Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Предыдущая | Содержание | Следующая

Сущность культуры

Спор о культуре не завершен. Можно ли счесть его бесполезным? Нет. Получены важные «промежуточные результаты». Прежде всего такой промежуточный результат – так сказать, минимизация числа подходов к определению категории культуры. Эмпирическая классификация становится возможной именно с этой поры. В самом общем виде основаниями классификации служат или могут служить: мера обобщенности, дисциплинарная отнесенность, степень психологичности, социологичности и/или антропологичности и т.д. Но пользу таких процедур и у нас, и на Западе справедливо подвергают сомнению, что имеет следствием среди прочего также и своего рода «инфляцию» понятия культуры[1]. Характерен обычный, массовидный взгляд на культуру: «В состав культуры входит множество социальных ожиданий, передаваемых людьми из поколения в поколение в процессе научения... Общество делится с личностью своим культурным наследием и модифицирует ее реакцию в процессе приспособления к групповой модели»[2]. Необязательность, нестрогость таких характеристик, отсутствие у них какой бы то ни было объясняющей силы выводят их за рамки науки – в сферу обыденных представлений. В таком ключе выдержана большая часть рассуждений о культуре, претендующих на достойное место в теории культуры. На этом примере легко убедиться в том, что /83/ Фейерабендова стратегия пролиферации, действенная до поры до времени, все-таки ограничена пределами первого познавательного этапа (см. гл. 2 упомянутой моей монографии).

Несмотря на то, что понятие «культура» – основополагающее для теории культуры, определить его не просто. Дело в том, что от этого определения слишком многое зависит не только в культурологии, но и далеко за пределами этой области. У понятия «культура» долгая история. А уж история слова «культура» изучена до обсосанности, а между тем в ней все еще остаются непонятые моменты – в силу все той же методологической закономерности, согласно которой лишь теоретический взгляд придает осмысленный вид истории[3]. Хорошо известно, что слово «культура» восходит к латинскому cultio – возделывание, обработка, как и слово «культ», происходящее из того же источника. Этимологически в латыни более древним источником слова «культура» считается глагол colere в первоначальном значении «возделывать», «обрабатывать» и лишь в позднейшем – «почитать», «поклоняться».

Уже в античности (точнее, в Древнем Риме) слово приобрело широкое хождение, сохранив, разумеется, как и все понятия на первом этапе становления науки, свой метафорический оттенок. Цицерон говорил о необходимости культуры души, считая таковой философию («Cultura ... animi philosophia est...»). В этой метафорике содержится огромный смысл: во-первых, все последующие смыслы соответствующих понятий находятся здесь в свернутом виде – как во всякой метафоре[4]; во-вторых, для современного /84/ читателя именно в этой метафоре – источник последующего появления того, что получило название философии культуры.

Понятие «культура» в самом прямом (и наиболее близком первоначальному материальному) смысле означает развитие или результат развития некоторых духовных или телесных способностей при помощи соответствующих упражнений. В более общем и ординарном смысле – это черта личности, возникшая вследствие обучения, воспитания в области вкуса, здравого смысла и критичности суждений; культурой нередко называют и просто воспитанность. В этом смысле часто говорят также об общей культуре. Реже используют слово «культура» в качестве синонима слова цивилизация. У слова «культура» в этом употреблении всегда позитивный смысл, но термин – это глубоко симптоматичный факт языка! – всегда предполагает дополнение (resp., определение): культура труда, отдыха, духовная, политическая культура и т.д. Таким образом слово используется все шире, начиная с конца XVII века, сделавшись к XVIII веку более или менее обычным в массовом словоупотреблении; в литературе им стал широко пользоваться современник и друг Мирабо, Мармонтеля, Вольтера, ученик и оппонент Ларошфуко – маркиз де Вовенарг (и опять характерная деталь – Л. Вовенарг-моралист возлагает все свои надежды на постепенное эволюционное изменение нравов, на культивирование, «окультуривание». У противопоставления культуры революции, как видно, долгая история). Но даже значительно позднее, в конце XVIII века Форсиа д’Юрбан считал необходимым пояснение: «Это слово культура, по-видимому, означает в этой и следующей моей мысли состояние духа, облагороженного просвещением»[5]. Наряду со словом «культура» (die Kultur) в немецкоязычной традиции широко используются слова die Bildung (воспитание, образование с процессуальным смыслом), die Aufklarung (просвещение, иногда в значении die Kulturkampf – «борьба за культуру», сиречь тоже «окультуривание»).

