как поступал на протяжении всей книги: то, что противоречит его концепции, как бы исчезает из природы, перестает существовать. Перестали, конечно, существовать и указанные нами работы. Остается, следовательно, только Мельгунов, но и здесь мы имеем дело не с ним, а с вольной интерпретацией его слов и дел. /123/

«Хотя многое точно установить невозможно, — пишет автор, — главное ясно — в последние недели самодержавия на него (заговор. — А. А.) сделали ставку масоны. По их линии, несомненно, были объединены оба заговора — гучковский и львовский. Образовались конспиративные комитеты». «Сам Гучков, — продолжает автор, — впоследствии признавал, что он подыскивал нужную для переворота воинскую часть, работая в составе «комитета трех» с Некрасовым и Терещенко. Они предложили ему как создать этот комитет, так и войти в него». Параллельно с этим комитетом существовали и другие. Так, Астров рассказывал, что Некрасов упорно, но безуспешно вербовал его стать пятым членом «пятерки», в которой уже состояли Керенский, Терещенко, Коновалов и сам Некрасов[15].

Так излагается версия Мельгунова. У самого Мельгунова она выглядит несколько иначе. На первый взгляд, писал Мельгунов, два центральных проекта заговора — львовский и гучковский — развивались независимо. Но на самом деле связь была, и «преимущественно по масонской линии»[16]. Ни одного доказательства в пользу этого утверждения Мельгунов не приводит. Оно абсолютно голословно и представляет одно из многих «предположений и догадок», о которых он предупреждал в начале своей книги. Вместо доказательства или в /124/ качестве такового он на многих страницах ведет рассказ о возрождении масонства в России в начале XX в. и, лишь доведя его до 1915—1916 гг., сообщает нам о «пятерке», о которой пишет Н. Яковлев, вне всякой связи с заговорами Гучкова и Львова.

Главным доказательством существования «пятерки» у Мельгунова являются рассказы Астрова, которые кое-что «разъясняют». Войти в «пятерку» звал Астрова «в интимной беседе» Некрасов осенью 1916 г. Он сказал, что в нее входят, помимо него самого, еще Керенский, Терещенко и Коновалов. Астров отказался, и пятым членом стал И. Н. Ефремов. Из всей этой «пятерки», заключает Мельгунов, только Коновалов «мог быть не масоном, но логически приходится заключать, что он принадлежал к составу масонского «ордена» 1915 г.». Таким образом, продолжает он, «наличность «пятерки» как будто бы можно считать установленной. Мысль о конспиративном центре возникла, по-видимому, еще в 15 г. ...». В доказательство идет ссылка, а затем подробный рассказ о... «Диспозиция № 1»[17].

Смысл этого неожиданного перехода от «пятерки» к «диспозиции» может быть только один: автор допускает, что между «Комитетом народного спасения» и «пятеркой» есть какая-то преемственная связь, а возможно, это одна и та же организация. /125/ Сказать это прямо Мельгунов все же не решается, но и одного такого допущения достаточно, чтобы понять, зная теперь о том, что такое на самом деле была знаменитая «Диспозиция № 1», с какой осторожностью надо относиться ко всем его масонским умозаключениям. Его основной способ доказательств, как это он и сам невольно признает, не столько фактический, сколько логический. Кстати, его логическое доказательство возможного масонства Коновалова свидетельствует о том, что его сведения о масонах были очень неполны и отрывочны; Коновалов, как мы теперь знаем, был действительно масоном, и притом активным, а Мельгунову этот факт известен не был.

Но, если Мельгунов все-таки проявляет какую-то осторожность, прибегает к недомолвкам и предположениям, то Н. Яковлев сомнений не испытывает: по его мнению, оба заговора, гучковский и львовский, «несомненно», были объединены масонами в лице пресловутой «пятерки». При этом его утверждение, что Гучков позже признал, что, подыскивая для переворота воинскую часть, делал это в составе «комитета трех» (с Некрасовым и Терещенко, которые и предложили ему создать и войти в этот комитет), не подтверждается. Подобных заявлений Гучков никогда не делал.

Все дальнейшие доказательства Мельгунова о связи заговоров Гучкова и Львова через масонов выглядят очень своеобразно. Он приводит примеры политической активности Некрасова и Коновалова, /126/ совершенно не связанной с заговорами, и делает отсюда еще один «логический» вывод: раз они были радикально настроены и проявили энергичную деятельность, значит, принимали участие и в заговорщической деятельности[18]. Некрасов и Терещенко действительно суетились и носились с идеей заговора, тому есть свидетельства. Но нет ни одного доказательства, что они что-то сделали конкретное в этом отношении, и уж совсем нет никаких данных, что они были координаторами Гучкова и Львова, тем более что «заговор» последнего вообще очень сомнителен, скорее всего, это еще один миф, которых было так много в то бурное время.

