Следите за нашими новостями!
 
 
Наш сайт подключен к Orphus.
Если вы заметили опечатку, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
 


Старый новый взгляд. О книге Андрея Воронихина «Вера Николаевна Фигнер. Взгляд на женщину русских революций из XXI века»

В прошлом году издательство «Common place» выпустило биографию известной революционерки Веры Фигнер, написанную саратовским историком Андреем Воронихиным[1]. В её основу легла кандидатская диссертация Воронихина 1992 года «В.Н. Фигнер в русском освободительном движении (1873–1884 гг.)», защищённая в Саратовском государственном университете под научным руководством авторитетного специалиста по истории народничества, профессора Николая Троицкого.

Воронихин А.В. Вера Фигнер

Вообще в биографии Фигнер переплелись несколько тенденций. Воронихина можно отнести к заметной в масштабе страны саратовской «школе» изучения революционного движения, связанной не только с учениками Троицкого (в их числе, например, автор предисловия к книге Воронихина Юрий Степанов), но и с местной группой исследователей жизни и творчества Николая Чернышевского. Издание биографии Фигнер укрепило традиционный интерес «Common place» к истории народничества и продолжило заявленную на обложке книги серию «Старая школа» – в 2018 году в этой серии вышла биография Софьи Перовской от самого Николая Троицкого[2]. Биография Перовской была переизданием малотиражной работы, опубликованной в Саратове в 2014 году; и это ещё одна тенденция, к которой можно отнести биографию Фигнер, – тенденция к переизданию книг о народничестве и народниках: не так давно такую «новую жизнь» обрели биография Чернышевского от Адольфа Демченко, ранее выходившая в 1978–1994 годах[3], биография народовольца Степана Ширяева от Ольги Дмитриевой, переработанная из кандидатской диссертации 2008 года[4], сборник «Антология народничества» от Михаила Гефтера, подготовленный ещё в 1970-е[5].

Если не учитывать этот серьёзный фон, то биография Фигнер представляется хорошим научно-популярным изданием. Кропотливый труд Воронихина проявился в разнообразии приведённых источников – от корпуса всем известных мемуаров до неопубликованных писем, внимательном отношении к деталям биографии Фигнер – скажем, в самом начале повествования мы узнаём, когда же с точностью до дня родилась героиня (с. 52–53), сопоставлении противоречивых фактов и свидетельств современников – от изложения состава кружка «сепаратистов» в Саратовской губернии (с. 117–121) до разбора конфликта Веры Фигнер с руководством Общества политкаторжан (с. 304–315).

Но всё же хотелось бы не перечислять безусловные достоинства книги, а обратить внимание на те проблемы, которые не смог решить автор и которые не позволяют считать издание, по формулировкам других рецензентов, «капитальной монографией», которая «закрывает лакуну» в изучении деятельности Веры Фигнер[6].

* * *

Текст книги Воронихина содержит слишком много редакционных погрешностей, чтобы их можно было не заметить – вплоть до фразы о том, что «в советской историографии до последнего времени» не было специальных работ о процессе «14-ти» (с. 185), дословно совпадающей с соответствующим местом в тексте 1992 года[7]. Биография разделена на три крупные главы, каждая из которых – по неясным соображениям – обособлена выбивающимися из хронологии вставками. В конце первой главы, заканчивающейся на вступлении Веры Фигнер в «Землю и волю», Воронихин неожиданно обращает внимание на судебный приговор 1883 года (с. 125–126), а в начале третьей главы, где речь и должна идти об этом времени, приводит некролог 1942 года и пишет о «попытке беспристрастного исследования» в книге (с. 206–207), что скорее напоминает стиль предисловия или эпилога.

Знатоки истории народничества и судьбы Фигнер усмотрят в такой критике придирчивость. Но не столь эрудированные читатели биографии запутаются в неизвестных сюжетах и зададут не один вопрос «почему?», на который довольно большая по объёму книга Воронихина не даст исчерпывающего ответа. И это – претензия не к собранным автором фактам, а к компоновке и редакции цельного текста.