Именно на почве немецкого Просвещения категории «культура» суждено было сыграть важную теоретическую роль. Вопреки распространенному /85/ предрассудку, не философы, а представители конкретных гуманитарных дисциплин поставили вопрос о культуре как относительно самостоятельном социальном феномене; философы в дальнейшем попытались лишь осмыслить его, включив в состав своих теоретических систем. Все они в согласии с общими установками просвещенческого сознания понимали под культурой, как мы помним, то, что человек привносит как в окружающую среду, так и в развитие своего естественного состояния и посредством чего он достигает своего собственного усовершенствования. Я уже упоминал эти ныне незаслуженно забытые[6] имена: правовед барон Самуэль фон Пуфендорф в своем трактате «De jure naturae et gentium libri octo» (1672, второе изд. 1681) и филолог Иоганн-Кристоф Аделунг в работе «Versuch einer Geschichte der Kultur des menschlichen Geschlechts» понимали под культурой именно такую просвещенность, тогда как Гердер, в самом начале своих «Идей к философии истории человечества» поставивший все вопросы философии культуры[7], связывал культуру с человечностью – гуманностью, мыслимой как высшая цель Творца. Вместе с тем, коль скоро речь зашла о Гердере, стоило бы напомнить тот факт, что великому немецкому просветителю в высшей степени были присущи мощные инсайты в сторону подлинного историзма и ничуть не менее тонкой, чем гегелевская диалектики. Гердер-просветитель, например, высказывает воистину просвещенный в высоком смысле этого слова взгляд на то, что по самой сути должно было бы противостоять просветительству – на мистику:

«И мистика сослужила свою службу – она отвлекала души от пустых церемоний, приучала их к самоуглублению и давала им духовную пищу. Одиноких людей, отнятых у мира, тоскующих, мистика утешала картинами /86/ иных миров, она даже развивала чувства, будучи своего рода духовным романом. Мистика предшествовала метафизике сердца, подобно тому, как схоластика уже трудилась ради разума – мистика и схоластика сохраняли равновесие. К счастью, почти уже прошли времена, когда опиум этот был – и не мог не быть – лекарством»[8].

Это, между прочим, ближайший источник Марксова образа в афоризме «религия – опиум народа». Неплохо бы об этом не забывать: почти все так называемые «высказывания классиков», вошедшие в лингвократическую (не лого-, а именно лингво-: очень важно здесь ценой греко-латинской вульгарной гибридизации поточнее передать смысл) идеологически-властную афористику, подлежат, так сказать, обратному включению в исторический контекст. Главное средство догматизации текстов – изъятие их из исторического контекста, отнесение их к tempora aeterna – «этернализация» слова. Перед культурологически ориентированной герменевтикой стоит новая по своей качественной определенности задача – не простая десакрализация текстов, а новое транскультурное их понимание – переосмысление через пирамиду культурных смыслов.

Еще одно уместное замечание: воспринимая ближайший смысл Гердерова образа – опиум – лекарство, Маркс всецело стоит на почве просветительства, которое, по сути, им же преодолено всюду – но не здесь – в области, которая стоит еще всецело перед задачами, так и не выполненными просветителями. И потому теоретическое (Канто-гегелевское) и практическое (собственно марксистское) снятие просветительства здесь для Маркса (и для нас) еще не произошло.

Учителем Гердера и в этой – «культурологической» – области был Кант, но в данном случае учитель оставался на голову выше своего ученика, хотя в отличие от Гердера никогда систематически представить историю культуры, по-видимому, не собирался. Для Канта культура – «приобретение разумным существом способности ставить любые цели вообще (значит, в его /87/ свободе»[9]. В этом качестве культура – последняя цель, «которую мы можем приписать природе в отношении человеческого рода»[10].

Понятие «культура», таким образом, исподволь занимало место в философской рефлексии, входило в концептуальные ряды, составлявшие каркас важнейших философских систем. В дальнейшем сложился ряд оригинальных подходов к проблеме культуры, из которых заслуживают особого упоминания символическая концепция культуры Э. Кассирера и С. Лангер, а также ценностный подход к культуре на базе других школ неокантианства. Г. Рюккерт, Н. Данилевский, К. Леонтьев, О. Шпенглер создали ряд конкретных теорий культурно-исторических типов и локальных цивилизаций. Философия культуры крупнейшего этнолога Б. Малиновского построена на основе созданной им теории потребностей.

Эту линию в дальнейшем продолжили представители культурной антропологии (Э. Тейлор, Ф. Боас, А. Кребер). Большой вклад в современную теорию культуры внесли семиотические исследования и лингвистика вообще, занимающая особое место в гуманитарном познании XX века: в мире, где скомпрометированы все системы ценностей, особенно активно ведется поиск хоть каких-нибудь твердых оснований, безусловных ориентиров. К числу таких ориентиров часто относят именно язык с его всеобщей значимостью и сравнительно высокой независимостью от тех или иных идеологий, да и вообще социальных систем. Заманчиво поэтому пытаться строить теорию культуры на такой основе: ведь культура становится тогда общим знаменателем, опосредующим звеном научной объективности и гуманистической субъективности. Если добавить к этому проблему человеческого равенства, которая получает теоретическое обоснование в идее равноценности культур (культурного релятивизма), связанной генетически с теорией лингвистической относительности – станет ясно, почему многие представители западной философии в наши дни склонны /88/ отождествлять философию и теорию культуры и относить свои теоретические идеи к области философии культуры. Этот факт нашел подтверждение в солидной культурологической тематике последних философских конгрессов, съездов, симпозиумов на Западе.