Нельзя отнести к числу научных и дальнейшие доказательства Н. Яковлева. Так, в частности, он приводит рассказ Шульгина о том, что к нему в январе 1917 г. пришел некто Н. и начал «зондировать» по части того, «о чем воробьи чирикали за кофе в каждой гостиной, т. е. о дворцовом перевороте». Шульгин отказался, и Некрасов на этом отбыл. Он не назвал имени Зондирующего, но «то, — добавляет Н. Яковлев от себя, — был, конечно, Некрасов»[19]. Этот рассказ взят Н. Яковлевым из известной книги Шульгина «Дни», в которой тот действительно ведет речь о Некрасове. Рассказ этот широко использован в литературе до Н. Яковлева в качестве одного из /127/ доказательств, что идея дворцового заговора овладела чуть ли не всей оппозиционной «общественностью» в конце 1916 — начале 1917 г. Именно к этому и сводится смысл этой сценки, описанной так живо Шульгиным. Но делать на основании этого рассказа вывод, что Некрасов явился к Шульгину для переговоров в качестве полномочного представителя объединенной заговорщической фирмы Гучков—Львов, ни один серьезный исследователь, конечно, не будет, потому что Шульгин не дает для этого никаких оснований. Все, что можно сказать по этому поводу, — это то, что Некрасов приходил для зондажа. А приходил ли он только по собственной инициативе, или за ним стоял еще кто-нибудь, можно только предполагать, не более.

Наше предположение сводится к тому, что ни Гучков, ни Львов к этому визиту никакого отношения не имели и о нем не знали. Во-первых, потому что, как мы уже писали выше, никакого объединенного заговора Гучков—Львов вообще не существовало. Во-вторых, ни Гучков, ни Львов не были масонами. Тот, кто всерьез изучал политическую биографию Гучкова, его чисто столыпинское мировоззрение, глубокую неприязнь к кадетам, понимает, что он не только не был масоном, но и не мог им быть. Наоборот, он мог быть только ярым антимасоном, ничуть не уступая здесь любому черносотенцу. Для него даже князь Львов был неприемлем, а Некрасов, левый кадет, был для Гучкова в лучшем случае persona non grata. Это отлично /128/ понимал и Мельгунов, современник Гучкова, поэтому он и не говорит ни слова в своей книге о той или иной причастности Гучкова к масонству.

Точно так же не был и не мог быть по своим убеждениям масоном и князь Львов. Это очень хорошо доказывает книга Тихона Полнера о князе Львове, ближайшим сотрудником и другом которого он был. В ней Львов предстает глубоко религиозным человеком, всерьез думавшим об удалении, во имя спасения души, в Тихонову пустынь, т. е. был по своим глубинным чувствам и настроениям антизападником, так сказать мистически-русским. Масонство же было явлением чисто западным, и уже этого одного было достаточно, чтобы для Львова масонство стало абсолютно неприемлемым. Как мы помним, Аронсон в своей книге вынужден был признать, что его утверждение о том, что Львов был масоном, вызвало протест, в котором говорилось, что тот не мог быть таковым именно по своим нравственно-религиозным убеждениям. Аронсон поступил с этим опровержением так, как не позволил бы себе это сделать ни один серьезный, заботящийся о своем добром имени автор: он не ответил на него ни словом. И нетрудно понять почему: у него не было никаких контраргументов.

Вот еще один аргумент Н. Яковлева. «Те, кто входил в масонскую организацию, — пишет он, — горой стали за дворцовый переворот. Они двигали заговор только в этом направлении. Меньшевики Н. С. Чхеидзе, А. И. Чхенкели, /129/ М. И. Скобелев, а также А. Ф. Керенский, все масоны, одобрили этот образ действия и ради его успеха делали все, зависевшее от них, чтобы парализовать развитие массового движения в стране»[20]. Помимо неубедительности (у Н. Яковлева нет и не может быть, поскольку их нет в природе, ни одного факта, говорящего о том, что перечисленные им лица были хоть в какой-то степени причастны к заговору), мы обнаруживаем еще и неправомерное смешение двух разных вещей — дворцового заговора и массового движения. Совершенно очевидно, что можно быть противником массового движения и не иметь ни малейшего отношения к заговорщицким планам о дворцовом перевороте. Так оно в действительности и было.

Все перечисленные Н. Яковлевым деятели, как показывают факты, боялись и не хотели революции. Чхеидзе, о чем далее пишет Н. Яковлев, действительно просил тифлисского городского голову Хатисова передать тамошним меньшевикам — Жордания и пр.— его наказ удерживать рабочих от выступлений. Керенский, как свидетельствует В. Б. Станкевич (это место из его воспоминаний, которое цитирует Н. Яковлев, также широко используется в нашей литературе, в том числе и автором этих строк), действительно отрицательно относился к возможному народному выступлению[21]. Но это говорит только об одном: и перечисленные меньшевики, и /130/ Керенский превратились на Деле в левый фланг думского «Прогрессивного блока» и так же, как и блокисты, считали крайне опасной и нежелательной революцию во время войны. Об участии в заговоре по масонской линии приведенные факты никоим образом не говорят.