Как Вера Фигнер попала в саратовский кружок «сепаратистов»? Воронихин, рассказывая о её судьбе в 1875–1876 годах, увлекается интересной личной историей отношений Веры с мужем Алексеем Филипповым, безжалостно сокращая обстоятельства её жизни в Санкт-Петербурге и участия в Казанской демонстрации – ключевом для «Земли и воли» событии (с. 90–99). Далее по тексту в 1877 году Вера Фигнер как будто ничем не занималась, после чего весной 1878 года приехала в Саратов уже вместе с товарищами по кружку землевольцев-«сепаратистов» (с. 103). Но ведь обо всех отсутствующих событиях Воронихин ранее писал в своей же диссертации![8]

Каким было участие Веры Фигнер в террористической борьбе «Народной воли»? Нельзя упрекнуть автора в том, что он не упомянул об этом участии... сухим перечислением фактов в виде хроники на две страницы, где 1 марта посвящено всего одно предложение (с. 132–133). Конечно, всегда можно сослаться на её же воспоминания с примечанием «см. подробнее», но разве для этого пишутся биографии? И если кто-то считает, что избыточное цитирование мемуарной литературы упрощает текст или убивает в нём исследовательское зерно, приведу для примера фрагмент из биографии Софьи Перовской от Николая Троицкого о самом ключевом моменте подготовки первомартовского покушения, где даже косвенные упоминания Фигнер раскрывают её непосредственное участие в той истории:

«А на следующий день, 28-го февраля, в конспиративной квартире Веры Фигнер у Вознесенского моста в Петербурге (ныне: проспект Майорова, д. 25/78, кв. 3) Исполнительный комитет „Народной воли“ созвал экстренное заседание всех своих членов, которые оставались тогда ещё на свободе (кроме откомандированных по делам ИK из столицы). Собрались лишь 8–9 человек: В.Н. Фигнер, С.Л. Перовская, Н.Е. Суханов, М.Ф. Грачевский, М.Ф. Фроленко, Т.И. Лебедева, А.П. Kорба, Г.П. Исаев и, возможно, М.В. Ланганс. Некоторые историки называют ещё Л.А. Тихомирова, но это – ошибка. Сам Тихомиров свидетельствовал: „Я был в отъезде и приехал только 1 марта“.
На заседании обсуждался один вопрос. Его поставила Перовская: если завтра, в воскресенье 1 марта, ещё не будет заложена мина или царь не поедет в Манеж по малой Садовой, не действовать ли одними метательными снарядами? „Все присутствовавшие, – вспоминала Фигнер, – единогласно ответили: „Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать!“. Откладывать попытку цареубийства до следующего воскресенья в условиях, когда – после ареста Александра Михайлова, Kлеточникова и Желябова, – каждый день сулил народовольцам новые утраты, было бы опасно и неразумно»[9].

Связано ли сокращение «общеизвестных» фактов из революционной деятельности Веры Фигнер с желанием Воронихина уделить больше внимание второстепенным, но малоизученным темам? Было ли это решением издательства? Или смещение акцента с террористической борьбы позволило смелее утверждать о внутреннем несогласии Фигнер с революционным радикализмом? Вне зависимости от ответа на эти вопросы биография грешит конспективностью и не может быть полноценным жизнеописанием революционерки, поскольку избыточно требует от нас «смотреть подробнее» в других публикациях.

* * *

Юрий Степанов в предисловии «„Пути“ и „перепутья“ историка А.В. Воронихина» обрисовал его биографию, из которой видно, что после защиты диссертации Воронихин немного поменял не только научные интересы, но и исторические взгляды, поскольку стремился «отменить „приговор“ Александру III как мракобесу и реакционеру» (с. 14). В конце предисловия Степанов пожелал, чтобы от автора книги о Фигнер дождались и «книгу о её современнике – тринадцатом русском императоре Александре III Миротворце» (с. 17). Насколько с таким подходом, если он действительно присущ Воронихину, сочетается героизация фигуры Веры Фигнер, «своей подвижнической жизнью давшей пример беззаветного, нравственно безупречного служения народу» (с. 346), непонятно, но некоторая критика позиции народовольцев в книге всё же присутствует.