Перед западными мыслителями наших дней стоит проблема взаимосоотнесения этих подходов: какая же это философия культуры, если сама культура понимается как область семиотики (семиотическая теория культуры)? Из этого затруднения часто пытаются выйти, постулируя некоторую двучленную типологию культурологического знания: культурология тогда делится на философию культуры и семиотику культуры. Это, однако, не избавляет от необходимости выяснить их соотношение – и если это занятие не понимается как бесплодное формальное классификаторство во имя раздела «культурологического имущества», здесь есть над чем подумать всерьез, тем более, что нерешенность таких проблем – питательная почва для скептицизма относительно культурологии вообще: не секрет ведь, что традиционная система образования ряда стран не знает культурологической специализации, что закономерно порождает сомнения в необходимости такой научной дисциплины. Так и получается, что, например, «франкофонным» культурологам систематически приходится обращаться к доказательствам своего права на существование, предъявляя научному сообществу и научным административным инстанциям (соответственно, распорядителям кредитов) вид на жительство.

При всем том, однако, в истории различных культурологических концепций в наши-то дни уже можно проследить определенную логику, в общих чертах обозначенную самой сменой теоретических ориентаций, намеченных выше. Здесь убедительно демонстрирует себя переход от субстанциональных построений («культура – совокупность материальных и духовных продуктов человеческой деятельности»)[11] к ценностным и /89/ психологически-личностным культурологическим построениям, далее к реляционным взглядам («культура – совокупность отношений между людьми») и далее – к деятельностным концепциям («культура – та или иная сторона специфически человеческой деятельности»), и затем, наконец, – к креативистским концепциям («культура – творческая деятельность человека и общества»). При этом особняком стоят и не особенно претендуют на общекультурологическое содержание всякого рода психологические (например, «личностные»: культура – «личностное измерение» человеческой истории) и семиотические теории культуры: все они заранее отвлекаются от содержательной стороны человеческой истории и не ставят вообще вопрос о содержательном соотношении категорий «общество», «история», «культура». Особняком стоит и вопрос о механизмах развития культуры в разного рода концепциях локальных цивилизаций – ведь сколько ни будь цивилизаций, вопрос об источниках изменений культуры и ее сущности с помощью такой плюрализации не снимается.

Повторю важную в методологическом отношешш мысль: косвенным, но мощным доказательством неслучайного характера эволюции концепций служит своего рода зеркальное подобие карикатурной картины «смены парадигм» в советской культурологической литературе своему образцу – западной культурологии. Пикантность этой картине придают именно одинаковые ходы мысли, осуществлявшиеся вне зависимости от исходных (задолго до этого появившихся) западных образцов в силу явного отсутствия у большинства бывших советских исследователей подозрений о самом существовании этих образцов.

Если считать доказанной неслучайность этой эволюции, то такое общеэмпирическое обобщение, добытое из рефлексивного анализа продуктов мыслительной деятельности, становится зачатком теории, а это теоретическое положение можно превратить в методологический принцип. /90/ И коль скоро этот принцип будет увязан с общеметодологическими принципами (minimum minimorum – не будет противоречить им) – тогда открываются возможности получить методологическое основание для построения общей теории культуры, ибо необходимый характер теоретического движения указывает на наличие у него неявной общей основы, которую в дальнейшем и предстоит искать. Общеметодологическое соображение о необходимости поисков общей основы в конкретном анализе становится ариадниной нитью поиска теоретических инвариантов внутри эволюционного процесса смены теоретических ориентаций в познании и трактовке культурных феноменов.

Эта, вообще говоря, отнюдь не простая сама по себе процедура поисков инвариантов – инварианты в трактовке культуры только что доставили немало хлопот в спорах о культуре – становится тем более сложной, если учитывать, что такой поиск методологически необходимо сочетать с диктуемой диалектикой истины необходимостью отыскания в каждой из теоретических концепций своей «крупицы истины» и последующим встраиванием этого фрагмента в рамки общей картины культурологического знания.