Свой последний аргумент Н. Яковлев вновь связывает с именем Маниковского. Приведя слова Шульгина из тех же «Дней» о том, что «перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, у нас (земцев, блокистов и т. д. — А. А.) кружилась голова и немело сердце», Н. Яковлев далее замечает: «Вероятно, так представлялось дело непосвященным (т. е. тому же Шульгину и тем же блокистам и земцам. — А. А.), но бок о бок с ними были те, кто знал, — российские масоны. Они отделывались общими фразами на многолюдных сборищах и неукоснительно хранили тайну своих планов. Нет сомнения, что только они в правящей верхушке России выступали сплоченной ячейкой, имея достаточно четко проработанный замысел». И далее утверждается, что масоны планировали переход власти в руки буржуазии в форме военной диктатуры, «или, если угодно, хунты, естественно не связанной никакими законами». Кого же планировали масоны поставить во главе хунты? — ставит Н. Яковлев главный вопрос и отвечает: Маниковского. В доказательство он цитирует Мельгунова, который писал: «Вспомним, что Хатисов должен был указать на сочувствие заговору ген. Маниковского», и /131/ приводит cвидетельство Шидловского о том, что 27 февраля 1917 г. в частном заседании Думы не кто иной, как Некрасов, предложил установить военную диктатуру во главе с популярным генералом, каковым, по его мнению, был Маниковский[22].

Слова о правящей верхушке России подчеркнуты нами: в них особый смысл. Причислить масонов Некрасова, Чхеидзе, Керенского и им подобных к правящей верхушке страны смог только Н. Яковлев. Даже сам Маниковский не принадлежал к «правящей верхушке», ибо не оказывал на политику двора и «верхов» ни малейшего влияния. Что же касается очередной комбинации из имен Маниковского, Хатисова и Некрасова, то здесь перед нами, увы, сочинительство.

Миссия Хатисова имела место летом 1916 г., т. е. не просто задолго до 27 февраля 1917 г., а в совершенно иной политической ситуации. А главное, о чем Яковлев не может не знать, раз он читал Мельгунова, в задачу этой миссии входило пригласить к участию в заговоре великого князя Николая Николаевича, с тем чтобы ему, в случае успеха, передать власть и тем самым сохранить не только монархию, но и династию Романовых. Если такова была истинная цель масонов, то что общего она имеет с передачей власти из рук царизма в руки хунты? И как вообще можно объединить эти два взаимоисключающих начала: новый самодержавный или /132/ полусамодержавный царь и хунта — форма власти, обычно возникающая на базе свержения законного правительства?

Что же касается свидетельства Шидловского, то это всего-навсего еще один пример полной растерянности оппозиционных масонов и немасонов — Некрасова и Милюкова, Керенского и того же Шидловского и иже с ними перед лицом народной революции, сметавшей царизм и угрожавшей тем же в ходе своего дальнейшего развития, как они все это достаточно хорошо понимали, всем этим горе-спасителям России. Каждый предлагал свои проекты спасения монархии, остановки революции на рубеже «ответственного министерства», которые тут же отметались как совершенно неосуществимые и запоздавшие. К числу таких прожектов, не проживших и часа, надо отнести и предложение Некрасова, политический вес и роль которого в оппозиционной думской и земской среде, не говоря уже о масонской, Н. Яковлев непомерно преувеличивает. Каждый хватался за свою соломинку — вот все, к чему в конечном итоге свелась вся грозная как для царизма, так и для революции в изображении Н. Яковлева деятельность русских масонов.


1. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 185—186.

2. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 230.

3. См.: Старцев В. И. Революция и власть. М., 1978. С. 205.

4. Slavic Review. 1968. V. XXVII. N 4. P. 606.

5. См.: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 186.

6. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 9—10.

7. Там же. С. 10.

8. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 184—185.

9. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 169—178.

10. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 198.

11. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 198.

12. См.: Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 19.

13. См.: Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны, 1914—1917. Л., 1967. С. 298—310.

14. См.: Черменский Е. Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976. С. 238— 248.

15. См.: Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 218—219.

16. См.: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 180.

17. См.: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 188 (подчеркнуто нами. — А. А.).

18. См.: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту: заговоры перед революцией 1917 года. С. 192—195.

19. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 219.

20. Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 219.

21. См. там же. С. 219—220.

22. См.: Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. С. 222.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Александр Воронский
За живой и мёртвой водой
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?