Речь идёт о категорической установке «Народной воли» довести до конца дело убийства Александра II на фоне обсуждения конституционных «лорис-меликовских» проектов в 1880–1881 годах. Воронихин справедливо обращает внимание на эту возможную альтернативу сложившемуся политическому кризису, а также на то, что «революционизировать крестьянство путём убийства императора» в принципе не вышло ни в одной стране в XIX веке. Среди аргументов в отповеди революционному нигилизму приводятся мнения философа-эмигранта первой половины XX века Георгия Федотова и политолога Андраника Миграняна (с. 139–143). Сопоставление с текстом диссертации показывает, что публицистический налёт, явно навеянный эпохой перестройки, без изменений перекочевал в опубликованную книгу именно оттуда[10].

Никто не забирает у автора право на осуждение революционного насилия и нигилизма – тем более, что такая позиция была характерна и для Веры Фигнер. Воронихин приводит следующие цитаты революционерки:

«...Насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеком, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает звериные инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды...» (с. 142–143).
«...Воссоздавая атмосферу лихорадочной подготовки революционеров к 1 марта, Фигнер в подстрочном примечании делает ещё одно неожиданное признание: „Революционные круги не имели связей в высших сферах, и личность наследника Александра II была совершенно неизвестна <...> Только послереволюционная литература осветила и отношение наследника престола к февральскому проекту так называемой лорис-меликовской конституции, и поведение его 8 марта уже как императора на заседании Совета Министров...“» (с. 139).

Эти выводы Фигнер – цитаты из её воспоминаний, созданных уже в XX веке. Можно ли говорить о том, что осознание тупика в радикальной конфронтации с самодержавием пришло к героине книги ещё тогда, в 1880–1881 годах, или же это следствие разгрома «Народной воли» и многолетнего тюремного заключения? Ответа у меня нет – но Воронихин даже не ставит такой вопрос, приводя воспоминания Фигнер без анализа времени и обстоятельств их написания, в которых она объясняла свой ретроспективный взгляд на первомартовскую проблему. Кажется, рецензент книги Григорий Кан всего лишь одной цитатой народовольца Д.Г. Петрова показал актуальное на то время отношение Фигнер к 1 марта лучше, чем её непосредственный биограф:

«...Судя по словам одесского народовольца Д.Г. Петрова, давшего 10–16 июля 1882 г. откровенные показания, Фигнер уже поздней весной 1881 г. критически отзывалась о совершившемся цареубийстве, „заявляя, что событие это не оправдало возлагавшихся на него надежд, не говоря уже о громадном уроне, который оно нанесло партии, произвело подавляющее впечатление и убило энергию в революционной молодёжи“»[11].

Субъективность мемуарного наследия не подвергается сомнению и в приведённой выше цитате («Революционные круги не имели связей в высших сферах...»), взятой из подстрочного примечания в «Запечатленном труде». Между тем в 1922 году, в его публикации от издательства «Задруга», этого примечания ещё нет[12]. Оно появляется в 1928 году в полном собрании сочинений Фигнер от Издательства политкаторжан[13]. Фигнер отметила, что эти примечания вызваны «указанием рецензентов»[14], и сама отсылка к «послереволюционной литературе» (как и весь текст примечания?) вполне могла быть предложена скрупулёзными редакторами издательства. В таком случае это вовсе не имело отношения к эволюции взглядов Фигнер и было следствием общественно-политической переоценки народовольчества в конце 1920-х годов.

* * *

Для Воронихина не характерен боевой полемический стиль Троицкого. Как ни странно, Троицкий умел применять этот довольно дерзкий и порой вызывающий отторжение стиль для актуализации своей позиции. Словно рьяный адвокат, он защищал героев-революционеров от любого посягательства на их репутацию, и, хотя его оппонентов вряд ли можно было переубедить таким способом, позиция автора громко звучала на страницах журналов и книг, оставаясь в памяти историков и читателей.

Возможно, рьяная полемика помогла бы книге Воронихина выстроить яркий образ Веры Фигнер там, где этому мешали редакционные огрехи и конспективный стиль изложения. Но, к сожалению, редкий дискуссионный элемент здесь тоже хромает, и, поскольку неосознанно автор биографии Фигнер вступил в спор со мной, остановлюсь на этом моменте подробнее.