Препятствием для построения теории культуры, как мы только что видели, снова и снова оказывается предположение о наличии единственного существенного признака, отличающего человека от животного – культуры. Просто диву даешься, как долго культурологам удавалось не замечать, казалось бы, очевидные вещи – то, что ссылка на культуру как программу поведения человека ничего не объясняет: непонятное явление объясняется непонятным словом. С классической ясностью чеканя формулу за формулой, эту мысль проводит Ю.И. Семенов:

«Нельзя ограничиться объявлением культуры основой, программой поведения человека. Необходимо ответить на вопрос, что лежит в основе этой программы, почему в данном обществе существуют именно такие, а не иные нормы, культурные ценности... Иными словами, нужно найти объективную основу той части /91/ культуры, той части общественного сознания, которая определяет человеческое поведение, выступает как его программа»[12].

Своего рода гносеологическое отчаяние прозрачно просматривается за всеми попытками феноменально определить культуру, дать ее описательные или метафорические характеристики. Между тем лишь тогда задача определения культуры получит шансы на решение, если четко будет осознана необходимость доводить осмысление культуры до постановки вопроса о ее сущности[13]. Ведь тезис о двоякой детерминированности социума обязывает к тому, чтобы была прояснена механика этой детерминации.

Роковым для построения и даже для выяснения самой возможности построения теории культуры и прояснения гносеологического статуса такой теории является вопрос о соотношении теории культуры и материалистического понимания истории. По правде говоря, попытка построения любой социальной теории, не учитывающая так или иначе позитивных достижений марксистской теории, в наши дни отбрасывает всякое концептуальное построение в этой области на докоперниковский уровень (см. выше мое учение о трех этапах становления науки).

Столь значимую роль вопрос о соотношении материалистического понимания истории и теоретических осмыслений культуры играет именно потому, что, как я показал выше, рассмотрение культуры в качестве особого, самостоятельного общественного явления неизбежно ставит исследователя в ложную позицию. Заблуждение проистекает здесь из неявного убеждения, что сущность культуры можно определить без обращения к другим социальным явлениям, а не путем установления места культуры в системе социальных отношений и – главное – источника столь неоспоримо мощного ее воздействия на все стороны человеческого бытия. /92/

Еще одно заблуждение такого рода, на которое следует обратить особое внимание именно потому, что на сей раз речь идет о марксоидном положении: культура – это духовное производство. Не говоря уже о сомнительности теоретического статуса этого понятия, оставшегося у Маркса не разработанным, а в трудах современных парамарксистов приобретшего прямо-таки вопиюще антимарксистский характер, – отождествление культуры и духовного производства ровным счетом ничего не дает для культурологии, теории культуры. Ведь в этом случае налицо неприкрытое нарушение логики научного познания – удвоение номенклатуры понятий: если два термина имеют в науке одинаковое значение, то одно из них лишается права на существование. Можно спорить о том, насколько правомерно считать законными требования логики научного познания, коль скоро притязания этой последней на статус полноправной научной дисциплины далеки от очевидности. Но нельзя не видеть, что если и есть какие-то обоснованные, проверенные временем и практикой научных исследований требования в этой области, то данное терминологическое требование – как раз одно из них.

Гносеологический и эпистемологический анализ понятия истины призван был подготовить почву для культурологической рефлексии, для выяснения в свете эпистемологии основных структурных единиц культурологического знания. Описанные ранее тупики культурологической мысли – следствие неприятия по принципиальным соображениям именно материалистического понимания истории в качестве базиса для построения общей теории культуры. Если же сознательно оставаться на позициях материалистического понимания истории, следует исходить из того многократно здесь упоминавшегося положения, что любое социальное явление надлежит трактовать как процесс и притом процесс двоякодетерминированный: с одной стороны – общественным бытием, всей совокупностью производственных отношений (первичная детерминация); с другой стороны – всей совокупностью общественных идей, отношений (resp. настроений, чувств, переживаний), социальных институтов, устойчиво передаваемых из поколения в поколение, существующих в обществе на протяжении его истории, то есть всей массой социально значимого опыта (вторичная /93/ детерминация)[14]. Эта вторичная детерминация и представляет собой культурную детерминацию. Понятно поэтому, что полагаемое в основание теории понятие «социально значимый опыт» сразу лишает понятие «культура», так сказать, строгой автономности: культура превращается тогда в совокупность проявлений относительной самостоятельности общественного сознания и построенных на его основе общественных связей и институтов по отношению к общественному бытию. В содержательном плане культура – это структура и условия осуществления того или иного вида деятельности, то есть социально значимый опыт деятельности, транслируемый через поколения.

Сообразно с принципами марксистской гносеологии, довлеющей материалистическому пониманию истории, реальная практика человечества есть источник, основа и критерий истинности познания, понятого как всемирно-исторический процесс освоения мира человечеством. Опыт, о котором идет речь, – фиксированная, застывшая сторона практики: это все то, что отстоялось в форме универсальных знаний, умений и навыков, безусловно необходимых для осуществления собственно человеческой жизнедеятельности. В структуре деятельности опыт воплощает собой момент устойчивости, стабильности. Противоречивая природа практики, порождающей познание и в свою очередь зависящей от познания, рассмотрена выше. Здесь же речь идет об опыте – той форме, в которую практика отлита. Опыт – данность, хранящая возможность деяния. При этом имеется в виду не так называемый «внутренний опыт» – локковская фикция[15], а укорененные в практике разного порядка эмпирические и теоретические знания, умения и навыки. Будучи экзистентными по непосредственному воплощению – принадлежа всецело индивидуальному субъекту, – знания, умения и навыки в значительной части надиндивидуальны, «бытийственны», причастны трансцендентальному субъекту, – короче, сущностно социальны. Социальный характер носит не только содержание опыта, но и формы его трансляции – пример, показ и язык[16]. /94/

Если обратить внимание на большую часть получивших распространение в самое последнее время подходов к проблеме культуры, в которых от задач определения культуры не отмахиваются, а, напротив, рискуя впасть в занудливость, вновь и вновь пытаются решать их, легко заметить, что чаще всего в основу понимания культуры практически полагается самыми разными авторами в границах самых разнообразных подходов и воззрений именно опыт. Вот, к примеру, такой совершенно не расположенный к прокламируемой здесь экспериентности в понимании культуры автор, как М.А. Розов, пытаясь обосновать понимание культуры как совокупности передаваемых из поколения образцов, пишет:

«Социальные образцы, т.е. вся прошлая деятельность человечества, взятая в функции опыта, – это “генофонд” социума, это наши социальные “гены”, в которых зафиксированы как успехи, так и трагедии, как ошибки, так и прозрения за тысячи лет нашей истории. Частично этот опыт дошел до нас из прошлых эпох по волне эстафет, частично – благодаря языку и письменности, но и язык, и письменность имеют ту же природу, ибо эстафеты – это способ их бытия. Мы с первых шагов нашего социального существования начинаем впитывать этот многовековой опыт и только благодаря ему становимся людьми. А став ими, мы вновь транслируем этот опыт в видоизмененной и преобразованной форме для будущих поколений»[17].

Нетрудно заметить здесь и некритическое приятие метафорики и аналогий «суперорганицизма» в понимании культуры. Ценнее, однако, само обращение к образцам и опыту. Культурная традиция, ставящая формы трансляции культуры на одну доску с самой культурой, родилась не сегодня: вся семиотическая традиция /95/ рассмотрения культуры как особого рода языка в наши дни приобрела статус одной из теорий культуры наряду с другими. Точно так же и традиция рассматривать культуру как следствие подражания – а именно теория подражания без всяких оговорок воспроизводится в «розовом» паттернизме – эта традиция – одно из самых архаичных толкований культуры в духе психологизма, простое воспроизведение стародавних построений Габриэля Тарда.

Эпистемологически мощный довод в пользу признания важности категории «опыт» для культурологии состоит в том, что самые разные школы и течения в гуманитарных науках исходят из этого понятия, которому, надо признать, очень не повезло как в философии, так и в культурологии. Английские эмпирики, введшие в оборот это греческое слово, широко использовали его, хотя и приписывали ему целый ряд значений, так-таки точно его не определяя. В силу этого вплоть до конца XIX – начала XX вв. сохранилась путаница даже в общем квалифицировании этих мыслителей: их называли то эмпириками, то сенсуалистами. Тонкие историко-философские штудии Е.П. Никитина[18] обнажили нетождественность, содержательные различия концептуальных пар «эмпиризм – теоретизм» и «сенсуализм – рационализм». Приблизительно различие можно было бы в наших целях обозначить так: все чувственные данные – сенсорика, будучи материалом научного наблюдения, экспериментирования, первичной систематизации, не всегда преднамеренной, – становятся эмпирией. В немецкой философской традиции эмпирическое противопоставлено спекулятивному и интеллигибельному. Наконец, особенно усложнилась судьба понятия «опыт» к началу нашего столетия. Став стержневым понятием для представителей «второго позитивизма», опыт попал под огонь критики со стороны диалектиков-материалистов, и поскольку эта критика била в основном прямо в цель (эмпириокритики на самом деле – вольно или невольно – играли или становились жертвами игры с реальной /96/ многозначностью, неопределенностью слова «опыт»), сам этот термин был надолго скомпрометирован в глазах теоретиков марксизма. А так как в полном соответствии со своей доктриной, но в противоречии со здравым смыслом, многие из последователей В.И. Ленина склонны были делать прямые политические выводы из философских позиций, то есть применять истину за пределами применимости[19], одного признания прав гражданства за понятием «опыт» в философском лексиконе стало достаточно, чтобы навесить на философа ярлык эмпириокритика, то есть белогвардейца... или врага народа... или... Не повезло понятию опыт...