Обращаясь к истории заключения Веры Фигнер в Шлиссельбургской крепости, Воронихин критично отозвался о публикации воспоминаний жандармского ротмистра Владимира Парфёнова, «завхоза» Шлиссельбургской тюрьмы в 1902–1905 годах. Публикация была подготовлена архивным специалистом Анной Лаврёновой для интернет-журнала VATNIKSTAN, где я был выпускающим редактором, и статье – с моего одобрения – было дано ироничное название «Быт „государевых дачников“ в Шлиссельбургской крепости». По мнению Воронихина, так мог поступить «только легкомысленный человек» и такое название извиняет разве что «молодость, которой свойственна лёгкость мысли» (с. 227–228). Справедливость выводов о личности незнакомого человека на основании одной формулировки заголовка, которая и вовсе могла принадлежать кому-то из редакции (что является обычной практикой в медиа), оставим на совести автора.

Знакомство с мемуарами Парфёнова, тем не менее, показывает, что тот действительно описал условия содержания заключённых практически «дачными», поскольку застал период значительного послабления этих условий. Ирония в названии не отражала вывода публикатора или выпускающего редактора, а должна была заострить внимание читателей на оценке автора источника; кроме заголовка и трёх вступительных предложений, никакого дополнительного комментария, выдающего в сотрудниках журнала «молодость» и «лёгкость мысли», в публикации не было[15]. Более того, вслед за Парфёновым осенью 2018 года в том же журнале был опубликован фрагмент из «Запечатленного труда» Веры Фигнер, где в редакционном предисловии я отметил разницу в тюремных условиях в 1880-е и в 1900-е годы[16]. Воронихин эту разницу будто и не заметил, приведя в качестве аргумента в споре о начале XX века подробности содержания в Шлиссельбурге... в 1884–1889 годах (с. 228).

При этом несколькими страницами ранее он же – словами Фигнер – описывал жизнь в Шлиссельбургской тюрьме в конце 1890-х годов, которая после долгих лет коллективного сопротивления узников-революционеров серьёзно улучшилась.

«„В тюрьме, в пределах нашей ограды, мы были господами положения, – вспоминала об этом времени заключения В.Н. Фигнер. – Если в тюремном здании раздавался шум голосов, крик и подчас брань, они исходили не от тюремного начальства, но от того или другого заключённого, особенно несдержанного и раздражительного. Не смотритель кричал – на него кричали...“ И далее она подводит впечатляющий итог многолетнего противостояния политзаключённых с тюремной администрацией и Департаментом полиции. „Итак, всё, что своими силами и силой времени можно было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завоёвано и получено... К 1900-м годам высшие власти в Петербурге как будто забыли, что в 39 верстах от них в крепости содержатся важные государственные преступники...“» (с. 218–219).

Таким образом, сама дискуссия об изменении условий содержания в Шлиссельбургской тюрьме к началу XX века в сторону «дачных» – пусть Воронихина и задела журналистская вольность такой формулировки – представляется бессмысленной и неуместной.

* * *

Биография Фигнер имеет подзаголовок «Взгляд на женщину русских революций из XXI века». Фраза «женщина русских революций», возможно, заимствована из малоизвестной статьи самой Веры Фигнер «Женщина в русской революции» и впоследствии стала использоваться для характеристики революционерки – например, в статье архивиста ЦГАЛИ (РГАЛИ) Юрия Красовского «Женщина русской революции (Литературные и психологические аспекты архива Веры Фигнер)»[17]. Оправдано ли такое название для биографии Фигнер? Её причастность к непосредственным русским революциям начала XX века была минимальной, а типичность, образцовость её фигуры для революционного движения эпохи народничества или для «прекрасной половины» этого движения не рассматривается Воронихиным как проблема. Об авторитете Фигнер и популярности её личности сказано много, но достаточно ли это для столь ответственной характеристики, как «женщина русских революций»?

Впрочем, более спорным элементом заявленного названия – а значит, и темы книги – является «взгляд из XXI века». За исключением нечастых упоминаний современной литературы, ничего в биографии Фигнер не намекает на современный взгляд. Эта книга, во многом переработанная из кандидатской диссертации 1990-х годов, является частью «историографии реабилитации». Такое определение можно дать совокупности современной литературы о народничестве, вскользь упомянутой в начале рецензии. Такая литература:
а) опирается в основном на уже введённые в научный оборот источники и историографию;
б) во многом повторяет исследовательские выводы последней трети XX века, а периодически является прямым переизданием работ того времени;
в) благосклонно и положительно относится к личностям и деятельности революционеров-народников, делает акцент на этической стороне революционной традиции, биографиях выдающихся людей, мемуарном наследии.