До сих пор я говорил здесь о тех концепциях и определениях культуры, в которых экспериентная или эмпирицистская установка была скрытой. Между тем даже в нашей литературе уже давно был впрямую поставлен вопрос о необходимости определять культуру через понятие опыт, содержание которого толкуется материалистически, из чего в свою очередь вытекает требование соотнести понятия «опыт» и «общественно-экономическая формация». Именно потому здесь самое время не только добрым словом помянуть, но и подробнее присмотреться к концепции подвергшегося невразумительной критике коллег В.А. Конева, которому в нашей стране принадлежит приоритет в истолковании культуры как опыта[20]. Признание заслуг не выводит, однако, из под огня критики, а, напротив, предполагает подлинно критическое отношение, в чем проявляется высшая из возможных в науке степеней уважения. Критика критике рознь: критик вправе, конечно, отнестись к критикуемому материалу пренебрежительно, и это не будет «неконструктивная» критика – если объект критики в самом деле заслуживает такого пренебрежения. Если ж нет – /97/ критика, оставаясь конструктивной, становится еще и творчески продуктивной: проблема переосмысливается вместе с критикуемым автором. Так вот, поставив первым в нашей литературе вопрос о том, как социально значимый опыт соотносится с конкретно-исторической ступенью в развитии общества, В.А. Конев оказался не в состоянии решить этот вопрос. Главным препятствием решению послужила теоретическая неясность для автора самого понятия «общественно-экономическая формация». Туманные представления о характере социально-экономического строя на древнем Востоке оказываются для автора отнюдь не безобидным делом, наталкивая на мысль, что понятие «культура» может служить основанием типологии обществ в рамках одной общественно-экономической формации:

«Феодализм народов Западной Европы и феодализм народов Востока – это одно и то же общество по своей социально-экономической природе, одна формация, но между этими обществами одного исторического типа есть и существенные различия, которые связаны прежде всего с различием культур»[21].

В этом характерном высказывании как в фокусе отражается главный порок всей нашей культурологии. Тенденция рассматривать культуру как абсолютно автономное явление в соединении с нечеткими представлениями о сущности, строении и процессах смены общественно-экономических формаций создают страшную теоретическую неразбериху и в итоге оставляют задачу построения теории культуры в области благих пожеланий. В данном случае специалисту совершенно ясно, что «феодализм народов Востока» – это азиатская формация, то есть как раз не феодализм, а политаризм. И, значит, различие культур закономерно вытекает из различий общественно-экономических формаций, что совершенно обесценивает всю аргументацию В.А. Конева: существенные различия между этими обществами могут быть описаны без обращения к различию культур. Ход рассуждений В.А. Конева ясен до банальности: соответственно трем видам деятельности, выделяемым не без влияния того, что язвительный /98/ М.А. Лифшиц назвал «бессистемным подходом» (материальному производству, общению и управлению), выделяется три «культуры» – материальная культура, культура общения и ... духовная культура, которая, выходит, соотнесена с функцией ... управления. При таких условиях понятно, что автору нечего противопоставить одиозной концепции первичности материальной культуры, и, таким образом, тест на рабочие качества теоретическое построение В.А. Конева не прошло: делать с этим понятием нечего, работать оно не может. Последующие работы В.А. Конева подтвердили этот вывод. Вот, например, высказывание о материальной культуре из более поздней статьи:

«Материальная культура общества – это характеристика системы производительных сил данного общества... Точка зрения теории культуры выделяет в материальном производстве специфичность, конкретность, порождаемую всей совокупностью условий жизни данного общества... Сфера материальной культуры детерминирует “социальное порождение” вещей и труда – как формируется способность человека к труду, его направленность, как осуществляется развитие предметного мира, чем обусловлен выбор в том веере возможностей развития, который предоставляет данная система производительных сил... Исследование сущности целостности и организованности содержательной стороны производства, закономерностей функционирования и развития материальной культуры состоит... в своеобразном отношении дополнительности к теоретическому изучению исторических форм организации производства... Культура общения определяется материальной культурой общества, но не непосредственно, а через экономический базис и социальную структуру общества»[22].

Итак, не детерминация опытом, а дополнение исследованием материальной культуры теоретического изучения производства – вот к чему призывает автор. Очевидно, что и понятие «опыт», и понятие материальной культуры становятся для исследователя не нужны, ибо кто же всерьез будет в состоянии воспользоваться для практических нужд исследования столь путаными рассуждениями. Предмет /99/ культуры теряется, что особенно хорошо заметно по замечанию о детерминированности культуры общения... материальной культурой. И опыт становится не нужен. Значит ли это, что порочна сама трактовка культуры как опыта? Нет.

В действительности общественно-экономическая формация и в традиционном марксизме, и в современных теоретических разработках не имеет ничего общего с «бессистемным подходом», зато на этом примере воочию становится видной связь теоретического взгляда на культуру с общей философской теорией – широко толкуемой гносеологией, включающей социальную теорию как органическую составную часть. При таком условии, несомненно, выяснится, что бессмысленны и бесплодны в первую очередь все те концепции, которые, стремясь видеть в культуре одновременно и базисное, и надстроечное явление, именно из этих характеристик выводят ее основополагающие свойства. С толку обычно сбивает здесь именно использование в практике – и прежде всего в производстве – опыта. Дело, однако, в том, что само по себе отнесение чего бы то ни было к базису или надстройке имеет смысл в пределах основного вопроса философии, взятого в полном объеме, то есть в масштабах проблемы свободы и необходимости. За пределами этого вопроса различие базиса и надстройки относительно. Это применительно к данному случаю означает прежде всего, что опыт, будучи составной частью практики, моментом производительных сил, – ибо люди в качестве производительной силы не могут не обладать опытом, и только вместе с ним выступают в качеств производительной силы, – остается надстроечным явлением. Теперь понятно, что в примитивной и много раз подвергавшейся уничтожающей критики точке зрения на культуру как совокупности продуктов деятельности – в продукционистской теории – была своя правда, свой момент истины. Дело ведь в том, что опыт – тоже продукт. И часто единственной формой фиксации этого специфического продукта – опыта – служат предметы так называемой материальной культуры. Однако в главном продукционистская теория остается грубо ошибочной: через материальную культуру социально значимый опыт деятельности только проявляет себя – он вовсе не выступает как социальная материя. Единственная социальная материя – производственные отношения. Они объективны, материальны, но не вещественны. /100/ Бедная наша философская мысль не может отрешиться от реистического – по самой сути вульгарного – понимания материи, исключающего материалистическое понимание истории. При всем том объективные и материальные производственные отношения находят воплощение в объективных конкретно-исторических действиях людей. Лишь в абстракции то и другое – базис и надстройка – можно разделить. Отсюда еще один вывод: этнологи и историки именно потому склонны к гипертрофии значения культуры в жизни общества, что еще и сейчас остается туманным вопрос о природе экономических отношений в докапиталистическом обществе, об определяющей роли экономики в этих социальных системах – короче, не создана экономическая теория докапиталистического общества. У исследователей не остается других средств опереться в понимании социальных процессов на что-то пусть уж не объективное, а интерсубъективное, кроме апелляции к языку, культуре и другим подобным социальным инсталлянтам – инвариантам социального процесса, устоям среди движения, консонансам средь диссонансов.

В связи с этим вырисовывается важная задача культурологии, столь же теоретически значимая, сколь и практически, можно сказать, утилитарно существенная – выделение в культуре того, что ошибочно было некогда к ней отнесено: потлач считался проявлением обрядовости, ритуальности, на деле будучи экономически, а не культурно обусловленным явлением[23].

В культуре много явлений, которые внешне выглядят как обусловленные традицией, обычаем, – одним словом, опытом. Если ограничиться феноменологически очевидными данными, придется слишком жестко ограничить рамки культурологии как науки и одновременно резко сузить ее задачи и возможности – она тогда окажется чем-то вроде вспомогательной дисциплины, от которой по мере развития науки отпадают все новые и новые области. В таком движении есть своя логика, и я еще попытаюсь проследить за тем, как эти процессы влияют на статус культурологического /101/ знания. Пока же стоит обратить внимание на то, что именно опыт лежит в основе процессов, которые обычно связывают с опосредованием воздействия производственных отношений, общественного бытия на общественное сознание. Призма, препятствие и форма, наполняемая влитыми в нее производственными отношениями, – вот те метафоры, символы (образы-идеи), метки-знаки, которыми описываются-обозначаются взаимные отношения общественного бытия и культуры. И, надо сказать, каждый из этих образов на самом деле ухватывает существенную сторону дела. Производственные отношения и вправду преломляются сквозь призму исторически конкретного социального опыта; вместе с тем эта масса опыта составляет в иных случаях преграду для установления, утверждения, торжества этих отношений; наконец, производственные отношения вдавливаются в ячеи социального опыта, приобретая определенные структурные черты последнего. Однако конкретнее представить эти основные и множество частных взаимосвязей данного порядка можно лишь при одном условии – если будет раскрыта структура самого этого опыта и механизмы ее взаимодействия с факторами первичной детерминации исторического пути человечества.


Примечания

1. Wagner R. The invention of culture. – Prentice-Hall, 1975. – P. 2.

2. Мерил Ф.Е., Элдридж Х.В. Личность и общество // Человек и социокультурная среда. – М., 1992. – С. 65.

3. Это то самое положение, которое в гегельянстве и марксизме было точно охарактеризовано как совпадение логического и исторического, так что историческое есть логическое, освобожденное от исторических случайностей.