Ничего плохого в «историографии реабилитации» нет. За её поддержку можно поблагодарить и Андрея Воронихина, и издательство «Common place». Популярность таких изданий намекает на переоценку отрицания социалистической традиции в постсоветской России, запрос на знание об огромном пласте отечественной истории, который после крушения коммунизма был выброшен за борт как неактуальный. Но, если сравнить книгу Воронихина с изданной ранее биографией Перовской, можно заметить, как ей не хватает непосредственности и публицистической яркости в желании «реабилитировать» личность Веры Фигнер.

Тем же, кто уже знаком с историей «Народной воли» и особенно воспоминаниями Фигнер, книга Воронихина не даст почти ничего нового. А те, кто прохладно и скептически относятся к рассуждениям об «этике» революционеров-подпольщиков, и вовсе пройдут мимо подобного издания. Говорит ли это об исчерпанности «историографии реабилитации», необходимости совершить какой-то качественный рывок в изучении народничества? Пожалуй, да. Но в случае биографии Фигнер этот долгожданный XXI век пока не наступил.



По этой теме читайте также:


Примечания

1. Воронихин А.В. Вера Николаевна Фигнер. Взгляд на женщину русских революций из XXI века. М.; Саратов: Common place, 2020. Далее ссылки на издание даются в круглых скобках в тексте рецензии.

2. Троицкий Н.А. Софья Львовна Перовская. Жизнь. Личность. Судьба. М.; Саратов: Common place, 2018.

3. Демченко А.А. Н.Г. Чернышевский. Научная биография (1828–1858). М.; СПб.: Петроглиф, 2015; Демченко А.А. Н.Г. Чернышевский. Научная биография (1859–1889). М.: Политическая энциклопедия, 2019.

4. Дмитриева О.Н. Народоволец Степан Григорьевич Ширяев. Саратов: Амирит, 2017.

5. Гефтер М.Я. Антология народничества. СПб.: Нестор-История, 2020.

6. Кан Г.С. Вера Фигнер: известная и неизвестная // Российская история. 2021. № 2. C. 214; Напреенко И. Венера русской революции и ее враги: книги недели // Горький Медиа. 25.09.2020. URL: https://gorky.media/reviews/venera-russkoj-revolyutsii-i-ee-vragi-knigi-nedeli/ (дата обращения: 05.06.2021).

7. Воронихин А.В. В.Н. Фигнер в русском освободительном движении (1873–1884 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Саратов, 1992. С. 166.

8. Там же. С. 77–87.

9. Троицкий Н.А. Указ. соч. С. 365–366.

10. Воронихин А.В. В.Н. Фигнер в русском освободительном движении... С. 118–123.

11. Кан Г.С. Указ. соч. С. 216.

12. Фигнер В. Запечатленный труд. Часть первая. М.: Задруга, 1922. С. 206.

13. Фигнер В.Н. Полное собрание сочинений. В 6 т. Т. 1: Запечатленный труд. Часть первая. М.: Изд-во политкаторжан, 1928. С. 244.

14. Там же. С. 12.

15. Лаврёнова А. Быт «государевых дачников» в Шлиссельбургской крепости // VATNIKSTAN. 28.09.2018. URL: https://vatnikstan.ru/archive/shlisselburg/ (дата обращения: 06.06.2021).

16. Кириллов В. Когда часы жизни остановились // VATNIKSTAN. 11.10.2018. URL: https://vatnikstan.ru/archive/shlisselburg_figner/ (дата обращения: 06.06.2021).

17. Красовский Ю.А. Женщина русской революции (Литературные и психологические аспекты архива Веры Фигнер) // Встречи с прошлым. Сборник материалов Центрального государственного архива литературы и искусства СССР. Вып. 4. М.: Советская Россия, 1982. С. 348–383.

Имя
Email
Отзыв
 
Спецпроекты
Варлам Шаламов
Хиросима
 
 
«Валерий Легасов: Высвечено Чернобылем. История Чернобыльской катастрофы в записях академика Легасова и современной интерпретации» (М.: АСТ, 2020)
Александр Воронский
«За живой и мёртвой водой»
«“Закон сопротивления распаду”». Сборник шаламовской конференции — 2017
 
 
Кто нужен «Скепсису»?