4. См.: Cassirer E. Sprache und Mythe. Leipzig–В., 1925. S. 68-80 (Русск. пер.: Теория метафоры. – М., 1990. С. 33-43). И особенно сб.: Ortony A.(ed.). Metaphor and Thought, Camdridge–L., 1979 (Русск. пер. статьи Джорджа Миллера «Образы и модели, уподобления и метафоры» этого сб. см. там же, с. 236-283).

5. См.: Laland A. Vocabulaire technique et critique de la philosophie. – P., 1988. – P. 200.

6. У нас о них регулярно напоминает петербуржка #.#. Орнатская.

7. «Нет ничего менее определенного, чем слово – «культура», и нет ничего более обманчивого, чем прилагать его к целым векам и народам. Как мало культурных людей в культурном народе! И в каких чертах следует усматривать культурность? И способствует ли культура счастью людей? Счастью отдельных людей.., ибо может ли быть счастливо целое государство в то время, как члены его бедствуют..?» (Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. – М., 1977. – С. 6-7).

8. Гердер И.-Г. Идеи к философии истории человечества. – М.: Наука, 1977. – С. 601-602.

9. Кант И. Соч.: В 6-ти т. Т. 5. М., 1966. – С. 464. Русский перевод неточен; привожу этот текст по оригиналу «Kritik des Urteilskraft»: «Hervorbringung der Tauglichkeit eines vernunftigen Wesens zu beliebigen Zwecken uberhaupt, folglich in seiner Freiheit».

10. Там же.

11. К слову сказать, все еще очень живучих именно благодаря своей примитивности – стоит только вспомнить, что еще и сегодня бумага терпит туповато-сервильные рассуждения: культура бывает материальная и духовная, а поскольку «марксизм учит», что материя первична – материальная культура не в пример главнее духовной (См.: Арнольдов А.И. Марксистская концепция культуры и ее влияние на буржуазную теорию культурного прогресса // Философия и культура. – М., 1987. С. 294). Я еще покажу, где истоки этой живучести и до какой степени еще и сегодня опасна эта теоретическая мертвечина.

12. Семенов Ю.И. Предпосылки становления человеческого общества // История первобытного общества: Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. – М.: Наука, 1983. С. 230. См., напр.: Давидович В.Е., Жданов Ю.А. Сущность культуры. – Ростов н/Д.: Изд-во Рост. ун-та, 1979.

13. См., напр., Давидович В.Е., Жданов Ю.А. Сущность культуры. – Ростов н/Д.: Изд-во Рост. ун-та, 1979.

14. См. об этом, в частности: Schwartz Y. Experience et connaissance du travail. – P.: Editions sociales, 1988. – 907 p.

15. См.: Лекторский В.А. Субъект – объект – познание. – М.: Наука, 1980. – 358 с.

16. См.: Семенов Ю.И. Возникновение культуры и ее ранние формы // История культуры России. – М.: Знание, 1993. – С. 3-34.

17. Розов М.А. Прошлое как ценностъ // Путь. 1992. – № 1. – С. 143. Не очевидно ли: образец пишем, опыт – в уме! Аналогичны и другие подходы – прошу прощения, «однорозовые» теории культуры (Розов Н.С. Структура цивилизации и тенденции мирового развития. – Новосибирск, 1992), исходящие из «паттернизма», еще в 30-е годы прославленного Руфью Бенедикт (См.: Benedict R. Patterns of culture. – Boston: Houghton Mifflin Co., 1989).

18. См. его работы: Никитин Е.П. Природа обоснования: Субстратный анализ. – М.: Наука, 1981; он же. Исторические судьбы гносеологии // Философские исследования. – М., 1993. – № 1, и ссылки на другие труды в этих работах.

19. Справедливости ради следовало бы подчеркнуть, что к этому был склонен и сам В.И. Ленин, что, однако, в его случае не было ошибкой: такую позицию диктовала ему собственная практика политика и публициста, точно соответствовавшая условиям острой классовой борьбы в революционную эпоху.

20. Еще интереснее, что этот приоритет в отечественной культурологии В.А. Конева, по-видимому, простирается и на полагание образцов в основу здания культуры.

21. Конев В.А. Культура и общественно-экономическая формация: Культура как система хранения социального опыта // Методологические проблемы развитая науки и культуры / Межвуз. сб. – Куйбышев, 1976. – С. 125.

22. Конев В.А. К методологии построения теории культуры // Методологические проблемы науки и культуры: Культура и пути ее познания. – Куйбышев, 1979. – С. 25.

23. Семенов Ю.И. Экономическая этнология: Первобытное и раннее предклассовое общество // Материалы к серии «Народы и культуры». Вып. XX (Экономическая этнология). Кн. 1. Ч. 1. – М.: Ин-т этнологии и антропологии РАН, 1993. – С. 39.

Предыдущая | Содержание | Следующая

Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
Александр Воронский
За живой и мёртвой водой
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?